Эфир

Из воспоминаний первого крестража Тома Марволо Риддла, 1943-1992 гг. Что-то пошло не так. Что-то определённо пошло не так. Том всё ещё видел происходящее, чувствовал, как шевелятся его руки, как мысли пробегают в голове, как дыхание проходит сквозь его ноздри, но вместе с тем появилось нечто новое. Какие-то шершавые сухие ощущения, будто кожа его задубела и стянулась, а изнутри он стал весь бумажным. И эта бумага стремительно втягивала в себя чернильную тьму, в которую обратилась каждая когда-либо написанная им строчка... Пусть Том видел всё глазами сидящего на полу человека, казалось, что он лежит на чём-то тёплом какой-то неопределённой частью своего тела. Его восприятие будто бы... раздвоилось. Одна его часть воспринимала дыхание Тома как единственное в этой комнате. Новая же часть в то же самое время отчётливо слышала два дыхания: своё собственное, прерывистое и быстрое, и другое, спокойное и глубокое, со странным посвистыванием, будто воздух проходил через заложенный нос. Но разве рядом с ним был ещё кто-то? Том видел перед собой только Миртл, и её грудная клетка не вздымалась. Здесь был кто-то, кого он видеть не мог. И этот кто-то видел, как он создал крестраж. Том попробовал повернуть голову, осмотреться, но тело его не послушалось. Вместо этого оно самовольно потянулось к дневнику, со страниц которого исчезли все записи, и захлопнул его. Одновременно с этим Том ощутил, как холодные пальцы впились в его кожу, с лёгкостью согнули его пополам и впихнули в тесноту, где к нему с боков прижалось что-то твёрдое и плоское — свою книжку юноша запихал в сумку. И тогда до Тома дошло, что происходит. Всё прошло, как надо. Вот только... Крестражем стал он сам. Но как же, чёрт возьми, так вышло? Том думал, что крестраж — всего лишь якорь, привязанный к избранному предмету. Он никак не мог допустить, что необходимый для его создания кусочек души захватит с собой ещё и память, восприятие, способность мыслить... Вся его личность теперь оказалась заперта в дневнике. Живая. Одушевлённая. Мгновенно осознавшая, что попала в ловушку. Тем временем Риддл поспешил удалиться из уборной. Чтобы не вызывать подозрений, он идеально сыграл спокойствие, удивление, шок. Но потом появилась Беленькая, и всё пошло наперекосяк. Этот чёртов придурок, оставшийся в физическом теле, даже на секунду не задумался, почему Беленькая оказалась первой, кто зашёл в тот туалет и обнаружил труп. Это ей принадлежало второе дыхание! Она дышала! Сидела там рядом, смотрела на то, как он создавал крестраж, как убил Миртл, как общался с василиском... Вот о ком говорила Ш-шос-с-са. Беленькая намеренно не показывалась ему на глаза, скрываясь под мороком, но вдруг змея её почуяла? Или увидела своим особым зрением? Или просто животные не чувствительны к иллюзиям? Да это было и не важно! Беленькая была там, Беленькая знала, что он виновен в смерти Миртл, Беленькая видела, что он привязал крестраж к дневнику. Его враг знал самые большие его тайны! Хуже и придумать нельзя было! И теперь она пялилась на Тома и измывалась над ним. Риддл мог бы догадаться, что её поведение неспроста так изменилось, но вместо этого он просто... упал в обморок от нахлынувшей паники. Том, застрявший в дневнике, чувствовал всё то же самое, что и оставшийся в настоящем теле, но во время обморока, когда ощущения извне перестали поступать, юноша остался наедине с темнотой, полной бездвижностью и сухой бумажностью. Отсутствие привычного восприятия пугало. Это было похоже на сонный паралич: ты в сознании, но не можешь двинуть ни