Эфир

Из воспоминаний Ричарда Амброуза, 1979 год Лили частенько вела себя странно. Бывало, она подходила к Ричарду, обхватывала пальцами его подбородок и поворачивала к себе. — Мамочка любит тебя, моя певчая птичка, — говорила она. Или: — Ты будешь вершить великие дела. — Жду не дождусь, когда мы с тобой встретимся, Орхидея. — В мире не будет никого, равного тебе по силе, мой цветочек. В такие моменты Ричард становился вялым, мысли его старательно игнорировали реальность. Он видел движения губ Лили, слышал слетавшие с них слова, понимал их смысл, осознавал, что обращаются не к нему, а к ещё не рожденному ребенку, но как будто бы не воспринимал этого. Выпадал из реальности на те секунды, которые требовались на произношение этих фраз, а потом просто возвращался к делу, от которого его отвлекли. Обычно это состояние быстро проходило, но один раз продлилось очень долго. Лили села рядом с ним на постели как-то вечером и продемонстрировала квадратную книгу с красивыми золотыми буквами на ней. — Орхидея, я написала для тебя сказку, — сказала она, поглаживая Ричарда по волосам. — Она называется "Томми и Сахарный Морок". Лили открыла книжку. Оказалось, что она трёхмерная: над страницами возвысилось картонное здание и ворота перед ним с кованой надписью "Приют Вула". — Жил да был на свете сиротка по имени Томми. Лили потянула за беленькую бумажку, вылезающую из-за забора, и вытащила оттуда фигурку маленького бледного мальчика. Он был одет в форму приюта: рубашку, толстый шерстяной пиджак, шортики по колено и длинные носки, которые приходилось пристёгивать к специальным подтяжкам, чтобы те не сползали. Мальчик был очень красив. — Однажды он почувствовал, как внутри него от темечка к сердцу, а затем к кончикам пальцев струится сила. Томми был необычным мальчиком. Он умел делать необычные вещи. То, чего другие дети не могут. Он умел двигать предметы, не прикасаясь к ним, — картонные камешки под ногами мальчика начали подпрыгивать. — Мог разговаривать со змеями, — змейка появилась из-за спины мальчика и зашипела что-то ему на ухо. — Мог заставить животных слушаться его без всякой дрессировки, — пробегавшая мимо дворняжка распласталась перед ним и перевернулась животом кверху. Где-то на задворках сознания Ричард осознавал, что Лили уже не дёргает за белые прямоугольнички, бумага двигается и видоизменяется сама, безо всякого воздействия. Но он просто слушал и внимательно смотрел на книгу, находясь будто бы в полудрёме. — А ещё он мог сделать плохо тем, кто был жесток с ним. Причинять им боль, если хотел, — из-за забора выглядывали испуганные лица подопечных приюта и работающих там воспитательниц. Лили говорила это с таким восторгом, что можно было подумать, будто ей нравятся маленькие садисты. — Томми считал себя странным, пока не встретил старика. Старик сказал, что есть и другие дети, похожие на него. Дети с магическими способностями. Волшебники. Лили перевернула страницу. Там была комнатка мальчика с кроватью, столом и шкафом. Старик и мальчик сидели друг напротив друга. — Чтобы доказать, что это не ложь, пожилой волшебник поджёг шкаф с помощью своей магии. Там были вещи мальчика, и Томми испугался. Но вещи внутри оказались нетронуты. Эти вещи мальчик забрал у других с помощью своей силы, потому что, будучи сироткой, иным способом сделать что-то своим он не мог. И старик показал, что тот, кто сильнее, может в один миг забрать у Томми то, что досталось ему с трудом. Это был хороший урок. На следующей странице не было объёмных фигур, но лежал пухлый конверт из желтоватой бумаги. Адрес и имя получателя были написаны переливчатыми зелёными чернилами. — Хогвартс — лучшая школа волшебства на свете. Её будущие ученики получают вот такие пригласительные письма, — женщина вскрыла конверт и вытащила содержимое. — Здесь есть приветствие и список того, что понадобится для обучения. А купить это всё можно в Косом переулке. Заходят в него через "Дырявый