Эфир

Именно лицедейство и притворство приковывают к себе взоры зрителей.[1] Мягко. Тепло. Даже жарко. Том откинул край одеяла, обнажая грудину. Он ощущал себя необычайно... плотным. И отдохнувшим. Приятная дремота медленно отступала. Том просыпался. И вспоминал. Всё шло по плану ровно до того момента, как уже умирающий от яда василиска Гарри вытянул клык из своего предплечья. С ненавистью и отвращением взглянув на Тома, мальчик замахнулся и был готов воткнуть ядовитое остриё прямо в дневник. Тому требовалось ещё немного времени на полное воплощение, и такой удар по крестражу убил бы его... Юноша ринулся вперёд, чтобы остановить Гарри, но их разделяло слишком большое расстояние. Он ни за что бы не успел помешать нанести удар. И, когда его надежда на новую жизнь почти рухнула, произошло кое-что по-настоящему неожиданное. Джинни подставила свою руку. Клык легко пронзил её ладонь, так и не коснувшись дневника. Том замер, ошарашенный происходящим. Он чувствовал, что вытянул из девочки даже больше сил, чем могло быть у человека. Она должна была умереть с минуты на минуту, но вместо этого Джинни демонстрировала поразительную для полумёртвой проворность. Черты её лица изменились, словно она разом ожесточилась и стала циничной версией самой себя. — Я же просила, Гарри. Просила не лезть, — сказала она с нескрываемым раздражением, словно Гарри помешал её планам. Том так и не успел прийти к каким-либо выводам на её счёт. Крохотная капелька яда сорвалась с острия клыка и упала на страницу дневника. В тот же самый миг Том ощутил, как его грудную клетку разъедает смерть. Боль прожигала его с той же скоростью, с какой сигарета прожигает тонкую папиросную бумагу. Том стремительно исчезал, но ничего не мог с этим поделать — от боли, какую может причинить лишь уничтожение души, мысли исчезли из его головы так же быстро, как исчезала его сердцевина. Голова опустела. Осталась лишь агония, заполняющая его стремительно пожираемое светом тело. Джинни и здесь повела себя совсем не как растерянная маленькая девочка. Поручив фениксу позаботиться о Гарри, она подбежала к Тому. Юноша к тому моменту уже совсем не соображал, лишь безвольно наблюдал за происходящим сквозь пелену боли, застилавшую глаза. Девочка, до этого проявлявшая поразительную выдержку, заплакала над его дневником. Потом, отложив его, начала плакать над раной Тома. Она ждала какого-то результата от этих действий, но ничего у неё не получалось. Взлохматив волосы, Джинни опустила голову, а затем встрепенулась, придя к какому-то решению. Она высунула язык и без раздумий откусила его. Кончик языка шлёпнулся на страницу дневника. Кровь обильно полилась изо рта Джинни. Девочка надавила на челюсть Тома так, что он открыл рот. Он сразу ощутил железный солоноватый привкус. Захлёбываясь, Том пытался отвернуться, но Джинни крепко держала его голову и заставляла проглатывать. Юноша цеплялся за её руки, плечи, тело, пытаясь оттолкнуть девчонку от себя, но она была сильнее слабого, почти уничтоженного ядом Тома. Боль отступала. Свет перестал прожигать его насквозь, и рана начала затягиваться. Поняв, что кровь излечивает, Том принялся жадно её глотать. Уже добровольно. И, когда наконец опасность миновала, он почувствовал такую дикую усталость, что мгновенно уснул. Проснулся уже здесь: в удобной постели под тёплым одеялом, полный сил и полностью воплощённый. В комнате было темно, только по ткани пододеяльника, простыни и наволочек скользили огненные струйки. Том накрыл одну из них рукой и почувствовал тепло. Луч миновал ладонь и потёк по ткани дальше. Том попытался защипнуть его пальцами и вытащить, но тут же обжёгся. Зашипев, он приложил обожжённые подушечки к губам, чтобы унять боль. Где он находился и кто его сюда притащил? Том не улавливал ни единого звука. Похоже, кроме него в комнате никого не было. Он осторожно опустил ноги с постели и встал. Одежды на нём не было, только какие-то странные трусы. Они шелестели при каждом шаге. Из-под двери пробивался свет. Том легко её открыл. Его не посчитали нужным запирать. Хороший знак. Свет из другой комнаты ослепил его на несколько секунд. Проморгавшись, Том осмотрелся. Судя по дивану, кофейному столику и кухонному гарнитуру, дверь вывела его прямо в