Эфир

На следующий день во всех магловских газетах появились фотографии с концерта. На них крохотная фигурка, напоминающая крест, парила в воздухе. Ветер яростно трепал её длинные волосы и белоснежную робу. Яркий свет, расходившийся кругом за спиной девочки, придавал её силуэту сияние. Снимок разместили прямо на первой полосе под заголовком: "Мертворожденная — обещанная Мессия?" Прихватив один из экземпляров газеты, Орхидея сидела в кафе и праздновала свой первый крупный заработок. Почти двадцать тысяч магловских фунтов — баснословная сумма, на которую пара подростков смогут неплохо жить, пусть и экономно. Но Орхидея не хотела экономно. В её планах было обеспечить Тома лучшим, что может дать магический мир. Так что она уже размышляла над следующим проектом, который принесёт ей гору галлеонов. Орхидея никогда не думала, что будет увлечена зарабатыванием денег. Она строила далеко идущие планы только ради — как говорила Мишель — удовлетворения своего болезненно раздувшегося эго. Тогда деньги её мало интересовали. Но теперь девочка с удовольствием обдумывала новые возможности заработка. Убедившись, что василиска никто не собирается доставать из подземелья, Орхидея перенесла его в комнату для ингредиентов и заморозила, чтобы позже решить, что сделать с его тушкой. Девочка чувствовала, что в змее скрыт огромный потенциал. Сейчас Орхидея сидела в кафе, наслаждаясь утренней трапезой. Повязанная на голову бандана вместе с татуировкой скрывала и лысину — сразу после концерта девочка сбрила волосы, как делала это прошлым летом. Орхидея напоминала мальчишку, пытавшегося казаться крутым. Она внимательно изучала фотографию. Почему она раньше не думала об этом? Как так вышло, что иллюзии видны не только человеческому глазу, но и камере? Магловской камере! Не зря Мишель вечно говорит, что Орхидея не умная, а эрудированная. Стоило давно подумать, почему видеокамера, установленная матерью в машине для документирования собственной смерти, мало того, что не сломалась, находясь рядом со взрослым магом, но ещё и идеально запечатлела все мороки — мираж здоровой руки вместо обуглившейся культи, яркость мира, надетую на серое рутинное бытие, даже гипнотическое воздействие голоса, почти убедившее полицейских в том, что смерть иллюзорна. Раньше Орхидея думала, что миражи появляются из-за воздействия на мозг. Но если они видны на видео и фото, могло ли это означать, что у них было физическое воплощение, которое была способна запечатлеть техника? Вот ещё один вопрос, который она задала бы матери, будь та жива... Её концерт вызвал большой ажиотаж. Полёт без помощи каких-либо приспособлений и для магов, и уж тем более для маглов был чем-то невообразимым, выходящим далеко за пределы понимания. Прямо сейчас, в кафе, за несколькими столиками разговаривали о ней — обсуждали, очередная ли это утка ушлых журналистов или Мертворожденная действительно ниспослана самим Господом. Один прогрессивно мыслящий парень даже заподозрил в ней реинкарнацию Иисуса. Слыша это, Орхидея едва не мурчала от удовольствия. Громкое возвращение на сцену удалось. Но Орхидея хотела заработать больше денег, чтобы потом не отвлекаться на них. Следовало уже сейчас приступить к реализации ещё одного плана. Доев завтрак и прихватив ещё одну порцию на вынос, Орхидея перенеслась в квартирку. Чуда не произошло — Том всё так же спал. В его спальне царил мрак, прерываемый лишь мерцанием адского огня, пущенного тонкой струйкой по волосам, из которых она соткала постельное бельё. Практической пользы в этом не было, но так казалось, будто она обнимала Тома, даже находясь в сотнях километров от него. Согревала его своим огнём, не оставляя ни на секунду. Чтобы ухаживать за Томом, ей пришлось использовать совокупность магических и магловских методов. Орхидея раньше часто выступала в госпиталях, где её слушали и пациенты, и врачи, и медсёстры, поэтому в её голове содержалось много всего о питании коматозников, о пролежнях, о справлении естественной нужды и прочих особенностях ухода за недееспособным человеком. Чтобы набраться новых знаний, пришлось слетать к нескольким сотрудникам больницы святого Мунго, прочесть их память, освоить их опыт. В целом волшебные методы мало отличались от магловских. Разве что почти полностью исключали физический контакт: уборка за больным и манипуляции