котёл", — в руках Лили растянула карту Лондона, где красным кружочком было отмечено местоположение нужного заведения. Из следующей страницы выросла упомянутая забегаловка. Томми шагнул за дверь, и Ричард увидел внутреннюю обстановку, хотя Лили не трогала страницы. Бумага менялась сама по себе. Бармен вывел ребёнка из другой двери во внутренний дворик и стукнул волшебной палочкой по нескольким кирпичам. Стена разъехалась в стороны, открыв вид на запруженную разномастными людьми улочку с забавными одно- и двухэтажными зданиями, где продавались палочки, мётлы, совы и котлы. Дальше в книжке был вокзал. — Купив всё необходимое, Томми был готов к школе. Но в неё ещё нужно было приехать. Для этого он отправился на вокзал Кингс-кросс и нашёл платформу девять и три четверти. Чтобы попасть на неё, нужно вбежать в кирпичную кладку одной из подпорок. Томми из книжки пересёк стенку, и вокзал видоизменился. Стало темнее, клубы пара окутывали людей. Повсюду сновали кошки и ухали совы. На рельсах стоял красивый поезд под названием Хогвартс-экспресс. — И вот, после долгой поездки, Томми прибыл в школу. Лили перевернула страницу. Из книжки вырос огромный замок с кучей башен и башенок, с оранжереей и стадионом. С одной стороны раскинулся густой тёмный лес, а с другой — огромное озеро. — Мальчик очутился в другом мире с другими правилами. В школе было четыре факультета. Гриффиндор для самых храбрых, Когтевран для самых умных, Слизерин для самых хитрых и Хаффлпафф для тех, кто не поддаётся классификации. На следующей странице мальчик сидел на табуретке, а на голове у него раскачивалась шляпа, чьи складки были похожи на глаза и рот. — Распределяющая Шляпа отправила Томми на Слизерин, что ему очень подходило. Но оказалось, что там учились потомки знатных семей волшебников, и их происхождение было признаком превосходства. Томми был сиротой, не знал своих родителей и очень этого застеснялся. Поэтому он старался быть лучшим во всём, что он изучал. У него был талант к магическим наукам. Это видели и профессора, и сокурсники. Люди тянулись к нему: его красоте, его умениям, его знаниям. Но однажды... Лили перевернула страницу с гораздо большим оживлением, чем предыдущие. Над страницей перед Томми клубилась розовая сахарная вата, свёрнутая в спираль. Формой она напоминала галактику. — Однажды, когда Томми уже знал, что в его венах течёт кровь великого основателя школы, он познакомился с Сахарным Мороком. Морок знал своих родителей, но они не были магами, поэтому Томми решил, что его новый знакомый ничтожен. Морок обиделся и забрал у мальчика все его игрушки. Томми долго страдал от одиночества, но в конце концов он начал играть с Мороком. Новый друг находил эти игры весьма забавными. Томми и Морок находились посреди толпы людей в чёрных балахонах, и он крепко прижимал к себе пушистое спиралевидное облачко. — И жили они вечно и счастливо, — история подошла к концу довольно резко. — И не умерли ни в один из дней. Сколько потом Ричард ни пытался найти эту необычную книжку с движущимися фигурками, так и не смог. Этот Томми казался ему знакомым, и мужчина хотел разглядеть его лицо, находясь в ясном уме и твёрдой памяти. Рядом с Лили он становился рассеянным. Их семейные дела шли в гору. Лили наконец-то согласилась зарегистрировать их отношения, только без шикарного торжества. Они расписались и теперь считались официально женатой парой. Позже Ричарда пригласили выступить с речью о благотворительности в другом городе. Лили решила составить ему компанию, ведь ехать четыре часа по безлюдным дорогам скучно. Подходил к концу седьмой месяц её беспроблемной беременности, да и погодка выдалась чудесной, поэтому Ричард ничего не имел против. Когда они сели в машину, Лили установила на приборной панели камеру и сразу же переключила её в режим записи. — Зачем это? — поинтересовался Ричард. — Уверена, ты захочешь показать кому-нибудь ещё, как мы провели время, — в глазах у Лили