Эфир

Забавно, но когда речь заходит об иллюзиях, люди представляют визуальный обман. При этом, если употребить слово "обман", то люди не подумают об иллюзиях. Больше о предательстве или бесчестности. Они, даже взрослые и умудрённые опытом, совсем не подозревали, что иллюзию можно создавать и словами. И Лилию это искусство забавляло даже больше, чем собственные мороки. Чтобы показать людям красочную обманку, и напрягаться не надо: просто представляешь картинку в деталях и всё, она появляется. А вот чтобы заставить человека воспринять твою абсолютную правду прямо противоположным образом — вот тут приходилось здорово напрягать извилины. Лгать плохо. Не столько потому, что другим людям это не нравится, сколько потому, что в собственной лжи можно запутаться. Забыть детали, проговориться или как-то ещё себя выдать. То ли дело абсолютная, даже в какой-то степени занудная честность. События своей жизни запоминаются без труда. Вон дедушке очень-очень много лет, а он помнит, как играл с придворными мальчишками в её годы, а ведь это было целую вечность назад! Зато ложь легко можно забыть, её ведь не происходило на самом деле. Поэтому у Лилии был договор с собой: говорить правду и только правду. Она и так достаточно лгала с помощью мороков. Хоть в чём-то стоило быть честной. Вот, например, Дамблдор её спросил, знакома ли она с Гриндевальдом. Во-первых, нужно было ответить честное "да", а во-вторых, предупредить дальнейший вопрос "откуда?", на который ответить честно, но отвлечённо, было бы гораздо сложнее. Потому она и ответила: "Да. Я читала о нём в газетах". Не "Да. Я узнала о нём из газет", потому что это было неправдой, или "Да. Я знакома с ним лично", потому что, являясь абсолютной правдой, это могло вызвать лишние вопросы, а Гриндевальд просил не рассказывать о нём. Только "Да. Я читала о нём в газетах". Потому что она действительно знакома с Гриндевальдом и действительно читала о нём в газетах. Просто эти два обстоятельства не связаны друг с другом напрямую, но едва ли вопрошающий об этом задумается. Лилия это прекрасно знала. На самом деле Гриндевальда она встретила спустя всего пару дней после знакомства с Дамблдором. В тот день она помогала своему благодетелю расслабиться, уговаривая отпустить её учиться в далёкую-предалёкую школу. Эту штуку для совершенного отдыха Лилия сама придумала, когда мама была беременна младшим братиком. Ей тогда страшно стало интересно, что же чувствуют младенцы внутри животика, и она заставила другого человека испытать то же самое, что и ещё не рождённый братик, не зная при этом точно, какие именно ощущения переносит. Но всё получилось. Человек погружался в глубокий сладкий сон, во время которого он чувствовал себя в абсолютной безопасности. Дедушка говорил, что ни один человек не может вернуться к этому состоянию после рождения, потому что страдания становятся вечным спутником человека, стоит тому только появиться на свет. Но Лилия научилась делать невозможное, и фюреру очень нравилось так отдыхать — он сворачивался клубочком и посасывал палец, а просыпаясь, чувствовал себя по-настоящему отдохнувшим. Он всегда благодарил Лилию. Говорил, что её чары лучше первитина.[1] Удерживать человека в таком состоянии было сложно, но значительно легче, чем подчинять своей воле. Кровь, конечно, не текла из всех щелей, но напрягаться всё равно приходилось, поэтому обычно речь шла о пяти минутах, максимум десяти. Но в тот раз Лилия расстаралась, потому что фюрер ну ооочень не хотел её никуда отпускать. Тогда-то за дверьми и послышался шум. Тот, кто охранял вход, рассыпался извинениями, говоря, что фюрер сейчас занят. Обычно он ограничивался одним лишь "Нельзя", делая исключения лишь для Лилии, как маленькой Высшей Неизвестной. С ней он разговаривал примерно так же, как