Эфир

Ранним утром следующего дня Лилию разбудил сигнал тревоги — их бомбили. За время жизни в Хогвартсе девочка успела позабыть, каково это — подрываться ни свет ни заря и топать в толпе других бедолаг в ближайшее бомбоубежище, вглядываясь в небо. Но память быстро оживляла в голове план действий на такой случай: одеться как можно скорее, взять самое важное, найти своих близких, по возможности помочь тем, кто не может помочь себе сам, и двигаться в безопасное место. Лилия накинула на себя платье так быстро, как позволяла её неполноценность. Иногда случалось, что времени на это не хватало, и тогда девочке приходилось идти в одном только исподнем, наколдовав поверх тела иллюзию одежды. Поначалу было очень стыдно, а потом привыкла — если никто не мог отличить иллюзию от реальности, то какой смысл переживать? Дедушка привычно подхватил её на руки и опустил на пол только тогда, когда они добрались до убежища. Несмотря на боль в ноге, он предпочитал держать внучку так, у самого сердца, чтобы не дай бог не потерять в толпе. Многие люди обрадовались, увидев её. С Лилией здоровались почти все. Дело было не столько в том, что она долгие годы показывала им всяческие чудеса и была всем знакома, сколько в том, что во время бомбёжек рядом с ней всегда было спокойно. Когда девочке довелось впервые сидеть в подвале среди вусмерть перепуганной толпы, она заметила, что люди напрягались каждый раз, когда дрожала земля и сотрясались стены. Они боялись, хотя Лилия не понимала, почему, ведь отдалённые звуки значили, что в них не попали. Но дело приходилось иметь именно с этим — с испуганными людьми, плачущими детьми, истерящими или озлобившимися взрослыми... Лилия начала маскировать звуки и ощущение тряски. Не замечая последствий взрывов, люди волновались не так сильно. Меньше нервничали. Если какой-то ребёнок начинал плакать или капризничать, то она делала так, чтобы его слышали только родители, имеющие возможность успокоить своё дитя. Некоторые взрослые решали, что, раз до них больше не доносятся звуки бомбёжки, значит, можно идти заниматься своими делами, а не торчать в холодном подвале без дела. Но и это было легко прекратить — если никто не слышал недовольного бубнежа такого умника, то он быстро сникал. Иногда приходилось морочить голову и ему, внушая, будто некий авторитетный человек его осаживает. Такими небольшими усилиями она с лёгкостью предотвращала массовую панику. Люди вокруг неё улыбались, шутили, делились друг с другом едой. Они были счастливы, хотя обстоятельства остались теми же самыми. Лилия лишь вносила небольшие изменения в их реальность, и всем от этого становилось лучше. Но ей самой приходилось держать ушки на макушке ради общей безопасности. Она чувствовала дрожь стен, слышала громкие звуки взрывов, знала, что там творятся ужасные опасные вещи. Ей требовалось оставаться в курсе происходящего, чтобы вовремя среагировать на изменения обстоятельств и дать знак людям, что пора уходить — в более безопасное место в плохом случае и домой в хорошем. Пока они сидели в бомбоубежище, дедушка снимал мерки для её будущей хваталки, и рисовал то, как она будет выглядеть. Стальные изогнутые пруты заменили бы лучевую и локтевую кости, а три коротких стержня, переломанных под углом там, где стыкуются фаланги, напоминали пальцы. Дедушка собирался установить пружину с внутренней стороны искусственной ладони, которая заставляла бы кисть руки обхватывать древко метлы и держать её за счёт давления плеча на всю эту конструкцию. Лилия не снимала морок с правой руки с тех пор, как вообще научилась их создавать. Предплечья она лишилась настолько давно, что уже не помнила ни того, как жила с рукой, ни того, как вообще это случилось. От мысли, что она увидит уродливый морщинистый обрубок, девочку едва не стошнило, потому, пока дедушка делал измерения, Лилия сидела с закрытыми глазами, ещё и отвернувшись. После снятия мерок, пока старик работал над чертежами, она играла с ребятнёй, а взрослым, проявлявшим любопытство, рассказывала про школу-пансион для особых детей, куда её пригласили обучаться по уникальной программе. Но эта история раз за разом вызывала в ней щемящее чувство. Здесь, среди обычных людей, она была по-настоящему значима, любима и полезна, а там — бесталанной обманщицей, просиживающей юбку, когда могла бы зарабатывать деньги для семьи. Не будь Тома, она бы легко отказалась от Хогвартса и осталась бы здесь, дома, в Третьем рейхе... Всё это было слишком сложно для её маленького