плясали чертята, она явно была в предвкушении. — Не хочу делиться нашими чудесными мгновениями с кем-либо, — игриво ответил он, чмокнув её в висок. Когда они тронулись, Лили достала двухлитровую бутыль с желтоватой пахучей жидкостью и пакетик с мокрыми листьями, источавшими такой же запах. На немой вопрос Ричарда она ответила: — Это lavrushka, — в её голосе проскочил грубый акцент. — Благодаря ней у Орхидеи будет отменное здоровье и чудесный голосок. Ричард решил, что это какие-то полезные травки. На протяжении двух часов Лили заливала в себя напиток и запихивала в рот листья, старательно их пережёвывая и глотая. А потом, в одно мгновение, ей стало плохо. Лили прикрыла рукой рот, когда её щёки раздулись, а потом сглотнула. Её тошнило. Дыхание стало неглубоким и ритмичным. Она ухватилась за живот. — Риччи, я рожаю, — объявила она, заставив Ричарда остановить машину. — Ещё не подошёл срок, — заметил Ричард и сразу разволновался. — Преждевременные роды, — пояснила Лили, устраиваясь на задних сидениях. — А теперь, Риччи, я хочу, чтобы ты стал максимально спокойным. Её слова мгновенно возымели эффект. Начавшаяся было дрожь во всём теле унялась, в голове у Ричарда прояснилось. Его возлюбленная рожала прежде срока, на седьмом месяце. Вдали от цивилизации, больниц или полицейских патрулей. Посреди пустой магистрали. Но единственная мысль, которая лениво проплывала в его голове после слов Лили, была: "Ну и что?" Ситуация была аховой, но Ричарду стало всё равно. Будто они сидели сонные за завтраком у себя дома, и никакой опасности над ними не нависало. — Нужно сделать кесарево, Риччи. Возьми нож в бардачке. Ричард послушно открыл крышку на панели и взял оттуда обычный кухонный нож. Он даже не знал, что везёт подобное. Он понимал, что ему придётся сделать, понимал, что должными навыками не обладает, понимал, насколько это была опасная затея. Но он продолжал мысленно пожимать плечами и думать: "Ну и что?" — Нужна анестезия, — произнёс он будничным тоном, склонившись над любимой, задравшей блузу. — Не думай об этом, я не буду чувствовать боли. Тебе нужно сделать достаточно глубокий надрез. Разрезать жир, брюшную мышцу и матку. Но не слишком глубоко, чтобы не тронуть ребёнка. Делай это уверенно и ничего не бойся. — Но ты умрёшь. — Это не имеет значения. Главное, чтобы ребёнок увидел свет, остальное не важно. Ричард неуверенно завис, занеся нож над животом любимой. Он чувствовал внутренний порыв, какой-то неестественный, синтетический, но невыносимо сильный, согласно которому должен был сделать этот надрез и вытащить ребёнка, но страх потерять Лили был сильнее. Она вздохнула. — Забудь о концепции смерти. Смерть — это иллюзия. Его это вполне убедило. Острое лезвие, повинуясь его сильным рукам, легко вошло в пузо женщины, а вот проделать им разрез оказалось сложнее. Лили смотрела на то, как её вспарывают, со спокойствием буддийского монаха. Ей не было ни больно, ни страшно. Расширив рану, Ричард запустил руки в тёплое чрево женщины, которую любил. С чавкающим звуком он вынул оттуда громадный комок — полупрозрачную обляпанную кровью плёнку, в которой замер плод. — Лопни пузырь, — сказала Лили, задыхаясь. Её грудь вздымалась всё чаще. Боль наконец дала о себе знать и наплывала на неё волнами. — Она не дышит, — равнодушно сообщил Ричард, сняв с ребёнка плёнку. Не глядя, он положил малышку на переднее сиденье. Он знал, что отсутствие дыхания — это признак чего-то особенного, какого-то определённого состояния, очень важного. Что-то подсказывало Ричарду, что его возлюбленная близка к такому же состоянию, но как оно называлось? Он забыл. Счёл это чьей-то больной фантазией. По щекам Лили потекли слёзы. — Не надо меня лечить. Пламень, спаси ребёнка, прошу, — жалостливо взмолилась она, глядя в пустоту над сидением. — Ты ведь всё равно переродишься в новое существо после моей смерти... "О какой смерти она говорит?" — лениво подумал Ричард. — "Это же иллюзия". — Молю