сейчас с неизвестным мужчиной, только менее испуганно. Потом в щели сверкнула вспышка, раздался короткий "ах" и дверь вздрогнула от того, что к ней припали с другой стороны. Щёлкнул замок — изнутри запертый, между прочим! — и в комнату вошёл незнакомый ей человек. Он казался крайне внушительным, не только из-за высокого роста, но и из-за манеры держаться так, будто в этой комнате главный — он. Он поглядел на спящего в обнимку с подушкой фюрера так, будто тот был совсем не фюрером, а кем-то незначительным и даже отвратительным, а затем перевёл взгляд на Лилию, сидевшую в тот момент на углу кровати с книжкой в руках. Глаза у него были странные, разных цветов, девочка таких никогда не видела, но сразу же прониклась. Мужчина слегка склонил голову вбок, и лишь это выдавало его недоумение: выражение лица нисколечко не изменилось. — Вы тоже волшебник. Вокруг мужчины витала такая же золотистая вуаль, как и у её новообретённого знакомого Дамблдора. У самой Лилии тоже было немного такой позолоты, совсем капелька. Тогда она ещё точно не знала, что это признак волшебников, но уже догадывалась. Да и к тому же в руках у него была палочка, только немного странная, не вытянутая и гладкая, как у Дамблдора, а с тремя шишечками разных размеров. Конечно, он подтвердил её догадку, а потом расспросил про необычное состояние фюрера. Девочка тогда объяснила мужчине, что она тоже волшебница и может всякое, а потом начала расспрашивать, он ли является её "коллегой". Однажды дедуля умудрился сделать так, чтобы они стали участниками праздника в честь установления режима Виши во Франции.[2] Тогда-то некие странные люди, называющие себя обществом Туле,[3] заметили её и нарекли Высшей Неизвестной, что было очень почётно. Они все с фюрером во главе почему-то считали, что Лилия способна влиять на ход войны, и потому задабривали её и её семью как только возможно: выделили квартиру, платили жалование, позволяли устраивать цирк на главной площади прямо между Рейхстагом и Кролль-Оперой и даже приглашали её сидеть в кругу генералов и советников во время совещаний. Девочка в них, конечно, не участвовала, потому как не понимала половины сказанного, но зато ей выделяли бумагу и карандаши, и она могла рисовать сколько душе угодно. Вот только показать дедуле эти рисунки не удавалось: люди общества Туле всегда забирали их, неизменно выражая благодарность, и уносили куда-то. Иногда эти рисунки приносили обратно и спрашивали, что значит та или иная фигурка. Рисовала Лилия паршиво, левой-то рукой; чаще предпочитала и вовсе возить по бумаге испачканными в грифеле пальцами, а получившиеся серые кляксы обводить. Но в них те люди видели совсем не мазню, а нечто большее. Нечто значительное. Вот что давал статус Высшей Неизвестной — каждое твоё действие наделяли высшим смыслом и пытались трактовать. До Лилии доходили слухи, что она не первая получила такой статус, и вот теперь перед ней стояло доказательство — ещё один волшебник. Высший Неизвестный. И он был намного выше неё. Они не сразу нашли общий язык, хотя голос у волшебника был мягким и проникновенным, он располагал к себе. Лилия привыкла, что её благодетель и его окружение разговаривают громко, и сама пыталась им подражать, потому его особая манера изъясняться сначала показалась девочке странной. Лишь потом она заметила, что как бы тихо он ни говорил — его слушали, в его слова вникали! Лилия так воодушевилась, что стала копировать уже его, а не эмоционального фюрера, но при переходе на английский язык она, к сожалению, снова начинала говорить громко и возбуждённо, что раздражало Тома. В тот день она безо всякой осторожности донесла до нового волшебника, кто она, что делает и куда собирается поехать вскоре учиться, даже не спросив его имени. Увлёкшись рассказом, она перестала