с его телом осуществлялись с помощью палочки. Работа нянечки в мире магов даже не считалась грязной. Но в больницах медсёстры всё время находились рядом и были готовы быстро обеспечить пациенту максимальный комфорт. У Орхидеи такой возможности не было, поэтому пришлось воспользоваться обычными магловскими подгузниками для взрослых... Орхидея поставила Тому новую капельницу с питательным раствором. Раз уж господин так и не соизволил проснуться, ему придётся довольствоваться этой безвкусной водичкой вместо того, чтобы наслаждаться свежей выпечкой прямиком из Италии. Соединив трубку с катетером и пустив раствор по вене, Орхидея присела рядом и дотронулась ладонью до его щеки. С момента, как она заполучила Тома в виде дневника в свои руки, прошло уже несколько месяцев. Поначалу новые чувства, которыми Вселенная привязывает фениксов к своим подопечным, срывали Орхидее крышу. Она едва могла себя контролировать, приходилось в больших количествах пить мощнейшие успокоительные и колоть себе транквилизаторы, чтобы не вызывать подозрений своим поведением, потому что всё, чего ей тогда хотелось — это присвоить себе дневник, обхватить его руками и ногами и в таком положении лежать где-нибудь в укромном местечке, ни на что не отвлекаясь. Но сейчас Орхидея привыкла к Тому, научилась мыслить ясно в его присутствии. И всё равно продолжала вздрагивать при прикосновениях, в очередной раз пуская внутрь бархат и молнии. На ощупь Том был холодным. В самом начале, когда Дее с трудом удалось вернуть его к жизни, она восприняла это как очень плохой знак, и лишь успокоившись, вспомнила, что Дельфи тоже вечно ледяная, словно в холодильнике сидела. Кровь Слизерина давала о себе знать. Потому сестре и нравились объятия — чем не повод погреться о других людей. А обниматься с Деей ей нравилось больше всего, ведь она в буквальном смысле была самым горячим человеком на Земле. Орхидея погладила Тома по щеке, задумчиво провела кончиками пальцев по приоткрытым, почти лишённым цвета губам и вздохнув, нехотя встала. Погасив свет, она направилась прямиком к василиску. Настал его час. Много часов ушло на то, чтобы содрать со змея шкуру и отделить мясо от костей. Освежевав огромную тушу, Орхидея разделила её на отдельные продолговатые куски, напоминающие стейки. К сожалению, внутренности василиска оказались почти так же ядовиты, как и зубы. С рук Орхидеи то и дело клочьями сходила кожа, быстро отрастая заново. Нужно было нейтрализовать яд. Несколько дней она проливала кровь и слёзы, прерываясь лишь затем, чтобы поухаживать за Томом. В полученной смеси она мариновала мясо до тех пор, пока оно не стало пригодным в пищу. Фармацевт, с которым у Орхидеи установились тесные партнёрские отношения, знал многих людей, готовых отвалить кучу денег за что-нибудь редкое. В обмен на несколько клыков он обеспечил Финисту рекламу, распространив по своим каналам информацию об охотнике, который сумел победить василиска и был готов приготовить его мясо для настоящих гурманов за "скромное" вознаграждение. А для того, чтобы напустить побольше тумана и загадочности, Орхидея оставила запутанные инструкции для связи с ней. Чтобы их разгадать, заинтересованным в необычном деликатесе аристократам нужно было не только денежно вложиться, но и связаться с магловскими лингвистами для расшифровки одной из частей головоломки. Девочке нравилось представлять, как они локти кусают, переступая через собственную чистокровную гордость в надежде отведать мясо, маринованное в фениксовых слезах. Про кровь Орхидея предпочла умолчать. Не хотелось, чтобы богачи представляли, как огромный седой мужик перерезает благородным птицам глотки и подвешивает их за лапы над вёдрами, чтобы кровь беспрепятственно стекала вниз. Забавно, но именно это она и делала, только со своей тушкой. В конце концов, через все препятствия прошло несколько знатных семей, начавших соревноваться за Финиста деньгами. Лучшее предложение сделали Яксли. Казалось, эти ребята были в отчаянии — много десятилетий дела у них шли так себе. С тех пор, как Волдеморт начал собирать вокруг себя последователей, к Яксли все начали относиться с презрением, хотя они руководствовались теми же принципами, что и другие Пожиратели. Министерство лишило Корбана — главу семейства — высокой должности, их званные вечера стали игнорировать и никто