тебя, птичка моя. Она ведь невинное дитя, она не заслужила смерти прежде жизни. Пламень, ты ведь воплощение добра... Смилуйся. Ричард мог поклясться, что в машине на мгновение стало очень жарко даже для лета. Лили вытянула шею, глядя на переднее сидение, где лежала малышка. Женщина загадочно улыбалась. А потом... потом раздался детский плач. Самый мелодичный плач на свете. Лили сжала кулак и вскинула его в победном жесте. В течение минуты Ричард равнодушно слушал её хриплый лающий смех. А потом... — Kak ze bol'no, — произнесла она и умерла. В этот момент что-то изменилось. Изменилось в ней, в нём, в окружающей обстановке. Изменилось во всём мире. Реальность подёрнулась рябью и вскрылась, словно гнойный нарыв. День не был таким уж солнечным. Оказалось, что мир полон пыли и грязи, и цвета его тусклы. И Лили изменилась: её левая рука, на которой он всегда видел татуировку — напоминание о её бывшем, — всё её предплечье почернело, превратившись в неприятную глазу угольную твердь. Чернота поднималась и по плечу, плавно перетекая в огромные волдыри — надутые или уже лопнувшие. У шеи кожа становилась гладкой, но была покрасневшей, как после ожога кипятком. А правая рука... всё её предплечье вместе с кистью было металлическим! Словно кто-то приварил чуть ниже локтя протез, идеально повторяющий контуры настоящей конечности. Но самое важное и самое печальное изменение заключалось в том, что смерть существовала. Ричард не понимал, как он вообще мог хоть на секунду поверить, что смерть — конец для всех и каждого — иллюзорна? Его возлюбленная Лили была мертва. Ричард всхлипнул и захлебнулся в слезах, подступивших сразу после осознания. Он закрыл лицо окровавленными ладонями и закричал, закричал страшно и отчаянно, не имея иной возможности выразить охватившую его душу боль. Он убил её собственными руками. Отняв ладони от лица, он вновь упёрся взглядом в красную расщелину, уродующую тело Лили. Она умерла из-за раны. Но Ричарду не пришлось бы разрезать любимую, не будь ребёнка... Это Орхидея убила Лили. Ричарду не справиться с этой ситуацией самостоятельно. Срыв был близок, и ему нужна была помощь. Всё ещё заливаясь слезами, мужчина сел за руль и под красивую трель, издаваемую новорожденной, поехал вперёд, чтобы найти кого-нибудь, кто возьмёт ситуацию под контроль. Таким его и увидел полицейский патруль: с кровавыми отпечатками рук на лице, смазанными слезами и соплями, в красной от крови парадной рубашке. — Сэр, выйдите из машины! Полицейский навёл на него пистолет, как только увидел мёртвую женщину на заднем сидении. Ричард не сопротивлялся. Открыв дверь, он вывалился из машины безвольным мешком и встал перед представителем закона на четвереньки. — Она умерлаааа, — прокричал он, пуская на асфальт подкрашенную розовым слюну из растянутого от плача рта. — Умерлааа! Из машины доносился свист и чириканье, сплетающиеся в причудливую мелодию. Услышав её, полицейский неожиданно для себя смягчился. Он видел, что мужчина не в себе и не проявляет агрессии, поэтому убрал пистолет в кобуру и заглянул в машину. Ребёнок на вид был здоров, пусть и рождён только что, весь в ошмётках материнского чрева, из которого он появился. Почему-то был присыпан пеплом, почерневшим от влажности и частично превратившимся в грязь. Именно малыш издавал приятные уху звуки. У мёртвой женщины, развалившейся на заднем сидении, был вскрыт низ живота. Её лицо, застывшее после смерти, выражало неподдельный восторг. Не с таким умирают от адской боли. На всякий случай мужчина проверил её пульс. Отсутствовал. Нож, которым её разрезали, валялся рядом, на коврике. Полицейский высунулся из машины, подхватив на руки склизкую малышку. Задержанный мужчина валялся на асфальте, обнимая колени. Напарник только-только вылез из полицейской машины. — Что там? — небрежно крикнул он, привыкший, что в этой глухомани не происходит ничего серьёзного. — Звони диспетчеру, нужна скорая и подкрепление.