поддерживать состояние фюрера, и тот проснулся. — Герр Гриндевальд?.. — испуганно прошептал он. Лилия никогда не видела своего благодетеля таким... маленьким. Он сжался под взглядом разноцветных глаз, не смел поднять на него лица и вообще потерял весь свой авторитетный облик. Такие изменения поразили Лилию до глубины души и дали понять — этот волшебник ещё более особенный, чем она. Услышав своё имя, Гриндевальд коротко взмахнул палочкой, и фюрер вновь слёг, как и тот, кто охранял дверь. Сразу после этого мужчина навёл палочку уже на неё. Девочка рефлекторно загородила себя рукой, зажмурилась и отвернулась... — Обливиэйт, — равнодушно произнёс волшебник. Сквозь сжатые веки глаза уловили яркую вспышку и... и ничего. Только небольшая щекотка в голове оттолкнулась сначала от одной стенки черепа, потом от другой, и заглохла где-то посередине. Лилия осмелилась открыть глаза и, отведя руку, с укоризной посмотрела на волшебника. Альбус Дамблдор перенёсся с одного места на другое, когда махал палочкой, а этот ничего не изменил. — Неинтересная какая-то у вас магия, герр Гриндевальд, — сказала она. Лицо его наконец-то стало выражать какую-то более явную эмоцию — удивление. Одна его бровь поползла вверх, глаза расширились. — Ты... помнишь, как меня зовут? — Лилия кивнула. — И весь наш разговор помнишь? — Конечно, я же не рыбка. Тогда он ещё несколько раз повторил "обливиэйт", каждый раз вызывая щекотку у неё в голове. Результат его не удовлетворял, и удивление сменилось раздражением, а потом смирением и интересом. Это сейчас, после года учёбы в Хогвартсе, Лилия узнала, что он пытался стереть ей память. Странно, что у такого великого волшебника, как Гриндевальд, этого не получилось... Но Лилии от этого точно хуже не было. С тех пор они периодически встречались. Волшебник интересовался её способностями, задавал разные вопросы про её отношение к тем или иным вещам, хвалил её. Иногда герр Гриндевальд говорил о себе нечто личное и просил не рассказывать этого тому или иному человеку или вообще никому. Ну она и не рассказывала. Зачем бы ей такой ерундой заниматься, если с теми людьми можно было говорить о них самих? Как бы Лилия ни уговаривала, фюрер не хотел отпускать её от себя, считая, что тогда потеряет свою удачу, но стоило Гриндевальду сказать одно-единственное слово, и девочка получила не только позволение поехать в Хогвартс, но и сопровождающего. Незадолго до отъезда Гриндевальд пригласил её на серьёзный разговор. Он подарил ей чудесную мантию с имитацией звёздного неба и, сделав ей пару комплиментов во время примерки, начал рассказывать каким-то придавленным голосом, что с мужчиной, который пригласил её в школу, у него в прошлом были очень близкие отношения, но, к сожалению, они были разрушены по его глупости. И сейчас он бы очень хотел восстановить эти отношения, вот только Дамблдор за время их разлуки изменился и только ещё больше разобиделся на него. Поэтому Гриндевальд очень бы хотел узнать о нём побольше и был бы признателен Лилии, если бы во время учёбы она понаблюдала за Дамблдором: что он любит, с кем дружит, как проводит свободное время... Мужчина хотел сделать другому мужчине сюрприз и собирал для этого информацию, и что-то в этом казалось Лилии подозрительным. Никогда раньше она не замечала, чтобы мужчины так друг к другу относились; только к девушкам, и то редко, если очень сильно их любили. Никак это не укладывалось в её маленькой голове, пока Лилия не увидела однажды, как Эйвери флиртует с Томом. И тогда всё встало на свои места: мальчики могли любить не только девочек, но и других мальчиков. И Гриндевальд любил Дамблдора, поэтому ему так хотелось узнать о нём побольше! Так трогательно и мило. Вот только чтение газет, рассказывающих новости магического мира, да и шпилька самого