гостиную. Ни в ней, ни в спальне не было окон. Свет в помещении обеспечивали натянутые под высоким потолком нити, охваченные огнём. Том оглядел себя. Трусы на нём были раздутыми и мягкими, сшитыми из какой-то странной пористой ткани. Держались они на липкой застёжке, какую он никогда в жизни не видел. Том не знал, что это за элемент гардероба, но всё равно ощутил мерзкую гадливость и пожелал сразу же их снять. Пользуясь светом, льющимся из гостиной в открытую дверь, Том осмотрел спальню. Рядом с кроватью стояла пустая тумба, а у стены — большой шкаф. В нём оказалась одежда: чистая форма, вместе с которой он воплотился из крестража в человека, и ещё новенькие рубашки, брюки, нижнее бельё, носки и даже ремни. Всё было пошито в дорогом семейном ателье "Твилфитт и Таттинг", в котором Том мечтал закупаться в будущем. Юноша переоделся, отмечая, что одежда была подобрана будто бы им самим. Всё сидело идеально и в точности соответствовало его вкусам. Кто бы ни купил ему одежду, он был не так уж богат. Мебель в квартире была старой, посуда — разномастной, со сколами, сантехника — надтреснутой. На личность хозяина мало что указывало. Здесь не было ни его одежды, ни фотографий с изображением его самого или его семьи и друзей. Элементов декора, по которым можно было приблизительно понять, с кем придётся иметь дело, тоже не наблюдалось. Одно можно было сказать точно: хозяин квартиры здесь не жил. Может, иногда появлялся. Тому такой вывод не понравился. Это ведь могло значить, что место создано не для жизни его владельца, а для жизни его... пленника. Наконец, Том открыл дверь в последнюю комнату, всё ещё тая надежду, что она выведет на улицу. Но нет. Никакой улицы. Как и в спальне, здесь света не было, но Том всё равно разглядел в темноте скелет огромного змея. Юноша сразу понял, что это останки его василиска. Гарри Поттер убил его, а кто-то, судя по отметинам на костях, аккуратно срезал с него мясо. Признаки гниения отсутствовали, значит, и василиска этот кто-то забрал сразу после смерти. Могла ли это быть Джинни? Она здорово его удивила. Том до сих пор не мог понять, что же тогда произошло. В голове не укладывалось, что кто-то не только устоял перед ядом василиска, но и спас от отравления его, Тома. Юноша помнил, как обеспокоенно Джинни хлопотала вокруг него, как без сомнений откусила себе язык, чтобы напоить его своей кровью. Он не понимал, почему её кровь оказалась способна излечивать, особенно после того, как он активно высасывал из неё жизнь весь учебный год. Простой передачей жизненной энергии этого не объяснить. При каждом шаге Том сминал ступнями что-то мягкое. Пол в этой комнате был устлан ковром, но каким-то странным. Он перемещался под ногами, как скошенная трава. Том нагнулся и поддел ладонью часть настила. Сквозь его пальцы заскользили самые настоящие волосы! Белоснежные и длинные. Они заполняли всю комнату, лежали даже под василиском. Они все принадлежали одному человеку, но, чтобы столько насобирать, нужно было отращивать их годами... Причём, судя по оттенку, заниматься этим начали только в старости, когда из волос полностью ушёл цвет. Навряд ли за всем этим стояла рыжеволосая малютка Джинни. Но кто бы это ни был, Тому не хотелось иметь с этим человеком дело. Тем более без палочки и без зелий. Его беспалочковая магия давала возможность использовать кое-что для нападения и защиты, но этого было недостаточно для борьбы с имевшим палочку магом, отрабатывавшим своё мастерство до старческих седин. Том попробовал аппарировать. В квартире не было дверей наружу или камина, поэтому единственным способом входа и выхода был перенос. Понадеявшись, что у хозяина этого места нет домовика и он не поставил антиаппарационный барьер, Том развернулся вокруг себя. Без палочки переноситься было сложно и опасно, тем не менее расщепление — лучшая перспектива, чем остаться один на один с магом, не имея при себе оружия. Но нет. Барьер стоял. Том стукнулся о стену и мягко приземлился на ковёр из волос. Вариант с переносом отпадал. Том вновь вернулся к василиску. Большинство его зубов уже были удалены, но несколько остались нетронутыми. Том сбегал обратно в комнату и стянул с подушек наволочки. Он заправил постель так, что казалось, будто в ней