***

Ричарда задержали по подозрению в убийстве. Давая показания, он плакал, как маленький мальчик, пытаясь донести до них, что любил Лили и не хотел её убивать, просто она что-то говорила ему, и он настолько успокоился, что забыл о том, что люди вообще могут умереть. Звучало, словно какой-то бред, ровно до тех пор, пока Ричард не вспомнил о камере. — Она сказала... она сказала, что я захочу показать запись этой поездки другим... Она поставила камеру и всё сняла. На приборной панели. Камера. Там она стоит. Запись на плёнке была странной. Всю дорогу покойная жевала листья и пила отвар из них. Проводивший вскрытие патологоанатом определил в крови наличие слабого токсина. Лавровый лист — вот что она ела. Употребляемая в больших количествах приправа могла вызвать отравление, а у беременных — выкидыш[1]. Сначала Ричард с Лили болтали о чём-то обыденном, простой разговор женатиков. А когда начались потуги, женщина вела себя странно. По словам врача она должна была испытывать сильную боль и терять сознание, но держалась она бодрячком. Её хрипловатый спокойный голос зачаровывал. Ричард на плёнке, не успев впасть в панику, повиновался её словам. Спокойный, как удав, он резал любимую на живую, подбадриваемый ею же, а Лили и глазом не повела. В момент, когда она говорила, что смерть — это иллюзия, полицейские поймали себя на том, что рассматривают эту версию, как весьма достойную внимания. Всё, что говорила Лили, вызывало абсолютное доверие и побуждало к действию. Дальше — больше. Лили И. Уайти не существовало. Ричард не знал расшифровку среднего имени и не мог сказать точно, сколько ей лет. Помнил только её шутку про сорок восемь, а настоящего возраста она так и не назвала. Её идеальный британский акцент не вызывал сомнений в её происхождении, и тем не менее... Полицейские искали данные о Лили, указав диапазон возрастов от девятнадцати до тридцати, но ничего. Ричард вспомнил про то, что раньше Лили жила в Литтл Хэнглтоне в доме, похожем на их нынешний, между двух холмов. Запрос в местный участок не дал какой-либо значимой информации: дом действительно существовал, но им давно никто не владел. Местные иногда жаловались на то, что там собираются какие-то сектанты. В запрошенных документах на нынешний дом, которыми когда-то занимался Джон — риэлтор с безупречной репутацией, — фигурировало лишь имя Ричарда. Документы были составлены безукоризненно, по всем правилам, на них стояла его подпись. Дом и остальное движимое и недвижимое имущество Лили формально принадлежало ему. Джон так и не смог сказать, как так получилось. Он был уверен, что оформлял дом на Лили, но теперь, думая об этом, не мог вспомнить, видел ли вообще её документы. Впрочем, присутствия Ричарда он тоже не помнил. Как и сам Ричард. Продержав Ричарда в заключении несколько дней, его отпустили. Он прошёл консультацию у психиатра, который, просмотрев видеозапись, дал заключение: Ричард действовал в состоянии аффекта и теперь не представляет опасности для окружающих. Всем, занятым этим делом, было очевидно, что Лили намеренно отравила себя, пусть по неизвестным причинам. А так как теперь Ричард был единственным родственником новорожденной девочки, это смягчило его наказание до общественных работ. Ричард выплакивал свою боль, пока находился под стражей, и в клинику, где в перинатальном отделении находилась их с Лили дочь, пришёл опустошённым. Апатично, краем уха, он слушал заключение педиатра о том, что девочка здорова и не требует особого ухода. Ричард пришёл в себя, только когда услышал нечто странное. — Как хорошо, что ребёнка вынашивали все положенные девять месяцев. Иногда матери на фоне гормонального сдвига творят что-то странное, но на девочке это не отразилось. Мне говорили, что вы сами провели