Дамблдора в адрес Гриндевальда, поселили в ней сомнения. Ей волшебник казался обаятельным и вдумчивым, а в газетах он рисовался злодеем и убийцей, который нарушает самый главный закон магического мира — Статут о секретности, который обеспечивал безопасность волшебного сообщества. Но сам он очень аргументированно излагал свою позицию, ни на секунду не давая усомниться, что действует ради общего блага. По сути, он хотел того же, что и Лилия. Она пообещала высшим силам в обмен на руку сделать людей счастливыми, что вполне входило в понятие "общего блага". Значило ли это, что в глазах других людей она тоже плохая? Значило ли это, что другие люди — глупые и недальновидные? Значило ли это... Новые знания порождали новые вопросы, и Лилия собиралась многое обсудить с Гриндевальдом при следующей встрече. Но волшебник появлялся, когда ему вздумается, поэтому специально искать встречи не имело смысла. Лилия решила пока просто отдыхать. Ей пришлось неплохо потратиться душой, чтобы заставить сразу нескольких взрослых опытных магов откинуть идею запереть Хагрида в Азкабане, но оно того стоило. Пусть материя души не восстанавливалась, организм после хорошего отдыха всё равно чувствовал себя лучше, а её друг был на свободе. Каникулы она решила посвятить решению проблемы с квиддичем. — Баба Яга летает в ступе, но правит ею всё-таки с помощью метлы. А маги в Хогвартсе прямо на мётлах и летают. Седлают их, как коней, и вперёд, — описывала Лилия за ужином в тот же день, но интерес к её историям проявлял только дедушка, а мама так вообще казалась раздражённой. — И на этом основан их самый популярный спорт — квиддич. Мне очень понравилось летать, и я хочу играть за команду своего факультета. Но для этого мне нужно соорудить что-нибудь, чем можно держаться за древко, пока я ловлю снитч — главный мячик. Сделаешь мне хваталку, деда? — Можно сделать механизм из стержней... — начал было дед, но мама его перебила. — Игры? Этим ты занималась там, в этой своей школе? — Ну, не только... — Лилия поёжилась. Вопрос матери казался обычным, но тон, с каким он был произнесён, вызвал в ней почти животный страх. — Ещё зелья варили... от фурункулов... и мандрагоры выращивали. Они кричат очень сильно, с ними нужно осторожно... — Какой бесполезной ерундой вы там маетесь, — хихикнула Роза. Старшая сестра всегда принижала её занятия. Девочка никогда не понимала, почему кроме деда никто из тех, кого любит она, не любит её в ответ. Мама вечно была ею недовольна. Даже когда благодаря способностям девочки семья вылезла из нищеты, а потом ещё и заручилась поддержкой самого фюрера, женщина продолжала презирать младшую дочь. Отец тоже не отличался теплотой. Раньше он был агрессивным, а после того, как бросил пить, просто перестал как-либо интересоваться окружающими. Если ничего от него не требовалось, он либо ел, либо спал, чем злил маму. Старший брат был тихоней. Хоть он и разделял любовь Лилии к книжкам, они так и не подружились. Роза постоянно над ней подтрунивала, насмехаясь над всем, что девочка делала. Ну а младший братик ещё был слишком мал, чтобы иметь своё мнение. Он даже не сразу её узнал после десяти месяцев отсутствия. Теперь к этой ватаге любимых, но не любящих, добавился и Том. Лилия не была глупой, она понимала, что после всего, что между ними произошло, мальчик так разом к ней не потеплеет. Но понимать, что ничего, кроме презрения и ненависти он к ней сейчас не испытывает, было обидно. Почему-то даже обиднее, чем знать, что тебя не любят родные люди. Но ничего. Если она сильно захочет, если очень-очень постарается, то Том ответит ей взаимностью. Нужно просто показать своё расположение и больше не вредить ему. Но тогда он всё-таки первый начал, и Лилия не считала себя виноватой! — Действительно, — без раздумий согласилась