спят. Вернувшись к василиску, Том обмотал наволочками руки и, уперевшись ногой в громадную челюсть, ухватился за клык и потянул его на себя. Он боялся, что яд проест ткань, но та оказалась на удивление крепкой и неподатливой. Получив подобие оружия, Том закрылся в спальне и встал так, чтобы человек, вошедший в комнату, его не увидел. Глупая, почти детская уловка — спрятаться за дверью, — но у юноши не было лучшего варианта. Без часов, без возможности узнать, сколько же времени прошло, минуты текли невыносимо медленно. Но за годы, проведённые в дневнике, он привык, пусть едва и не сошёл с ума от изоляции. Тишина сдавливала его голову, в темноте чудилось движение, но он понимал, что это лишь миражи. Том держал ухо востро, ожидая хлопка аппарации. Либо владелец снимет барьер на мгновение, чтобы перенестись, либо использует способности домовика. Как известно, для защиты от них требовались дополнительные чары, которые редко где применяли. — Ну почему она вечно лезет ко мне целоваться! Неужели по мне не видно, что я парней люблю? — раздался мужской голос из гостиной. Том не слышал хлопка аппарации или хоть какого-то звука, который предвосхищал бы появление человека. И тем не менее человек появился. Мужчина. Который любит парней. Том занервничал ещё больше. В голову полезли всякие грязные мысли. — Знаю-знаю, я статный и привлекательный, нужно смириться со своей незавидной участью быть зацелованным и... Мужчина замолчал на полуслове. Он что-то заподозрил? Том начал вспоминать, закрыл ли он дверь в комнату с василиском. Не мог же он так глупо выдать себя... Но мужчина запел. — Я знаю точно — невозможное возможно, Сойти с ума, влюбиться так неосторожно. Найти тебя, не отпускать ни днём ни ночью, Всё невозможное возможно — знаю точно.[2] Слушая приятный мужской баритон, Том на пару мгновений забылся, но стоило голосу затихнуть, как юноша вновь встрепенулся и сосредоточился. В гостиной что-то громко звякало. Тарелки? Потом он ощутил ауру адского огня и из гостиной донёсся аромат жареного мяса. Наконец, возня прекратилась. В наступившей тишине чётко различались мягкие шаги, приближающиеся к двери. Некто провернул ручку двери и открыл её, но не спешил входить. Его замершая вытянутая тень зловеще чернела на фоне падающего из дверного проёма света. Было в ней что-то неуловимо странное, будто к такому телу следовало прикрепить голову поменьше. Том приготовился к атаке. Нужно было всадить в спину мужчины клык, как только тот войдёт, отобрать у него палочку и наколдовать себе выход отсюда. Но тут из-за двери высунулась голова птицы! — Ку-ку, — игриво сказала она. Незнакомец понял, что Том прятался! Не теряя ни секунды, юноша замахнулся клыком и саданул мужчину по лицу. Кожаная маска с огромным клювом слетела с его лица, обнажая морщинистое лицо, обрамлённое седыми волосами. Перед Томом, прижав руку к кровоточащей щеке и глядя на юношу с какой-то обидой, стоял владелец этой квартиры. Вместо того, чтобы зашататься, теряя силы, мужчина схватил Тома за руку и отобрал у него клык. — Ты же мог пораниться, Том, — с укоризной сказал он, бросая клык за спину. — Я так рад, что ты проснулся. Ты голоден? Том всё ещё вжимался в пространство между дверью и стеной, а незнакомец стискивал его ладонь, обёрнутую наволочкой. Он превосходил его в размерах, но был довольно пожилым. Том попробовал отпихнуть его, рассчитывая на старческое бессилие, но ничего не вышло — мужчина не сдвинулся ни на миллиметр, лишь издал короткий смешок. — Ты хочешь есть? — повторил он свой вопрос с нажимом. Том не хотел отвечать, но мысли о еде сразу вызвали в животе урчание. Мужчина улыбнулся и потянул юношу за собой в гостиную. На кофейном столике стояла тарелка с ароматным мясом и лежали приборы. Рядом красовался лебедь, сложенный из салфетки. — Ты выбрал удачный день, чтобы проснуться. Остался только один кусочек. Я откладывал большой пир до последнего, чтобы ты смог попробовать. Считаю это справедливым. Всё-таки василиск был твоим, — воодушевлённо тараторил мужчина. Он усадил обескураженного Тома на диван и, сев перед юношей на одно колено, принялся аккуратно разматывать его руки, освобождая их от смоченных ядом василиска наволочек. Закончив, мужчина взял его ладонь в свою, содрогнувшись от прикосновения к голой коже, и прильнул к ней щекой. Прикрыв глаза, он застонал то ли от удовольствия, то ли от боли, впившись свободной рукой в бедро Тома. — Пройдя сквозь тоску я нашёл красоту...