кесарево. Похоже, у вас талант к хирургии, потому что без опыта была высока вероятность навредить ребёнку, но нет, эта девочка — самый здоровый младенчик из всех, что сейчас здесь лежат. У неё чудесный голос, вечно что-то напевает, совсем как птичка... — без пауз лепетала женщина. — Девять месяцев? — глухо повторил Ричард. — Да, весь срок, большая удача. Вашей жене стоило ходить на консультации. Может, удалось бы избежать срыва. Я вам сочувствую. — Но мы знакомы всего семь... Медицинская работница сначала не поняла, о чём речь, но потом прозрела. — Оу... извините, я не хотела... Малышка так похожа на вас, я и не подумала... — Мы с женой похожи друг на друга, — печально объяснил Ричард. Ребёнок был не от него? Тогда к чему был весь этот спектакль с сокрытием беременности и провоцированием его на истерики? Педиатр смотрела на него весьма обеспокоенно. — Слушайте, мистер Амброуз, вы можете отказаться от ребёнка законным путём. Маленького и здорового малыша быстро заберёт хорошая семья, не имеющая возможности зачать самостоятельно, она не останется одинокой. — Я... — у него даже не было сил думать о предательстве Лили. — Я могу решить завтра? Я оплачу дополнительный день... Здесь ей всё равно лучше будет, я даже не в курсе, что с детьми делать. Я... ни к чему из этого не был готов. — Идите. Выспитесь и приходите завтра с ясной головой. Это трудное решение, тем более вы недавно испытали такой стресс. Отдохните. Ричард заказал такси — сам не мог вести эту проклятую тачку. Их дом... тоже изменился. Цветы, которыми мог похвастаться устроенный Лили сад, отсутствовали. Они не завяли, заброшенные на несколько дней, они просто исчезли. Будто никогда и не росли здесь. Там, где раньше красовались шикарные кусты, сейчас была лишь низкая неухоженная травка. А замок... да, он выглядел лучше, чем до въезда Лили. Никаких выбитых окон, все створки на месте, двери заменены на современные. Но от величия, которое придавало ему присутствие Лили, не осталось и следа. Это был просто потрёпанный временем замок, который пытались реанимировать, но не смогли. Внутри стояла та же мебель, стены были обиты теми же материалами, но интерьер лишился ранее присущего ему блеска и глянца. Теперь это был просто дом. Унылый и пустой. Было и ещё одно изменение. Ричард обнаружил комнату, которую раньше никогда не замечал. Он мог поклясться, что раньше её здесь не было. Это оказалась детская, забитая всем необходимым для ухода за ребёнком. Посреди неё стояла регулируемая колыбель. В огромной шкафу стояло очень много бутылочек с молоком,[2] которое переливалось на свету блёстками. В другом были пелёнки, свёртки, какая-то одежда, погремушки и прочая ерунда. На пеленальном столике, стоявшем у окна, стоял сложенный пополам листочек. На нём несформированным, почти детским почерком было написано: "Для Риччи". "Здравствуй, Риччи. Если ты это читаешь, значит я уже умерла. Не обижайся на меня за это, пожалуйста. Я дала Непреложный обет, в соответствии с которым должна была добровольно принять смерть после рождения ребёнка. Наверное, глядя на мир, в котором больше нет меня, ты находишься в недоумении. Всё так изменилось, верно? Не забивай себе этим голову, это всего лишь магия. Теперь ты владеешь всем тем, чем владела я. С помощью всё той же магии я избавила тебя от бесконечной бумажной волокиты, поэтому просто отдыхай и занимайся тем, чем всегда хотел заниматься. Помогай людям, спасай их и всё такое. Позаботься о нашей девочке. Назови её Орхидеей. Это моё посмертное желание. Всего наилучшего, Лили". Её буквы плясали вразнобой, будто бы писать для Лили было непосильной задачей, хотя он точно помнил, что её почерк был почти каллиграфичен и легко читался. Сейчас же Ричард еле продирался сквозь