не спешил вступать в брак с их сыном и дочерьми. Не удивительно, что они готовы были отвалить баснословные деньги за шанс организовать пир с главным блюдом в виде жареного опасного зверя, который точно приманит сливки магического общества и восстановит репутацию семьи в их глазах. И за такие деньги Орхидея с удовольствием устроила им настоящее шоу с песнями, адским огнём и омоложением. Яксли поставили столы буквой "П", как было указано в письменных инструкциях, присланных вместе с фениксом. Орхидея впервые показалась птицей на глазах у магов, чтобы убедить их в том, что Финист имел возможность добыть лечебные слёзы. Птичка жутко понравилась наследницам семейства, а старшая дочь даже осмелилась поцеловать её в клювик, поглаживая по хохолку. Когда взбудораженные гости расселись согласно плану и обменивались обычными для таких встреч любезностями, посреди зала возник столб пламени. Люди бы и не поняли, что это адский огонь, если бы Бартемиус Крауч не вскочил с места с криком: — Адский огонь! Немедленно всем покинуть помещение! Без паники! Сохраняйте спокойствие! Крауч занимал должность главы Департамента магического правопорядка, поэтому в его способности отличить адский огонь от обычного сомневаться не приходилось. Вопреки распоряжениям гости тут же поддались всеобщей панике, заверещав и начав толкать друг друга, но мягкий певучий баритон, донёсшийся прямиком из столба огня, мгновенно успокоил всех, даже самого Бартемиуса, знающего, что такой огонь практически не поддаётся контролю и способен в миг поглотить здесь всё и всех. Несмотря на очевидную опасность, мужчина повалился в кресло и буквально растёкся в нём лужицей, улыбаясь и прикрыв глаза от наслаждения. Остальные гости мало чем от него отличались. Столб пламени сузился и, полностью исчезнув, открыл взору толпы человека в кожаной маске в виде длинного клюва. Рядом с ним стояли тележка с горой мяса и мангал. — In my imagination there is pure elation (В мыслях я ликую) I can build a fire (Я могу разжигать пламя) I can build a fire (Я могу разжигать пламя)[1] Орхидея впервые пела в образе Финиста. Исполнение мужским голосом звучало на удивление приятно. На званный вечер пришли все влиятельные и известные люди магического мира: министры, правозащитники, писатели и законодатели мод. Для Орхидеи это был важный момент, ведь теперь она за один раз могла узнать все тайны магического мира. Со многими из этих людей была знакома мама, и девочка рассчитывала по крупицам собрать о ней чуть больше информации. И содержательнее всего оказались воспоминания главы семейства — Корбана Яксли.

***

Из воспоминаний Корбана Яксли, лето 1952 года Несколько лет он провёл, путешествуя по миру и приручая необузданную магию самой природы, которой невозможно научиться, протирая штаны среди сдержанных зануд, неспособных выйти за пределы академических догм. Традиционность утомляла Корбана. Он чувствовал, что магия, которой его обучали в школе, — пресная, отфильтрованная. Магия, лишённая магии. Ему хотелось настоящего. Да, в угоду отцу после школы он продвинулся по карьерной лестнице, создал семью с чистокровной магичкой, скучнее которой найти было невозможно, организовал ей сына и с чувством выполненного долга отправился на поиски дикой искрящейся магии, которая так редко открывалась людям, что считалась вымышленной. Корбан собирался одержать верх над эфиром. Это было трудно. Эфирная магия требовала отрешённости от разума. Корбану приходилось учиться у отказавшихся от цивилизации последователей Лилит и у шаманов, росших в недоразвитых племенах. Их мышление было иным, они руководствовались удовольствиями и инстинктами. Но и этого было мало. Для контакта с эфиром им приходилось входить в транс, принимая вещества для расширения сознания. В те моменты они вообще забывали себя, но зато начинали видеть эфир и познавать сокрытые в нём тайны лишь веселья ради. Большая часть тех, кто достиг этой цели, сходили с ума, навеки лишившись связи с реальностью. Те же немногие, кто сохранил разум хотя бы частично, смотрели на души других людей и давали им советы, следуя которым можно было избежать дальнейшего почернения души. Корбана очищение души не интересовало. Нападение и контроль — вот для чего ему нужна была эфирная магия. И, так и не увидев эфирного плана, он тем не менее научился управлять