сердечка, впервые познавшего романтическую любовь и бремя выбора, ещё и одновременно. Мама после случившегося за ужином больше не говорила Лилии не ехать в школу. Точнее, вообще ничего не говорила, стараясь не замечать присутствия младшей дочери. Но девочка продолжала раз за разом вспоминать её слова о недостатке денег. Отдохнув, Лилия провела первое шоу уже через несколько дней после приезда. Фюрер позволял ей разворачиваться прямо на площади между Рейхстагом и Кролль-Оперой, где была большая проходимость. Людей пришло даже больше обычного. Они соскучились, они хотели отвлечься, желали забыться хотя бы ненадолго. И девочка предоставляла им эту возможность. Как оказалось, пока Лилия училась, заседания немецкого парламента снова перенесли из Кролль-оперы в Рейхстаг. Раньше здание не использовали из-за произошедшего внутри пожара, но теперь в его стенах снова принимали важные решения, а ещё организовали госпиталь. Туда же перенесли родильное отделение.[1] Фюрер заботился о своём народе, и Лилия вновь задалась вопросом, почему же его все считают таким злом. Да, она узнала, что Третий рейх тоже скидывает бомбы на другие страны, но ведь они делают то же самое — сбрасывают бомбы на них. Так что... причина явно крылась не в этом. Лилия решила разобраться в этих вопросах. Например, на заседаниях, куда её приглашали просто посидеть, она больше не тратила время на бессмысленную возню пальцами по бумаге, а внимательно слушала, что кричат умнейшие люди страны, и мотала на ус. После одного из таких заседаний она отправила совиной почтой короткое адресованное Тому письмо, предупреждающее о возможности бомбардировки, чтобы он успел спрятаться. Вот только подписываться побоялась. Лилия была правшой, и как ни старалась обучиться писать левой рукой, получалось криво и косо. Обычно она накладывала на записи иллюзию красивого почерка, как у дедули, вот только на расстоянии видение пропадало. Том уже видел, как она пишет, и такая разница бросилась бы ему в глаза, навела бы на определённые вопросы... Лилия решила остаться инкогнито. После одного из заседаний девочку не отпустили домой, а сказали, что её ждёт другой Высший Неизвестный. Герр Гриндевальд наконец-то прибыл! Лилия вприпрыжку шла за сопровождающим, пока они не оказались перед дверью одной из самых уютных зал. Мужчина в форме остался снаружи, а Лилия осторожно, как мышка, зашла внутрь и сразу увидела высокого человека в чёрном пальто и кожаных ботинках. Он стоял у камина, спиной к двери, и не видел её. Лилия на цыпочках подкралась к мужчине, хотя в том не было необходимости — иллюзии скрадывали её шаги — и, оказавшись рядом, с громким "БУУУ!" обхватила его за талию. В тот же миг Гриндевальд распался в её руках на клубы чёрного дыма. За спиной послышался тихий сдержанный смех. — Чтобы напугать меня, нужно постараться получше, малыш. — Герр Гриндевальд! — Лилия подпрыгнула от восторга, но тут же изменилась в лице и сложила руки на груди, недовольно вздёрнув подбородок. — Меня! Моими же методами! Маленьких девочек обманываете, ай-яй-яй! — она погрозила ему пальчиком. Лилия очень гордилась тем, что может так неформально и даже нагловато разговаривать с Гриндевальдом, ведь никто другой о подобном и думать не смел. На мага как всегда было приятно смотреть: мужчина обладал какой-то потусторонней красотой — выбеленные волосы, разные глаза, отстранённый взгляд... Но Том всё равно был красивее. Особенно душой. — Считай это комплиментом своим способностям. Другим приходится использовать зачарованный дым. Лилия почувствовала, как лицо пунцовеет от смущения. Похвала Гриндевальда всегда казалась такой приятной. Добрые слова от Дамблдора тоже много для неё значили, но он ко всем хорошо относился. А Геллерт — только к отдельным личностям. Его одобрение казалось более... весомым, что ли. — Присаживайся, малыш, — мужчина похлопал ладонью по диванной подушке рядом с собой. Лилия не заставила себя ждать и с разбегу запрыгнула на диван, привалившись к боку Гриндевальда. Он сдержанно погладил её по макушке пару раз, после чего просто растянул руку вдоль спинки дивана. — Как дела в школе? — Весело! У меня там появилось много-много друзей! А один даже полувеликан! Его папа — маг, а мама — великанша, и он оттого очень громадный! Выше вас, хотя ему всего... — Лилия быстро прикинула на пальцах возраст Хагрида, — ...