нагромождения текста, и падавшие на лист слёзы, размывающие чернила, не облегчали чтения. — "Всего наилучшего", — произнёс Ричард с горькой усмешкой. — Даже не "с любовью". Он опустился на пол и так просидел несколько часов, пялясь на полочки пеленального столика, забитые подгузниками, присыпками и мазями. Дочь была не от него, но зато напоминала его любимую женщину. Ричард видел её глаза: такая же холодная сталь с пробивавшейся сквозь неё редкой зелёной травкой, как у матери. Но Орхидея всем своим видом напоминала о предательстве. Что мешало Лили просто сказать, что ребёнок не его? Он всё равно любил бы её. Всё равно любил бы то чувство, которое его охватывало, стоило оказаться с ней рядом. Чувство, будто весь мир настроен к нему доброжелательно. Чувство, будто всё было и будет хорошо. Чувство, что вселенная совершенна. Чувство абсолютного счастья, накрывающего с головой. Но Лили соврала. Да, под его давлением, но соврала. А потом ещё и... Боже, всё выглядело так, будто она подстроила свою смерть. Может, для того, чтобы... Нет, он не находил адекватных мотивов. Всё это было так странно, так непонятно. Но она оставила ему всё своё имущество. Точнее, похоже, оно всё было записано на него изначально. Как она этого добилась, Ричард не понимал. Магия? Смешно. Мужчина думал весь вечер и всю ночь. В конце концов он вновь вызвал такси, ибо был слишком сонным, чтобы водить, и забрал девочку из медицинского центра. Он был честным человеком и должен был отплатить Лили хотя бы за оставленные ему дом, машину и банковский счёт, на котором значилась пятизначная сумма.[3] Он забрал девочку и зарегистрировал её под именем Орхидея. Ричард никого не приглашал на похороны Лили, но на них всё равно пришло множество незнакомых мужчин и несколько женщин, не меньше пятидесяти человек. Среди них был и Джон. Ричард с ужасом осознавал, что каждый присутствовавший здесь был влюблён в Лили без памяти. Это были очень длинные похороны, ведь каждый приготовил длинную слезливую речь о том, что мир пережил невосполнимую утрату и больше никогда не будет так же хорош, как был с этой женщиной.

***

Орхидея никогда не болела. В младенчестве так и не подхватила никаких вирусов. Колики её не мучили. Она не кричала, когда резались зубки. Да и выросли они все очень быстро, за неделю. Немного повзрослев, она не изменилась. Другие дети падали и рыдали из-за разбитых коленок. Орхидея тоже падала, но Ричард никогда не видел на ней ранок или хотя бы синяков. Она развивалась быстрее других детей. Родничок зарос раньше положенного, кости быстрее окрепли. Орхидея рано научилась ходить, рано произнесла первое слово, рано заговорила осмысленными предложениями. И никогда, никогда не прекращала петь. Бывало, Орхидея подходила к его постели ночью — днём он пропадал вне дома, нанимая для неё няню, — и начинала петь. Каждую ночь одну и ту же песню. Потом, по утрам, она задавала вопросы о том, чего не должна была знать. О его коллегах, которых никогда не видела. Она называла их по именам. О его знакомых, с которыми не встречалась. О его любимых блюдах, хотя в её присутствии он никогда не обедал и не ужинал. Создавалось впечатление, что Орхидея знала про него всё. — Папа, я твоя дочь, — начала говорить она с трёх лет. Ричард игнорировал её. — Папочка, я родилась семимесячной, просто потом быстро стала здоровым младенцем, — говорила она в четыре. Ричард стряхивал её со своей руки или ноги, к которым она то и дело жалась, заглядывая ему в глаза. — Папа, я оценила то, что ты видел, глазами акушерки и педиатра. Папа, мама не врала, мне было семь месяцев. У меня было непропорциональное телосложение, гиперемия кожных покровов... — это она говорила уже в пять. — Отстань, ты мешаешь мне сосредоточиться, — отвечал