единой конечностью. Твоё тело тебе не принадлежит. И это слишком сильно напоминало о смерти... Беленькая продолжала вести себя странно, а этот глупец продолжал не понимать, что к чему. Даже когда девчонка оправдывала Хагрида, едва ли не крича о том, что знает, кто тут настоящий преступник, до Тома так и не дошло, что у самого значимого события в его жизни был свидетель. Опасный свидетель. Том пытался найти способ связаться со своей телесной оболочкой, дать ему знать, что Беленькая всё видела. Ради этого он даже научился изливаться во тьму пропитавшими его чернилами, рисуя ими слова. Писать приходилось зеркально. Это было нелегко, но, как и в любых делах, в этом он вскоре достиг больших успехов. Вот только никакого смысла в его новом умении не было — Том больше не заглядывал в дневник. Мысль пролистать странички в его светлую голову почему-то не приходила. Вместо этого он предпочитал часами неподвижно сидеть на краю постели, стиснув дневник трясущимися от напряжения пальцами. Том даже и не подозревал, что он такой слабохарактерный придурок, который будет так долго переживать по поводу какой-то ерунды. Казалось, ужаснее его положение стать не могло — он был не способен влиять на происходящее и не мог коммуницировать с собой же. Но потом ситуация усугубилась. Восприятие Риддла начало поступать с прерываниями. Яркие картинки перемежались с темнотой, и последняя с каждым разом властвовала всё дольше и дольше. В конце концов он начал воспринимать реальность только в те моменты, когда Тома обуревали сильные эмоции. И даже это происходило всё реже и реже. Последний раз случился, когда юноша шёл из школы на станцию... Он услышал своё имя, обернулся и заметил, как Беленькая и Дамблдор разглядывают его из окна четвёртого этажа и о чём-то разговаривают. Профессор хмурился, не сводя с юноши тяжёлого взгляда. И в тот момент какие-то подозрения наконец-то закрались в голову Риддла. Вот только крестраж окончательно потерял с ним какую-либо связь. Том больше ничего не видел. Он остался один на один с темнотой. Он всё ещё мог ощущать обложкой, как другие книги в покачивающейся сумке трутся об его кожу. Он слышал неразборчивый шум, когда кто-то рядом разговаривал. Но больше на его долю ничего не выпадало. Юноша всегда считал, что прекрасно справляется с одиночеством. Ему не составляло труда занять себя мысленными экспериментами, когда нечего было делать. Он мог часами лежать, решая в уме различные задачи, или просто упражняться в магии. А уж по общению с людьми Том точно никогда не скучал. Вот только это работало лишь тогда, когда через несколько часов наедине с собой он мог встать, умыться, взять книжку, сходить куда-нибудь, обменяться с кем-нибудь парой фраз... Сейчас же он не мог ничего. Даже заснуть! Проклятье — быть постоянно в сознании, но не иметь возможности познавать! Без взаимодействия с миром Том не мог сказать, сколько времени прошло... День? Месяц?.. Год?...... Моменты, когда Риддл случайно задевал его обложку пальцами, копаясь в сумке, становились для него настоящим праздником. Чтобы справиться со скукой, он обдумал всё, на что раньше не хватало времени. Как оказалось, отложенных задач было не так уж и много. Они закончились, а его изоляция — нет. И Том начал придумывать разные игры, только чтобы убить время. Однажды он тысячу семьдесят четыре раза подряд спел "Боже, храни Королеву" — единственную песню, которую ему довелось выучить ещё в магловской воскресной школе. Он как раз собирался повторить её в тысячу семьдесят пятый раз, когда его вытащили из сумки.