четырнадцать лет. Он добрый и катает меня на плечах. Правда, с ним приключилась неприятная история... Но Дамблдор позаботился, чтобы он всё ещё мог обучаться магии. Дамблдор такой добрый и внимательный. Не удивительно, что вы его любите. Гриндевальд слегка приподнял обе брови, что для него было выражением крайнего удивления. Девочка увидела в этом немой вопрос. — Я сама догадалась, — улыбнулась Лилия. — Я раньше не знала, что мальчики могут любить мальчиков, но у нас один мальчик любил другого мальчика, которого люблю я, и я, когда поняла это, то и про вас тоже всё поняла. А мне ещё странным казалось, зачем вы хотите, чтобы я о нём рассказывала. Но всё равно, наверное, лучше личная встреча, чем так. Вы так не думаете? — Ты ещё многого не понимаешь, малыш, — мужчина легонько тыкнул её подушечкой пальца в кончик носа, совсем как дедушка. Лилия фыркнула и, сморщившись, смешно пошевелила им из стороны в сторону. — А теперь я хотел бы послушать про моего... любимого. Если ты не возражаешь. Лилия рассказала ему всё-всё-всё, что могла рассказать. О том, что Дамблдор любит лимонные леденцы. И что потирает бородку, когда задумывается. И что золотые кольца с крупными камнями и мантии с вычурной вышивкой — его слабость. И что праздники он организует просто потрясающие. И что он вообще самый-самый её любимый преподаватель, хотя у неё и не получается выполнять его задания по трансфигурации. Но Лилия, конечно же, умолчала о том, что Дамблдор просит иногда притворяться им, пока сам он отлучается из Хогвартса по своим делам. Профессор просил не рассказывать. Ни-ко-му. Даже семье. А уж если даже любимому деду нельзя похвастать своими успехами, то Гриндевальду — и подавно. — Ты наблюдательна. Прекрасно. — Гриндевальд обвёл пальцами рот, одним движением пригладив усы. — Мне нужно, чтобы ты выяснила ещё кое-что... — О... Простите, герр Гриндевальд, но дальше вам придётся справляться самому. Похоже, я не вернусь в Хогвартс. — Почему же? — мужчина говорил так же спокойно, как и раньше, но нутром Лилия почувствовала едва уловимое изменение в атмосфере. В воздухе повисло напряжение, как перед грозой. — Мама расстроена, что я не зарабатываю деньги. Я раньше никогда их не считала, но недавно посчитала и... В общем, творить магию у меня получается плохо, а зарабатывать — хорошо. При таком раскладе я просто не могу взять и снова в школу поехать. Хотелось бы, но... нельзя сесть на два стула. Атмосфера снова изменилась. Гриндевальд... вздохнул с облегчением? — В этом всё дело? — он покачал головой, будто проблема яйца выеденного не стоила. — Нина. Раздался громкий хлопок. На ковре появилось лысенькое существо с огромными ушами. Лилия видела такое мельком в Хогвартсе и спрашивала у Хагрида, кто это. Он ограничился лишь "да это ж просто домовик" и махнул на него рукой так, будто существо не стоило внимания. Нина переступала с ноги на ногу, опасливо поглядывая на Гриндевальда исподлобья. — Твой щенок уже достаточно взрослый, чтобы перейти к другому хозяину? — Да, господин Гриндевальд, — ответила домовиха, на секунду подняв взгляд на мужчину и тут же снова вперившись глазами в ковёр. — Пришли его сюда. Не забудь попрощаться. Домовиха исчезла, а через некоторое время на её месте появился дрожащий всем телом малыш, который едва дотягивал макушкой ей до талии. Он сминал лапками свои огромные уши и прикрывал ими глаза. Всем своим видом махонький домовик вызывал желание прижать его к груди и обнять. — Теперь ты принадлежишь ей, — сообщил ему Гриндевальд без каких-либо прелюдий. Малыш отогнул одно ушко, чтобы посмотреть на новую хозяйку. — Как скажете, господин, сэр. Госпожа, мисс, буду рад вам прислуживать, — малыш неловко поклонился и снова прикрыл глаза ушами. — С ним ты сможешь постоянно перемещаться куда угодно в мгновение ока. Так что ты поедешь в Хогвартс. Ты нужна мне там. И в следующий раз, когда ты будешь рассказывать о Дамблдоре, я ожидаю более полезной информации. — В каком смысле? — не поняла Лилия. Она рассказала всё, что могла рассказать, и вряд ли можно узнать что-то больше. Разве что в спальню к профессору напроситься, чтобы узнать, на каких простынях он предпочитает спать, но это как-то уж совсееем. — Мне нужно знать, когда он покидает школу. И, желательно, как он это делает и куда наведывается. Сложновато для ребёнка, но если справишься... станешь моей золотой девочкой, — Гриндевальд ущипнул её за щёку и слегка потормошил. Воцарилось молчание. Лилия высвободила щёку из хватки и с опаской отстранилась. С одной стороны, герр Гриндевальд очень много для неё сделал. Буквально только что лишил её необходимости выбирать