Ричард, прикрываясь газетой. Работать стало сложнее. Наверное, после смерти Лили в нём что-то надломилось. Исчезла лёгкость, с которой он общался с людьми, потому что теперь ему почти не доверяли, его методы перестали сплачивать команду и увеличивать эффективность её труда. Несколько лет его терпели, надеясь, что со временем горе из-за смерти жены пройдёт, и Ричард сможет вернуться к своим обязанностям с прежними результатами, но этого не произошло, и через четыре года его контракт не стали продлевать. С тех пор Ричард проедал доставшийся ему от Лили капитал, иногда делал ставки на спорт, читал книги и газеты и много спал. Ричард думал, что Орхидея узнаёт подробности его с Лили жизни из сплетен нянек, и увольнял их одну за другой. В конце концов девочка сдалась и перестала доказывать их родство. Вместо этого она стала липнуть к телевизору, полюбив фильмы, где люди пели. Она всегда запоминала все песни и танцы с первого раза и потом, увидев фильм вновь, подпевала актёрам и повторяла их движения. Пусть Ричарду претил этот ребёнок, он замечал, что теплеет, когда Орхидея поёт. Это состояние было несравнимо с тем, что дарила ему Лили, но немного душевного облегчения ещё никому не мешало. Наглядевшись фильмов, Орхидея стала проситься петь с кем-нибудь. В этих мюзиклах люди пели синхронно, потому что актёры репетировали, а операторы сняли не один дубль, но девочке казалось, что в реальной жизни подобное тоже можно воплотить. В конце концов Ричард, проникшийся к девочке, с которой не был связан кровно, подобием отцовских чувств, решил сделать дочери рождественский подарок: повёл её колядовать вместе с другими любителями петь. Они стучались в двери соседей и пели рождественские гимны. Ричарду даже понравилось проводить время с дочерью, которая к своим семи годам стала копией Лили, разве что только седовласой — сказался стресс при мертворождении. После посещения мистера Уолтона настроение Орхидеи мгновенно ухудшилось. Она начала дёргать Ричарда, наконец-то увлёкшегося пением и разговорами с другими, за рукав. — Ну что? — Нам надо в полицию. — Зачем? — Мистер Уолтон играет с мальчиком, которого держит в подвале... Мальчику страшно. А когда мистер Уолтон наиграется с ним, он его закопает под буком в Бишем Вудс. — Что за выдумки? Нельзя наговаривать на других людей! — Ричард осерчал. Дея часто говорила вещи, которых просто не могло быть, ставя под сомнение добропорядочность окружающих. С её слов выходило, что вокруг нет ни одного порядочного человека: кто-то на работе ворует, кто-то бьёт жену, кто-то подсыпает мужу отраву в малых дозах, а кто-то так вообще убил родителей ради наследства. — Я не выдумываю! Когда я пою, я начинаю помнить то, что помнят другие! Орхидея тогда была настойчива. Обычно пассивная, когда дело не касалось песен, она до хрипоты уговаривала отца заявить на Уолтона в полицию. Наконец, Ричард взял её за руку и повёл в участок, пообещав, что накажет, если поймает её на лжи. Был уверен, что поймает. Но когда она начала называть полицейским имена молодых девушек и маленьких мальчиков, которые действительно пропадали то тут, то там, Ричард осознал, что всё это время рядом с ним находился идеальный инструмент, с помощью которого можно помогать людям. Мальчика по имени Руперт спасли из подвала. Он был ослаблен, почти при смерти, с переломанными руками и ногами, но жив. Его доставили в клинику, а девочке, сообщившей о деятельности мистера Уолтона, вручили награду. О ней написали статьи во всех газетах, как в местных, так и в национальных. После этого Ричард, равнодушный к Орхидее все эти годы, решил наконец-то открыть её миру, представив как девочку, чьё пение способно залечить душевные раны и вскрыть чужие тайны. Это было лучшим решением в его жизни.