[3] — пропел незнакомец, прижимая губы к ладони Тома. Юноша брезгливо вырвал руку из его пальцев. Мужчина явно огорчился этому жесту, но постарался это скрыть. Поднявшись с пола и сев в кресло, он вновь натянул на лицо улыбку и пододвинул к Тому тарелку. — Кушай. Том даже не глянул на стейк. Он вперился в незнакомца своим самым пронзительным и испепеляющим взглядом. — Кто ты? Трудно было поверить, что мужчина не желает ему ничего плохого, хотя его забота и казалась искренней. Но нельзя было отметать тот факт, что именно он запер Тома в укрытой антиаппарационным барьером квартире без выхода. Да ещё и расчленил его василиска, превратив того в стейки. — Я — твоя судьба, — едва не урча, ответил мужчина. О. Нет. Он полвека проторчал в дневнике, с трудом возродился, едва не проиграл двенадцатилетнему мальчишке и в итоге оказался в плену у психопата. — И что тебе от меня надо? — Чтобы ты стал хорошим мальчиком. Мужчина перегнулся через подлокотник, протягивая руку к его лицу словно для того, чтобы погладить его по щеке. Том соскочил с дивана. Прикосновения мужчины носили какой-то интимный характер. Отвратительно. Он хотел взять его силой? Держать ради удовлетворения своих низменных потребностей? Тому претила одна лишь мысль о том, чтобы возлечь с другим мужчиной, а уж попасть в сексуальное рабство ему не хотелось от слова совсем. Юноша пятился назад, а мужчина встал и медленно пошёл на него, в недоумении склонив голову набок. — Ты боишься меня? — Я никого не боюсь. Уж тем более такого старика. Мужчина смотрел на Тома тем же взглядом, что и девочки, испытывающие к нему любовный интерес. — И правильно, Том. Меня не надо бояться. Потому что... — мужчина приблизился вплотную и обнял Тома за талию, склоняясь к его уху, — ...с этого момента я твой лучший друг, твой учитель, твоя мать, сестра, твоя дочь.[4] — Том ощущал его горячее дыхание на своей шее. — Самый близкий тебе человек. — Рука мужчины скользнула Тому под рубашку, он принялся перебирать пальцами вдоль позвоночника юноши, продвигаясь вверх. — Твой наставник. Мужчина заглянул Тому прямо в глаза. Его лицо было настолько близко, что они соприкасались носами. Прищурившись от удовольствия, мужчина снова запел. — I want to see love through your eyes (Я хочу увидеть любовь в твоих глазах) You'll never have to compromise (Тебе не придётся уступать) I'll give up all my fame (Ведь всю свою репутацию я положу на то,) To fight your demons and your bloody wars (Чтобы побороть твоих демонов и твои кровавые войны)[5] Ситуация сама по себе была катастрофической, но всё стало гораздо хуже, когда Том понял — мужчина возбуждён. Его отвердевший член упирался юноше прямо в низ живота. — Омерзительно! Тома едва не стошнило. В этот раз он сумел оттолкнуть незнакомца, но лишь потому, что тот не сопротивлялся. Он и сам шокировано посмотрел себе на ширинку. — Он же уже много лет не работал! — мужчина вновь поднял голову и начал оправдываться: — Я это не специально... Ты же мальчик, Том, должен понимать, что такое контролировать непросто, — тут он завис с остекленелым взглядом, будто прислушиваясь к кому-то, а потом заговорил вновь, уже более спокойно: — Прости Том. Я перешёл черту. Но уже через пару секунд ты увидишь, что всё не так уж страшно. Понимаешь, на самом деле мне тринадцать лет. И я девочка. Лицо мужчины пошло буграми. Волосы быстро отрастали, плечи сузились, да и рост стал убывать. Действие оборотного зелья! Теперь элегантный костюм-тройка нелепо висел мешком на маленькой девочке. Том сразу узнал её в изменившихся чертах... — Беленькая! Опять ты! Ты... — искра осознания вспыхнула в голове. — Нет. Ты не можешь... Девочка перед ним была точь-в-точь надоедливая хаффлпаффка с первого курса, вот только у Беленькой волосы цветом напоминали солому, а у этой шевелюра была абсолютно седой. К тому же посреди её лба красовалась татуировка в виде глаза. А ещё... ещё прошло пятьдесят лет, она должна была повзрослеть гораздо больше, чем на год. — Меня зовут Орхидея. Лилия — моя мама. — Таково было объяснение.