между семьёй и Томом, между деньгами и возможностью быть среди своих... Лилия готова была ради него на многое пойти. Она уже наплевала на общественное мнение, которое рисовало его злодеем и преступником. С ней он был мил и добр, а это ведь значило очень и очень многое. Но просьба его казалась слишком... подозрительной. Ведь она абсолютно противоречила просьбе Дамблдора, другого хорошего человека. Лилия обещала профессору не рассказывать именно об этих вещах. И как бы ей ни хотелось помочь Гриндевальду в его амурных делах, сейчас ей стало казаться, что его интерес к Дамблдору не столько любовный, сколько... какой? Почему ему так интересно, когда и куда отлучается профессор? — Никто никогда не замечал, чтобы профессор Дамблдор покидал Хогвартс, — растерянно сказала она, надеясь, что Гриндевальд удовлетворится этим ответом и прекратит чудить. Никто действительно не замечал его отсутствия, потому что, когда Дамблдора не было, Дамблдором становилась она. — Альбус всегда был осмотрителен. Уверен, он сделал всё, чтобы скрыть свои вылазки от чужих глаз, но я знаю, что он периодически покидает стены Хогвартса. Поэтому мне нужно, чтобы ты внимательно за ним следила и сообщала мне обо всех его перемещениях, делах, связях и подозрительных действиях. А с этим... — Гриндевальд махнул в сторону домовёнка, — ...ты сможешь делать это в любой момент времени. Будешь наведываться ко мне в Нурмергард и обо всём докладыва... — Не буду! — резко перебила его Лилия. — Простите, герр Гриндевальд, но вашу просьбу я выполнять не буду. Всё, что я могла сказать, я сказала, а остальное сами у профессора Дамблдора спрашивайте. — Малыш. — Гриндевальд пальцем поддел её подбородок, заставляя взглянуть ему прямо в глаза. — Это была не просьба. Это был приказ. Низ живота свело судорогой. Напряжение, до этого еле уловимое, внезапно сгустилось вокруг вязкой патокой, затрудняя дыхание и спутывая мысли. Лилия вяло отмахнулась от руки Гриндевальда и повалилась спиной назад, на подлокотник дивана. Что-то странное происходило, но девочка никак не могла чётко осознать, что именно. Осознать не могла, но навязчивая ассоциация с лисой, пойманной в капкан, никак не желала выходить из головы. — Хи... Хихихи... — нервы прорывались наружу в виде коротких неуверенных смешков; Лилия пыталась собрать мысли в кучку. — Герр Гриндевальд, что это вы... говорите... странные такие вещи... Какой приказ... — Обязательный к исполнению. — Я вам не рабыня, чтобы приказы исполнять, — отчаянно рявкнула Лилия, всё больше ёжась от страха под его холодным взглядом. — Я такая же Высшая Неизвестная, как и вы, поэтому не смейте... такое мне... говорить... Мужчину её слова не разозлили. Напротив, склонив голову к плечу, он расплылся в улыбке, будто зрелище умилило его до невозможности. Лилия прикусила язык. Гриндевальд никогда не был таким эмоциональным, оттого его приветливая гримаса внушала страх. — Малыш. Ты ещё маленькая и многого не понимаешь, но разжёвывать тебе это сейчас я не собираюсь. Поэтому объясняю лишь самое главное: будешь делать, что говорю, и жизнь твоя будет простой и счастливой, а не будешь — я убью всю твою семью. Теперь пришло время Гриндевальду удивляться. Лилия в одно мгновение расслабилась, прекратила жаться к подлокотнику и распрямила спину, взглянув на мужчину без какого-либо страха. Она не знала, что делать, когда тебя принуждают к странным действиям, но зато с угрозами в адрес её семьи уже сталкивалась. План на такой случай уже был отработан. Когда-то. Много лет назад. — Я очень расстроюсь, если вы так поступите. — Верно подме... — А когда я расстраиваюсь, с моими обидчиками случаются плохие вещи. Лилия замолчала. Два кровавых ручейка вытекли из её носа, собираясь над верхней губой. В тот же момент Гриндевальд сунул руку в карман, достал оттуда палочку и навёл её себе на висок. — Ав... Нет, что за... Ава... Он сопротивлялся. Лилия уже делала подобное. Заставляла людей убивать себя самостоятельно. Но в прошлый раз всё произошло спонтанно. Ей угрожали, её семье угрожали, и Лилия просто... взорвалась. В тот раз всё получилось случайно, и результатом этой случайности стала почти полностью выкошенная деревня. Все те разгневанные люди, ещё недавно приходившиеся им соседями и друзьями, поубивали себя теми способами, которыми хотели убить их, Беленьких, в особенности чёртов Морок в лице маленькой Лилии, которая внушала им видения. Кто-то пронзил себя вилами, кто-то голову топором проломил, а кто-то и вовсе себя сжёг. Это