чужими душами: обездвиживать их и уничтожать так, что даже самые лучшие маги не смогли бы обнаружить следов насильственной смерти. Можно было понять, что кого-то убили непростительным, но нельзя было обнаружить воздействия эфирной магии: она находилась на более глубоком уровне — уровне, пробраться на который маги, обученные в условиях академической строгости, просто не могли. Из-за собственной ограниченности. В отличие от Авады прямое воздействие на душу приносило невыразимые страдания. И укрыться от такой магии было невозможно, ведь речь шла не о формальных заклинаниях с физическим эффектом, а о силе желания и целеустремлённости. Корбан желал видеть своих противников в тисках и раздирать их в клочья. Его желание оказалось достаточно ярким для эфира — не видя ни душ, ни образа своей магии, мужчина научился воздействовать на других способом, не доступным более никому. По возвращении на Родину ему было приятно узнать, что вокруг его персоны образовалось бесчисленное количество слухов. Ограниченные формализмом женщины и мужчины, скучающие в том болоте, которое названо высшим магическим обществом, готовы были вообразить его самым злобным и могущественным сукиным сыном во всём мире лишь затем, чтобы развлечь себя. Они приписали ему пособничество Гриндевальду, организацию тайного культа и исчезновение нескольких сильных магов, о чём не переставали писать в газетах. Стоило Корбану вновь начать общаться с этими людьми, как он сразу заполучил внимание утомлённой магической молодёжи. Романтически настроенные, желающие вкусить запретного плода и прикоснуться к настоящей магии, они приходили к нему и умоляли посвятить их в тайны, которые открылись ему в этом безумном путешествии. И Корбан решил, что такая роль ему по душе. Он взял и действительно принял заинтересованных молодых людей в культ, название которого представляло собой ругательство, позаимствованное из языка одного африканского племени. Мужчина чувствовал себя на высоте, не стесняясь высказывать самые резкие и радикальные мысли, которые только придут в голову. И именно это изменило его чёртову жизнь. Это случилось во время второго бала, который он посетил после возвращения. Не удивительно, что ему уделяли повышенное внимание: мужчины хотели наладить с ним добрые взаимоотношения, женщины были не прочь с ним потанцевать — Корбан с удивительной лёгкостью сменил нескольких любовниц за пару недель пребывания в казалось бы целомудренной Британии. Сегодня, как и на прошлом балу, все перед ним заискивали, стараясь вовлечь в беседу. Все, кроме двоих. Один был смазливым брюнетом, бледностью напоминавшим Корбану гейш, которых он развлечения ради затаскивал в постель, путешествуя по загадочной Японии. От него веяло нищетой. Другая — худосочная блёклая блондинка. Ничем не примечательная, но состоятельная, судя по дорогой, пусть и простого кроя, мантии. Никогда раньше он этих двоих не видел. Корбан случайно оказался с ними за одним столиком, когда его давний друг захотел обсудить кое-какие общие для их семей дела. Усиление позиций маглорожденных в Министерстве значительно снижало доходы сельскохозяйственного сектора, ведь — какая неожиданность! — немагические культуры было выгоднее закупать у маглов, чем у магов, вынужденных завышать цены из-за невообразимо маленьких полей для выращивания урожая. Пока они обсуждали действительно важные вещи, парочка, поглощённая исключительно друг другом, как-то странно флиртовала. Девушка сжала парню плечо, от чего он зашипел и начал сползать под стол. — Отпусти-отпусти-отпусти-отпусти, — повторял он, накрыв её ладонь своей, но даже не пытаясь убрать её силой. — Ты его так и не залечил! Почему? — от восторга лицо блондинки могло вот-вот треснуть. — Не заметил. — Девушка сжала его плечо сильнее. — Я забыл, слышишь, просто забыл! Блондинка наконец отпустила его, ухмыляясь. Парень принялся потирать плечо. — Понять не могу, как вы могли это допустить. Эти грязнокровки как крысы во все сферы пролезли, хотя и ногтя на пальце чистокровного волшебника не стоят, — говорил Корбан другу, задумчиво покачивая бокал с огневиски. В его голове уже зрела мысль о том, как использовать свой культ, чтобы показать этим насекомым их место. — Давайте проверим. Яксли не сразу понял, что девушка обращалась к нему. Но сейчас, позабыв о брюнете, она внимательно