***

30 апреля 1945 года Дрожащие пальцы впились в него. Тяжёлое дыхание и... — Чёрт... Чёртчёртчёрт... — это был его собственный голос, уже до конца поломавшийся. — Чёртова война. Но вы... вы ведь сработаете?.. Гладкая поверхность. Холод. Его положили на кафель? Может, на мрамор? Рядом зазвенел металл, будто об этот мрамор отчаянно билась упавшая монетка. — Как долго это бу... Голос резко оборвался. Скрипнула дверь. Кто-то вошёл. Его шаги отдавались глухим эхом, будто они все находились... в уборной. Вошедший высморкался. — Почему ты убежал с завтрака? Что тебя так встревожило? — хриплый придушенный голос принадлежал девушке. Том её не узнавал. — Мне пришло письмо, — послушно ответил Риддл. Ещё недавно он был в панике, а теперь звучал... не спокойно, нет. Скорее вяло. Том никогда так не разговаривал, даже когда очень уставал. Показывать слабость было не в его правилах. — Место, где я живу, разрушено. Бомба. Мне некуда возвращаться. Ненавижу этот приют, но мне некуда податься. Я договорился, что поживу там, пока не найду работу и собственное жильё. Но теперь... Война идёт уже шестой год. У меня нет крыши над головой. Нет денег. А из-за тебя я лишился связей, которые помогли бы мне вылезти из этого болота. Я не представляю, как мне устроиться в магическом мире... Ты разрушила мне жизнь. Почему Риддл так откровенно разговаривает с какой-то девчонкой? Да не с какой-то... Существовал лишь один человек, которого можно было назвать разрушившим его жизнь. Беленькая. Не мог он грязнокровке рассказывать такое, если только... не был... под её особыми чарами... — Ну ты... Ты! Ты! — взорвалась девчонка. — Это ты мне всё разрушил! Я почти сломала Гриндевальда. А летом я хотела заняться маглами, решить всё это, остановить. Они бы меня послушали. А если бы и не послушали, я бы их заставила! Но ты взял и забрал у меня накопители! Понимаю, ты имел право, в них была твоя магия, да-да-да, я знаю, знаю я, но без них на всём, чего я добилась, теперь поставлен крест! Ты хотел спокойствия? Хотел, чтобы война прекратилась? — она говорила всё быстрее, с каждым предложением её голос хрип всё больше, некоторые слова даже пропадали. — Надо было просто оставить меня в покое, и ты бы всё это получил! Но вместо этого ты начал вести себя странно. Называл меня по имени, был милым, даже осадил Эйвери на глазах у других... — речь замедлилась, в интонациях появилась нотка мечтательности, которая, впрочем, резко сменилась раздражением. — Я почти смогла справиться со своими чувствами к тебе, но потом ты поступил, как настоящий mudak... Зачем надо было давать мне надежду? Весело было дурочку обманывать? Из-за тебя мой единственный шанс обрести магию просто испарился! Белослав рассказал мне, как её заполучить, но нужна — ты только представь! — взаимная любовь. А теперь... Что мне делать теперь, Том? Гриндевальд пока не вызывал меня, но он знает, он знает, знает, Гриндевальд знает... — она начала задыхаться. — Что он со мной сделает?.. С накопителями у меня был хоть какой-то шанс... С Белославом у меня был хоть какой-то шанс... А теперь его нет, и всё лишь потому, что я люблю тебя. Как дура последняя. Для чего это было, Том? Почему ты так себя вёл?! Почему?! Ответь! — Беленькая была на грани истерики. — Потому что ты пахнешь праздником, — тихо ответил Риддл. И наступила тишина. Длилась она... Кого Том пытался обмануть, он давно потерял чувство времени и даже не мог понять, прошла ли секунда или вечность. Когда он уже начал думать, что на самом деле та сцена давно закончилась, вновь раздались мерзкие звуки сморкания. — Даже под гипнозом продолжаешь играть с моими чувствами... — грустно ухмыльнулась Беленькая. — Не буду спрашивать, что это значит. Вот просто не буду. Не хочу знать. Не хочу