стало первым воспоминанием, надёжно отпечатавшимся в её детской головке. До этого момента ничего не осталось. Лилия даже не помнила, как лишилась руки. Но все те люди были маглами, не способными хоть как-то сопротивляться магии. А Гриндевальд — величайший и опаснейший колдун — успешно боролся с влиянием извне. Лилия напряглась сильнее. В левом глазу лопнуло сразу несколько сосудов, образуя сеточку красных нитей, тянущихся от век к серой радужке. Кровавая слеза наполнила уголок глаза и, не удержавшись там, хлынула вниз вдоль щеки, вливаясь в ручеёк, тянущийся от уголка губ к подбородку. — Авада Кедавр... Начав уверенно, Гриндевальд сжевал последние звуки и со вздохом облегчения убрал свою узловатую палочку от виска. Лилия отпустила его. В этот раз она себя контролировала и не собиралась убивать. Только припугнуть. Как однажды она припугнула Тома. Но если Гриндевальд ещё раз попробует шантажировать её семьёй... Пусть только посмеет. — Если вы ещё раз будете мне угрожать, я заставлю вас довести дело до конца. Меня за вашу смерть не осудят. Вас не особенно любят, чтоб вы знали. Гриндевальд сидел ни жив ни мёртв. Опираясь рукой о спинку дивана, он сначала долго рассматривал ковёр на полу, а потом перевёл ошарашенный взгляд на Лилию. — Подумать только... — прошептал он. Лилия подняла руку, чтобы стереть кровь, но Гриндевальд перехватил её запястье, останавливая. Девочка думала, что он разозлился и сейчас ударит её, но вместо этого он вытянул из кармана белоснежный платочек с вышивкой в виде золотой буквы "G", стёр им кровь с её лица и приложил его к кровоточащему носу. — Бедняжка, так переволновалась. Сморкайся, дышать станет легче. Девочка похлопала ресницами. Даже в такой ситуации Гриндевальд поступил как настоящий джентльмен и заботливый взрослый. Ей стало стыдно за свою несдержанность, но он ведь... был таким страшным... Лилия с силой выдохнула сгустки крови в так мило предложенный платок. Дышать сразу стало легче, хотя нос всё ещё ныл. Гриндевальд улыбнулся и вновь отстранился, складывая платок у себя на ладони аккуратным квадратиком. На белоснежной ткани алели некрасивые пятна с неровными расплывающимися в стороны краями. — Урок первый, малыш. Если тебе удаётся подловить более сильного противника, то его нужно уничтожать сразу, а не размениваться на угрозы. Но ты молодец, такого я не ожидал. Удивила меня, удивила во многих смыслах... Но перечить мне — затея не из лучших. Урок второй. Никогда и никому не отдавай свою кровь, тем более добровольно. Гриндевальд провёл ладонью над сложенным платочком, и ткань начала шевелиться, словно живая. Сминаясь, она приобрела форму куколки в платьице — узлы отделяли от основной части окровавленную голову и конечности. Мужчина сжал крохотную правую ручку и надломил, внимательно глядя на Лилию. Лилия в свою очередь внимательно глядела на Гриндевальда, не зная, чего ожидать после такой речи. Наконец, он недоуменно опустил глаза на её руку, и девочка повторила за ним. И тогда стало ясно, что происходит... Всё время контролировать то, как выглядит рука для других людей, было сложно, поэтому Лилия просто отдавала команду иллюзии руки быть такой, какой её ожидают видеть другие люди. И Гриндевальд ожидал видеть её предплечье переломанным и с торчащей из-под кожи костью. Хорошо, что он не решил сломать руку чуть выше, там, где эта рука вообще была. Тогда Лилии пришлось бы не сладко... — Ой, — пискнула девочка, а подумала вот что: "Упади в обморок". Наводить морок на себя всегда было в разы легче, чем на других, и разум мгновенно подчинился приказу безо всякого сопротивления. В глазах потемнело, и всё тело повалилось в бок. Последнее, что Лилия почувствовала прежде, чем окончательно потерять сознание — подхватившую её большую ладонь. Очнулась девочка, лёжа на коленях Гриндевальда. Мужчина гладил её по волосам, напевая себе под нос незнакомую ей мелодию. Лилия открыла глаза и с опаской взглянула на него, прокручивая в голове недавние события. Сейчас Гриндевальд выглядел таким... доброжелательным. Словно не он только что сознательно переломил ей руку. Трудно было поверить, что теперь мужчина представляет для неё угрозу. Трудно было поверить, что он ей больше не друг. Лилия посмотрела на руку. Та уже выглядела нормальной. — Я тебя подлечил. Ты мне нужна живой и здоровой. Я же не зверь. — Ага. Не зверь. Всего лишь человек, — пробурчала Лилия, отползая от него на другой край дивана. — Что это было? — Тёмная магия, малыш. Кровь, отданная добровольно, при должном обращении даёт контроль над донором. Поэтому тебе стоит начать быть хорошей девочкой. Будешь делать, что я говорю, и молчать об этом — наши отношения останутся прежними. Ты мне нравишься, Лилия, и мне самому больно с тобой так поступать. Но если будешь капризничать... — Гриндевальд сжал грудь маленькой куколки, и Лилия тут же застонала от боли — из лёгких вышел весь воздух, рёбра захрустели и сердце защемило. И даже когда волшебник разжал пальцы, в груди осталась неприятная тяжесть. — ...