мама с сестрой. — Всем этим можно хоть что-то заработать? — Дяденька из Министерства сказал, что меня ждёт большое будущее. Он сказал, что я особенная. И что меня после школы с распростёртыми объятиями встретят в Отделе тайн. — И сколько лет длится обучение? — Всего семь... Осталось шесть, получается... Мать нахмурилась. Услышанное её явно не радовало. — Больше ты в эту школу не поедешь. — Поеду, — упрямо буркнула Лилия. — У меня там мальчик. — Нет, ну вы только поглядите на неё! — Женщина едва не задохнулась от возмущения. — Матери тут приходится над плитой горбатиться, потому что денег на прислугу уже не хватает, а она о мальчиках думает! — Ты вкусно готовишь, мам, — Лилия попыталась успокоить родительницу, но умасливание только больше разозлило её. — Поговори мне ещё тут! Женщина скрутила вафельное полотенце в тугую верёвку и хлестнула ею девочку прямо по плечу. Лилия взвизгнула и зажмурилась, потирая ладонью ушибленное место. Ей казалось, что последует ещё один удар — мама уже замахнулась, она видела — но этого не случилось. Зазвенела тарелка и наступившую тишину теперь нарушало лишь бульканье. Лилия боязливо приоткрыла глаза, чтобы видеть происходящее сквозь узкие щёлочки, и сразу пожалела об этом. Заломив маме руку, дедушка окунул её лицом в тарелку с супом, не давая поднять голову, чтобы вздохнуть. Бульон бурлил, выливаясь за края. Женщина беспомощно упиралась свободной рукой о столешницу, пытаясь вырваться, но её усилия были тщетными. Жилистые руки деда, не потерявшие от старости силы, сжимали её затылок цепкими узловатыми пальцами и не давали приподняться хотя бы чуточку. Никто не вмешивался — это всегда было чревато. — Неблагодарная свинья, — сквозь зубы цедил дедушка, напоминая в этот момент картинку с Кощеем из книжки. — Опять забыла, кому ты в ножки должна кланяться за всё, что имеешь? Так я тебе напомню, дрянь ты этакая... Дед нажал на голову мамы ещё сильнее, и раздался хруст. Тарелка хрупнула, расколовшись от давления на две части, и из неё хлынул бульон, увлекая за собой тонкие красные ручейки. После этого дед сразу же потянул маму за волосы на себя. Нос на перепачканном от супа лице как-то неестественно перекосился, и из него обильно лилась кровь. — Что нужно сказать, когда провинилась? — дед подцепил пальцами её подбородок так, чтобы женщина смотрела прямо на Лилию своими огромными от испуга глазами. — Поси, — прогундосила мама, глотая согласные, и сразу после этого была отпущена. — Иди и приведи себя в порядок. Зажимая кровоточащий сломанный нос, женщина отпрянула от стола, завыв на одной низкой ноте, и выбежала из столовой. Старик проводил её взглядом, а черты его лица тем временем оплывали и смягчались, и вот уже перед Лилией сидел её обычный дедуля. Он взял её тарелку со вторым блюдом и стал нарезать мясо на маленькие кусочки, чтобы ей было легче кушать. — Что ты там говорила про Отдел тайн? — спросил он самым нежным голосом на свете. И вся семья, давно привыкшая к дедушкиным вспышкам праведного гнева, продолжила есть. — Отдел тайн... — Лилия сглотнула, собираясь с мыслями. — Это кусочек Министерства магии, они изучают и контролируют неизученное и неконтролируемое... И мои способности... Мистер Сильверстоун сказал, что там есть похожий человечек, но он не такой смышлёный, как я, и что я им здорово помогу, если хорошо сдам экзамены и поступлю к ним на службу. Сказал, я буду "ценным сотрудником". — Изучать неизученное и контролировать неконтролируемое... — задумчиво повторил дед, как бы смакуя каждое слово. — Идеально тебе подходит. Мама так и не вернулась. Папа предположил, что она пошла к врачу. Пока дед и Роза мыли посуду, Лилия ушла в свою комнату. После многих месяцев, проведённых вдали от деда, девочка наловчилась раздеваться и одеваться самостоятельно, без