смотрела на него, Корбана, подперев щеку рукой. — Простите? — переспросил мужчина. — Вы выразили сомнение в магических способностях грязнокровок. Давайте проверим. Я грязнокровка, и я вызываю вас на дуэль. Корбан рассмеялся. Он никогда раньше не видел эту чудачку. Не удивительно — казалось, что она была вчерашней школьницей. Корбан привык, что перед ним заискивают, и отсутствие хотя бы намёка на благоговейный страх у такого крохотного создания, как эта девушка, даже вызывало любопытство. — Ты знаешь, кто я? — Мы уже на ты? — девушка отпила вино из бокала, глядя на Корбана поверх стеклянной кромки. — И кто же ты? Она улыбалась, голос у неё был дружелюбен даже чрезмерно, но взгляд её серых глаз едва не обжигал холодом. Корбан мог поклясться, что его пробрала леденящая дрожь, хотя он никогда и никого не боялся, особенно самоуверенных грязнокровных барышень. — Я Корбан Яксли. Удивлён, что обо мне кто-то ещё не слышал... Девушка щёлкнула пальцами, вспомнив его. — То-очно, тот, кто оставил жену и ребёнка ради какой-то ерунды. Каждый раз, как о тебе говорили, я думала: "Эй, да этот парень настоящий сукин сын". Повисла молчаливая пауза. Корбану трудно было поверить, что кто-то с сомнительным статусом крови смеет высказывать ему подобное прямо в лицо. На балу. Перед другой высокопоставленной персоной. Корбан бросил на Малфоя полный недоумения взгляд, пытаясь понять, почему тот вообще пригласил подобного человека в свой дом. И только сейчас осознал, почему Абраксас казался ему рассеянным. На протяжении всего разговора он грустно пялился на эту странную парочку и... ревновал? — Так мы пойдём биться на дуэли по обоюдному согласию, или ты ждёшь, когда я брошу перчатку тебе в лицо? В её ладони материализовалась длинная дамская перчатка. — Создаётся впечатление, что ты просто складываешь слова в предложения, не осознавая, что у них могут быть последствия, — Корбан начинал выходить из себя. — Корбан, обычно я ценю твою прямолинейность, но это не тот случай. — Абраксас положил руку Корбану на плечо, настойчиво сжав его пальцами. — Лилия работала в Отделе тайн. Сам знаешь, им память стирают после увольнения, а она начала ещё в школе. Поэтому её поведение немного не вписывается в рамки. Хоть раз не будь гордецом. — Малфой выглядел так, будто готов был сам вызвать Яксли на дуэль, чтобы защитить честь этой девицы. Корбан сталкивался с идиотами, которые были достаточно тупы, чтобы прорваться на работу с такими кабальными условиями, а потом уволиться с неё, точно зная, что им сотрут память обо всём, что они изучили и сделали во время службы в Отделе тайн. Но эта была самой странной из них. Всё ещё сжимая в руке перчатку, блондинка лучезарно улыбалась и согласно кивала головой, как болванчик — ничего не понимающий, но абсолютно счастливый. Её спутник содрогался от беззвучного смеха, прикрыв рот рукой. — Поверить не могу, тебя поразил вирус толерантности? — возмутился Яксли и тут же сморщился, словив лицом перчатку. Внутри него всё заклокотало от гнева. — Хватит разговоров, Корбан! — дамочка вскочила. — Ты задел мою грязнокровью честь! Господа и дамы, — в один момент все затихли, обратив всё внимание на блондинку, хотя она говорила с той же громкостью, что и раньше. — Вы хотите увидеть этого дикого необузданного мужчину в действии? В толпе раздались шепотки. Людям действительно было интересно увидеть его магию. Похоже, блондиночка совершенно не представляла, с чем будет иметь дело. Нужно было преподать ей урок хороших манер. Большая честь — тратить время на грязнокровку, но если уж женщина с таким энтузиазмом жаждала над собой расправы, разве мог он ей отказать? Да и не хотел. Высшее общество лишь на первый взгляд казалось благоразумным. На самом деле все они являлись дикими животными, готовыми сожрать любого, кто показал слабину. Корбан любил показывать людям их место. Особенно женщинам. — Что ж, милая, если ты так этого хочешь, то я не смею отказать, — одним махом проглотив огневиски, Корбан поднялся и тоже заулыбался ей в ответ. — Но давай сделаем игру интереснее. Если я выиграю, ты проведёшь со мной ночь. Он специально выбрал эту формулировку. Она определённо решит, что речь идёт о сексе, и откажется, побоявшись позора. А если не откажется, то ей же хуже — потому что он подразумевал нечто другое. То, что будет приятно ему. Но