я буду тебя наказывать. Ты меня поняла? Лилия медленно кивнула. Гриндевальд потрепал её за ухом, клюнул в лоб и исчез с оглушительным хлопком. А девочка так и осталась бездвижно сидеть, пытаясь осознать, что же всё-таки произошло. И не то, чтобы было слишком сложно понять. Сложно было принять. Принять, что в один миг из кукловода она сама превратилась в куклу. Да ещё так глупо: сколько раз она слышала, что Гриндевальд — плохой, но нет, к ней-то он относился по-доброму. Вот только это было притворство! Игра! Иллюзия! А она повелась! Как последняя дура! Лилия не знала, сколько вот так просидела, обнимая колени. Она бы и не шелохнулась, если бы рядом не заверещали. — Аааа, крыса! Пронзительный визг привёл Лилию в чувство. Девочка вскинула голову и увидела фрау Браун. Женщина перехватила поднос за края — чашки, блюдца и чайничек соскользнули с него и разбились, разлетевшись по полу осколками — и замахнулась им на сжавшегося от страха домовика. — Нет! Лилия кинулась к домовику и, прикрыв его, выставила перед собой согнутую руку. Поднос стукнулся о локоть и завибрировал, издавая металлические стоны. И эта боль оказалась последней каплей — невыносимо захотелось завыть и нажаловаться на свою горькую судьбинушку, но дед учил, что Беленькие до такого не опускаются. "Не чувствуй боли. Успокойся", — мысленно приказала себе девочка. Боль в руке испарилась, а буря эмоций мгновенно обратилась в штиль. — Это не крыса, фрау Браун, — Лилия затрясла ушибленной рукой. — Это существо из мира таких, как я. Он друг. — О. — Женщина отложила поднос и обессиленно опустилась в кресло. — Ударила Высшую Неизвестную... Непозволительно... — Фрау... — Ева Браун не была замужем, но предпочитала именно это обращение. Фюрер любил её и не смотрел на других женщин, поэтому никакого внутреннего конфликта слово "фрау" не вызывало — её и без брака воспринимали первой леди.[2] — Мне такое нипочём! — Но ты такая бледненькая и несчастная... Тебе точно не больно? Женщина взяла её руку в свою и тихонько подула на ушибленный локоть. Все её движения подчинялись каким-то недоступным обычным людям законам изящества. Даже замахиваясь подносом, фрау выглядела преисполненной благородства, а уж теперь, нежничая с Лилией, она и вовсе напоминала прекрасное существо из сказок — зелигену или даже Лорелею.[3] Девочка порой ловила себя на мысли, что хотела бы себе такую маму взамен имеющейся. — Мелочи, фрау! Знаете, я хотела с вами поговорить о... мальчиках... но у меня был очень... нервный... разговор с Высшим Неизвестным, и... я хочу пойти домой. Я зайду к вам на чай завтра, хорошо? — Хорошо, детка. Ева обняла Лилию за плечи, прижав светлую головку к своей груди. Её объятия всегда успокаивали. Мама так никогда не обнимала... — А я теперь смогу часто вас навещать, даже когда уеду в школу. Вот этот мальчик мне будет помогать. Домовёнок стоял на том же месте, что и раньше, всё так же прикрывая ушами глаза. Каким-то он был зашуганным... Хотя, если Гриндевальд постоянно обращался с ним так, как начал обращаться с ней полчаса назад, не удивительно, что маленький мальчик всего боялся. Домовик действительно сумел в один миг перенести её из Рейхстага прямо в прихожую её апартаментов. Ощущения оказались неприятными, стало тошнить; фениксов перенос ощущался совсем иначе. И всё равно Лилия похвалила мальчика и даже попыталась погладить его по лысой голове, но протянутая рука его испугала. Дедуля хлопотал на кухне, отчего по всей квартире распространялся сильный запах специй. В отличие от мамы, дед всегда старался угодить внучке и вбухивал в блюда побольше перца. Он обернулся, услышав её шаги, и удивлённо вскинул брови. В тот момент Лилию поразила одна отвратительная мысль. А что если дедушка тоже притворяется добрым, как Гриндевальд? Что если в какой-то момент его перестанет волновать мнение внучки, и он просто... станет обращаться с ней так же, как с остальными... — Что с тобой, Бельчонок? Бледная, как поганка... — дедушка