посторонней помощи, так что легко сбросила с себя одежду и завернулась с головой в одеяло. Ей всегда было страшно наблюдать за тем, как дедушка гневается. Несмотря на годы он легко одолевал и сына, и невестку, что уж говорить о внуках. Получали все, порой оплеухи схватывал и самый младший, уже зарубивший себе на носу, что лучше после этого не плакать. По крайней мере не на глазах у дедушки. И только Лилию старший Беленький никогда не трогал. Её он нежил, обнимал, гладил, на руках носил. И потому девочка совсем не представляла, что ей делать в ситуациях, подобных той, что произошла сегодня. Дедушка никогда не был жесток к ней. Остальные же наоборот, часто её обижали. И дедушка, вставая на её защиту, был жесток с ними. Был ли дедуля плохим или хорошим? Нужно ли было останавливать его? Или его жестокость была оправданной? С одной стороны, мама не могла самостоятельно дать отпор деду, и он этим пользовался. С другой, Лилия тоже не могла дать отпор маме, и та не принимала это в расчёт. Было ли справедливостью то, что сильный наказывает более слабого за жестокость по отношению к ещё более слабому? Существовала ли возможность однозначно их всех рассудить? В этих мыслях Лилия провела четверть часа, пока не почувствовала сквозь одеяло ладонь — пришёл дедушка. Он поглаживал розовый тряпичный комок и приговаривал: — Ну вот и что ты её слушаешь? Расстраиваешься только. Баба — она и есть баба, только о себе думает и дальше носа своего не видит. Но она — никто. Всю жизнь была никем и даже этого понять не может своим недалёким умишком. А ты — сверхчеловек. Она не понимает, что ты создана для великого, а не для того, чтобы кормить этих трутней, которые называют себя твоей семьёй. — Но они ведь и есть семья... — Лилия подцепила пальцами край одеяла и высвободила голову. — Бельчонок... Твоя мать пришлая. Она взяла фамилию моего сына, но Беленькой от этого не стала. Да и сын тоже подкачал. Все подкачали. Только ты, моё золотце, действительно достойна причислять себя к Беленьким, — дедуля ласково погладил Лилию по золотым локонам, а потом легонько тронул пальцем кончик её носа, будто это была кнопочка. Дедушка очень гордился их наследием. Основатель Беленьких был шутом при Петре I. Несмотря на трудности с водой, он умудрялся всегда ходить не просто в чистой одежде, а в кипенно-белой, без единого пятнышка! За это и получил прозвище Беленький, а потом, когда за хорошую службу его наградили землёй и каким-никаким поместьем, прозвище превратилось в фамилию. Он женился на малорослой шутихе, служившей при Анне Иоанновне. Звали её Цветочек.[4] Так и повелось: мужчины распространяли фамилию Беленьких, а женщины носили цветочные имена. Большинство откалывались, уходя в цирковое искусство, но кто-то всегда служил при Романовых шутом, да не простым, а таким, к которому прислушиваются. И дедушка таким был. Потому казнь царской семьи и установление режима, противоположного монархическому, сильно по нему ударило. Насколько Лилия знала, с того момента и до её рождения дедушка с каждым годом из-за пьянства всё меньше напоминал человека, и всё больше — скотину. Так мама говорила. Но слабенькая малышка, которая должна была вот-вот издохнуть, чем-то ему приглянулась. Дедушка полюбил младшую внучку с первого пьяного взгляда, завязал с самогоном и активно её выхаживал. Он холил её и лелеял, как никого другого. Говорил, что она особенная, с первого месяца жизни и до сих пор. — Потому что у меня есть магия? — Потому что ты смотришь на мир, как настоящие Беленькие. Ищешь возможность развлечь и развлечься, пока другие сгибаются под тяжестью бытия, которое сделали своим богом. Ты моя маленькая гордость. И тебя ждёт великое будущее. Главное, не слушай этих... сынов действительности. Даже в этом возрасте ты выше них, выше меня... выше