не ей. — О, милый, с удовольствием, — в тон ему ответила блондинка. — Ты уж постарайся выиграть, чтобы нам обоим было хорошо. Брюнета, сидевшего рядом с ней, эти слова явно привели в замешательство, но он ничего не успел сказать. Лилия уже взяла Корбана под руку, и потащила за собой на улицу. Толпа выплыла за ними единым организованным потоком, как муравьи. Корбан отказался выбирать секунданта. Девица выбрала секундантом его самого. Когда они заняли свои позиции, Лилия встала, решительно расставив ноги на ширине плеч, и каким-то чудесным образом трансфигурировала одежду прямо на себе, превратив традиционную парадную мантию в укороченные штаны и блузку — одежду магловских модниц. Глядя на эту смешную женщину в тот момент, Корбан и не подозревал, что совсем скоро увидит эфирный план и чужие души. Все увидят. Корбан не знал, что именно этим Лилия занималась для Отдела тайн — копалась в эфире, поправляя физические и магические законы в соответствии с распоряжениями начальства, действующего в интересах чистокровной верхушки. Ради выслуги эта женщина бездумно закручивала гайки, препятствуя любому возможному проникновению магловского мира в магический и наоборот. Становилось понятно, почему Малфой не имел ничего против её присутствия. В конце дуэли, когда истощённый боем Корбан был вынужден пойти на крайние меры, чтобы не ударить в грязь лицом и не проиграть грязнокровке, поражённая его последним ударом Лилия от шока разлила эфир на милю вокруг. Он оказался отвратительно розовым. Физическая форма здесь не имела большого значения, поверх неё проступила эфемерная. Души людей вокруг представляли собой молочные человеческие силуэты, заляпанные чёрными пятнами в той или иной степени. Лишь один человек выделялся в этой толпе. Душа того самого бледного брюнета оказалась абсолютно чёрной и напоминала разобранную головоломку. Он выглядел, как длинная тонкая жердь, из которой на уровне груди торчала другая, потолще. Ещё один кусок замер у ладони. В отличие от других брюнет не выглядел удивлённым. Вид эфира не стал для него откровением. Он парил в полуметре от земли, чтобы не попасть в ловушку, как все остальные. Люди стремительно увязали в розовой сахарной вате, крича от ужаса. Осмотрев толпу, Корбан наконец обратил взор на свою оппонентку. Он увидел, как на самом деле выглядит его заклинание паралича — Лилия была нанизана на тонкие искрящиеся молнии. Они прокололи её душу в нескольких местах и подвесили в воздухе, не давая творить магию. Корбан едва не ослеп, глядя на девушку — в эфире она сияла белизной, не осквернённой ни единым пятнышком. Душа Лилии отчаянно дёргалась, а потом замерла и начала расти, превращаясь в гигантскую сколопендру. Шевеля лапками, она извивалась, демонстрируя прямую спину — огромное существо будто бы располовинили лезвием, полностью удалив заднюю часть. — БОЛЬНО! ТЫ СДЕЛАЛ МНЕ БОЛЬНО! — кричала душа Лилии, шевеля жвалами. Корчась в судорогах, она переламывала лапками удерживающие её молнии. Они обращались в сияющую пыль. Когда испарилась последняя молния, розовый мирок единой волной схлынул с реальности. Вобрав в себя эфир, Лилия потеряла сознание и повалилась на землю безвольной тряпицей. Корбан победил. Публика, собравшаяся именно для того, чтобы увидеть эфир, уже успела сотню раз проклясть своё праздное любопытство — ранее увязшие в сахарной вате люди теперь были по пояс закопаны в землю. Яксли старался держать хорошую мину при плохой игре — совершенно ничего не понимая, он просто встал, отряхнулся, отдал испуганным домовикам распоряжение откопать господ, а затем забрал то, что ему причиталось. Оттолкнув от Лилии склонившегося над ней брюнета, пытавшегося привести её в чувство, Корбан, не желая выслушивать возмущений влюблённого слюнтяя, быстро аппарировал вместе с обещанным ему призом, не сразу заметив, что одежда на ней снова изменилась на короткую ночную сорочку. Девушка не отпиралась от исполнения озвученного им условия — в бессознательном состоянии трудно сопротивляться чему-либо. Приятно было обвязывать её податливое тело верёвками и подвешивать под потолком. Освоенное им в Японии искусство шибари захватило Корбана с головой, но на европейской женщине опробовать его ещё не доводилось. Вот только, когда Лилия проснулась, оказалось, что и она под "ночью вместе" подразумевала далеко не секс.