вытер руки и, присев перед девочкой на одно колено, ласково обнял ладонями её мордашку и повернул к себе, чтобы разглядеть получше. Заметив треснувшие сосуды у неё в глазу, он в тот же миг изменился в лице. — Твой глазик... Ты снова применяла мороки? — Да. Показывала герр Гриндевальду, что умею. Дедушкины руки были такими добрыми и осторожными, трудно было поверить, что он может ей навредить. Но так же трудно было поверить, что он способен навредить кому-либо другому, и тем не менее Лилия точно знала, как он предпочитает решать внутрисемейные проблемы, где не считались с его умом и прозорливостью, пока он не применял силу. — Дед, а если я скажу... например... что больше не хочу быть за фюрера... ты начнёшь меня ругать и бить? Старик долго ничего не говорил, лишь внимательно на неё глядел, будто пытаясь просветить её глазами насквозь. Лилия уже было подумала, что он сейчас взбесится и поступит, как Гриндевальд, но... — Дурочка! — дед легонько щёлкнул её по носу. — Если ты решишь отказаться от фюрера, значит, он нам не подходит. В конце концов будет так, как захочешь ты. Я же люблю тебя, Бельчонок. Сомнения, удерживающие всю сущность Лилии в тисках, мгновенно испарились при этих словах. До неё дошла одна немаловажная вещь. Дед всегда любил её по-настоящему, а Гриндевальд... он ведь просто притворялся добреньким. Доверять можно было только любящему человеку. Любящему слепо и безрассудно, как дедуля. Лилия поднялась на цыпочки и обняла своего старика. Запах табака, которым пропиталась его рубашка, здорово успокаивал. Рассказывать о своей неудаче совсем не хотелось. Да и Гриндевальд сказал молчать. Стыдно было за себя и свою глупость. Дедуля взъерошил волосы у неё на затылке. — А это что за лысак? — Дедушка кивнул в сторону малыша, безмолвно стоявшего в сторонке. — Это... домовик. Он теперь... мой? Только имени не знаю. Мальчик, как тебя зовут? — Прошлый хозяин ещё не дал имени своему слуге, мисс... — ответил домовик. — Если вы будете щедры и дадите имя, ваш слуга будет счастлив. — Ты похож на Мухтара! — Лилия вспомнила соседского пса, у которого на старости лет облезла вся шерсть. — Хочешь имя Мухтар? — Как скажете... мисс... — А я Лилия. Скажи, Мухтар, а умеешь ли ты заплетать косички? Он пообещал научиться. Дедушка накрыл на стол. Мухтар долго отказывался садиться с ними, боясь показаться невоспитанным домовиком, но в конце концов его удалось накормить голубцами. Лилия устроила ему настоящий допрос: ему пришлось рассказать, почему на нём надета грязная наволочка, а не нормальная одежда, чем вообще занимаются домовики и что он способен появляться каждый раз, когда она произнесёт его имя. В тот же день Лилия выделила ему чистую чёрную наволочку, заколов её серебряной брошкой у него на плече. Теперь Мухтар выглядел гораздо лучше, хотя всё время лепетал, что не достоин подобной доброты. Оставшееся лето Лилия старалась провести так, будто всё нормально. Зарабатывала деньги для семьи. Посещала собрания фюрера. Колесила по стране. Знакомилась с новыми людьми. Один из них, дядюшка Беппе, как его называли близкие,[4] научил её делать простенькие операции на людях и даже показал, что значит "заниматься любовью". Лилия не поняла, почему люди вообще такое делают — те евреи не выглядели сколь-нибудь счастливыми, сталкиваясь друг с другом. Из тех же евреев по её просьбе Лилии выделили преподавателя, который мог помочь ей с английским языком. Дедушка в совершенстве знал немецкий и французский, потому что учил их ещё при Романовых, но вот язык туманного Альбиона в почёте тогда не был, поэтому пришлось воспользоваться помощью человека со стороны. Им оказался тощий профессор лингвистики. Поначалу он был очень пассивным, говорил тихо и мало. Изучив основы грамматики, они начали практиковать английский, общаясь друг с другом. Тогда-то он и разговорился. Его истории всегда казались Лилии либо грустными, либо жуткими. А ещё он каждый раз просил дать ему с собой еды, а иногда и лекарств. За всей этой рутиной девочка не забывала отправлять Тому письма с предупреждениями о бомбёжках. Любовь к мальчику раскрыла в ней поэтическое начало. Раньше Лилия и пары рифмованных строчек не могла выжать, а теперь стихи, подпитанные сильными чувствами, сами изливались на бумагу. Сначала на русском и немецком, а потом и на английском. Дедушка по-доброму смеялся, читая их, но неизменно хвалил её, а иногда подсказывал, что звучало бы лучше.