фюрера... — говоря последнее, дедушка перешёл на заговорщицкий шёпот и подмигнул. — И если тебя тянет в школу, значит, ты туда поедешь снова. И у твоей матери нет никакого морального права тебя останавливать. Лилии стало стыдно за себя, и она наконец-то решила признаться. — Дееед... Знаешь, там все дети, они сильнее меня. Мистер из Отдела Тайн радовался тому, что я вижу что-то, чего они не видят, но во всём остальном я полная неудачница. У меня не получаются заклинания. У меня меньше магии, чем у любого другого ребёнка в школе, а если я всё-таки пытаюсь повторить, то начинается то же самое, что тогда, в деревне... кровь идёт... и душа отслаивается... Получается, что я и тут денег не зарабатываю, и там просто юбку зазря просиживаю, и мама права, но... там такой мальчик, деда! Такой мальчик! — И что за мальчик? — спросил старик, улыбаясь в свои седые усы. Комментировать внучкины самобичевания он умышленно не стал. — Том Риддл! У него душа вся-вся чёрная, представляешь? На моих глазах почернела. Ничего красивее не видела. А ещё он её надвое разделил, и теперь в теле только одна половинка души, а вторая — в его дневничке. А силы у него... герр Гриндевальду говорить об этом не буду, но Том гораздо его сильнее. Он самый сильный волшебник из всех, кого я видела, и я просто... не могу перестать о нём думать, понимаешь? Дедушка рассмеялся. Лилия была уверена, что в этот момент он подумал о бабушке. И, конечно же, понял. — Дееед, а почитай что-нибудь о любви? А то всё о власти, силе и уме, а в любви я плаваю. — Любовь, Бельчонок, штука весьма разносторонняя и многогранная. Её не так просто определить и использовать, как те самые власть, силу и ум. Но давай посмотрим, что на это скажет наш добрый друг Фридрих. Лилия совсем не удивилась. У Ницше всегда на всё был свой особенный взгляд, который неизменно нравился деду. И Лилии нравился, ведь именно в его книгах она нашла утешение по поводу всех тех случайных смертей, которые она оставила после себя ещё там, в далёком-предалёком СССР, который помнила уже весьма смутно. В памяти сохранились лишь реки крови, но сверхчеловека такие вещи не должны устрашать. Так дедушка сказал. Старик подошёл к книжному шкафу, где хранились самые разные книжки, даже те, которые обычному немцу было бы трудно достать, и задумчиво пробежался по корешкам пальцами. — Вот... — наконец он остановился на одной самой читанной-перечитанной книжке. — Давай посмотрим, что по поводу любви скажет Заратустра. Лилия закуталась в одеяло, напоминая теперь огромную розовую гусеницу. Пока она ворочалась в поисках удобного положения, дедушка, усевшись в кресло рядом с постелью, набивал табаком трубку и раскуривал её. Наконец, выпустив изо рта плотное облачко дыма, он начал листать толстый томик, ориентируясь по сотне маленьких рваных закладок, топоршащихся из книги во все стороны. Лилия перестала ворочаться и теперь вдыхала горьковатый табачный аромат. Он всегда действовал на неё успокаивающе, как колыбельная. Подражая любимому дедушке, она как-то раз попыталась сама закурить, но вместо того, чтобы получать удовольствие и выглядеть умудрённой опытом, как он, Лилия раскашлялась и прослезилась. Дедушка долго тогда смеялся, говоря, что для многих приятных взрослым вещей она ещё слишком мала. Кроме курения в том списке были алкоголь и занятия любовью. Лилия не понимала, чем "заниматься любовью" отличалось от "любить", и почему второе ей позволено, а первое — нет, но намотала на ус как и любую другую дедулину мудрость. — Нашёоол. — Дедушка постучал по страничке кончиком мундштука. Ещё раз втянув в себя дым и выдохнув его колечками, он принялся выразительно читать: — "Надо перестать позволять себя есть, когда находят тебя особенно вкусным, — это знают те, кто хотят, чтобы их долго любили".