***

После того, что Гриндевальд сделал с той куколкой, на груди и спине Лилии остались крупные фиолетовые синяки. Они не уменьшились ни через день, ни через неделю, ни даже через месяц. Лилия прятала синяки под иллюзией, чтобы не волновать деда во время банных процедур, когда он помогал ей мыть голову. Мухтара тоже попросила случившееся держать в тайне. Лилия каждый день завороженно разглядывала кровоподтёки. Водила по ним пальцами, ощущая под подушечками болезненные уколы, и размышляла. Рука выглядела нормально. Пока Лилия была в отключке, Гриндевальд лечил её, и иллюзия стала такой, какой он ожидал её видеть. Значит, раны от воздействия на куколку исчезали по воле её — Лилия скривилась от этой мысли — хозяина. Неприятно, но приходилось с этим считаться, если уж из кукловода превратилась в самую распоследнюю марионетку. Не было похоже, что Гриндевальд собирался наносить ей по-настоящему серьёзные раны, не залечивая их после. А вот синяки он оставил сознательно, как напоминание... Если человеку, делающему такое, хотелось знать о передвижениях Дамблдора, значит, ей следовало приложить все силы, чтобы он о них не узнал. А если Гриндевальд её раскусит... Это будет ей только на руку. У Лилии свело низ живота от страха при этих мыслях, но нельзя было просто так взять и отдать ему свою волю... Если он узнает, что она лжёт, то наверняка захочет проверить, что же она скрывала. Невыразимец рассказывал ей, что она видит эфир, а способность воспринимать его и тем более им управлять встречается крайне редко. За последние пятьдесят лет Отделу тайн удалось найти и захватить только одного такого мужчину, который сейчас содержался и изучался в Министерстве. Обнаружить людей с такой особенностью можно было по определённым признакам. Например, их мысли невозможно было прочесть, потому что легилимент застревал в чужой голове и при всём желании не мог выбраться оттуда самостоятельно. В эфире у Гриндевальда тоже торчали из глаз шипы. Не такие плотные, как у мистера Сильверстоуна, и не такие длинные, как у Тома, но они были. Гриндевальд тоже был легилиментом. Потому, когда он обнаружит, что Лилия лжёт... она была уверена, что мужчина заглянет в её голову. И сгинет там, в розовых завихрениях эфира. Бог свидетель, даже если ощущения будут в сто раз хуже, чем в прошлый раз, она не выпустит его. Прекратит его существование в реальном мире. И никто её за это не осудит. Было ещё кое-что неприятное во всей этой истории. К Лилии пришло понимание, что, пусть они оба зовутся Высшими Неизвестными, Гриндевальд занимает гораздо более высокое положение, чем она. Его не просто слушали, его словам внимали. Он был советником. Нет, даже не так... Где-то она вычитала выражение "серый кардинал". Человек, который на самом деле верховодит всеми, даже властителями. Видимо, это и подразумевал дедушка, когда рассказывал, что придворный шут может статься совсем не посмешищем, а самым важным человеком в государстве. Таким человеком, который стоит даже над царём и ведёт его в нужном направлении. Стало понятно, почему дед так хотел найти ей монарха. И ведь нашёл. Вот только сейчас настоящим хозяином положения был Гриндевальд, а она... Лилия была просто цирковой собачкой, на которую обращали внимание лишь потому, что она может стоять на задних лапках. Она оказалась тем самым посмешищем, которых презирал дед. В сравнении с Гриндевальдом Лилия была никем. Даже в общении друг с другом они незаметно подчёркивали эту разницу. Он называл её "малыш", а она обращалась к нему "герр". Господин. В конце августа, перед самым началом нового учебного года, Гриндевальд снова пришёл по её душу. — Я буду следить за Дамблдором и рассказывать вам о нём, — пообещала Лилия, чувствуя себя совсем крошечной на фоне рослого мужчины. Крошечной во всех возможных смыслах. — Только не трогайте мою семью. Так Геллерт Гриндевальд стал первым человеком, который услышал от неё не обманоподобную правду, а правдоподобную ложь. И Лилия собиралась обманывать его и дальше, лишь бы не дать ему того, чего он так жаждет. — Правильное решение, малыш. Я хочу, чтобы ты переносилась ко мне каждый раз, когда почувствуешь это... Гриндевальд сжал туловище тряпичной куколки, и Лилия вновь почувствовала тяжесть в груди, будто рёбра сдавили меж двух пластин. Она схватилась за сердце и согнулась в три погибели. — ...и рассказывала мне обо всём. Удовлетворившись её страданиями, Гриндевальд отпустил Лилию и просто молчал, ожидая её ответа. И, откашлявшись, она прохрипела то, что он хотел услышать. — Как скажете, герр Гриндевальд.