думать об этом ночами. Вообще о тебе думать не хочу, а ты всё равно из головы не лезешь. — Она помолчала. — Знаешь, можешь сколько угодно считать меня нацистской подстилкой, но моё сердце бьётся слева. — Оно у всех слева бьётся, Беленькая. — Durak. Я же не в прямом смысле говорю. Это... противопоставление. "Они твердят, что сердце справа, Но моё сердце бьётся слева"[1]. Это я о нацизме написала недавно. Об исковерканных ценностях. Я стала понимать, что к чему. Дамблдор открыл мне глаза. И теперь я не знаю, что с этим делать. Они все — мои любимые люди, понимаешь? А у меня недостаточно магии, чтобы заставить их мыслить по-другому. Да и Гриндевальд сразу вернулся к своим планам, стоило моему контролю ослабнуть... Зачем ты забрал зеркала... Теперь может помочь только один мощный импульс... Но чего это мне будет стоить? Впрочем... Ты же как-то живёшь с четвертинкой души. Похоже, терять душу не так вредно, как я думала... — ещё немного напряжённого молчания. — Можешь не волноваться о войне, Том. Скоро она закончится. Пусть это не решит всех твоих проблем, но, по крайней мере, ты сможешь спокойно решать их сам. Желаю тебе удачи. Том услышал удаляющиеся шаги. Вновь скрипнула дверь. — Люблю тебя, — донеслось до него тихое признание, а затем дверь закрылась. — ...дет продолжаться?.. — закончил Риддл то, что начал говорить до всей этой странной сцены. — Тени что... сдвинулись?.. Он ещё какое-то время постоял там, не произнося ни звука, а потом просто запихал дневник в сумку, так и не догадавшись его раскрыть. Том бы рассказал ему об этой любопытной сцене, хоть уже и ненавидел ту свою часть души, которая осталась в теле. Риддл забыл о нём. Риддл вообще его за мыслящую сущность не считал. Раньше он нужен был хотя бы себе самому. А теперь... А теперь Том вновь остался наедине с тьмой и неподвижностью.

***

"Девяносто один миллион семьсот триста две тысячи пятнадцать, девяносто один миллион семьсот триста две тысячи шестнадцать, девяносто один миллион семьсот триста две тысячи семнадцать..." Том считал. Начал очень-очень... давно ли? Ну, девяносто один миллион семьсот триста две тысячи восемнадцать номеров назад. Счёт создавал хоть какую-то иллюзию прогресса, но ещё и пугал. Том даже не представлял, что с ним будет, когда он досчитает до... миллиарда? Триллиона? Риддл не открывал его. Звуки давно исчезли. Его даже с собой перестали носить, просто оставили где-то в тихом месте, в атмосфере защитной магии, в полном одиночестве без какого-либо способа отвлечься. Том не знал, что происходит, но хуже всего было не знать, сколько ещё это будет продолжаться. — Вооот ты и попался, мой маленький, — приятный женский голос, внезапно прервавший его мысленный счёт, вибрировал от радости. Пусть у него не было обычного тела, Том ощутил, как тяжёлый ком поднялся к горлу, а к глазам подступили слёзы, когда магия вокруг исчезла и тёплые пальцы коснулись его обложки. — Запылился, бедняжка. Поток горячего воздуха прошёлся по его коже, сдувая пыль. Том сразу почувствовал себя свободнее, чище. — Уверена, у тебя сохранилось сознание... Но как бы мне с тобой поболтать? "Пожалуйста, открой меня. Открой меня, открой меня, открой, открой, прошу", — вмолился он, забыв о гордости и надеясь, что его сильное желание сможет повлиять на события. И она открыла! — Нахлобучить на голову, как диадему? Незнакомка перехватила края переплёта, придерживая страницы. Пальцы второй руки показались Тому странными. Холодными, жёсткими и гладкими, как металл. Она перевернула Тома и подняла его вверх, а затем опустила. Странички коснулись чего-то мягкого и шелковистого. Она действительно положила его на голову! Если бы Том мог вздохнуть, это был бы самый тяжёлый и усталый вздох за всю его жизнь. Но для этого ему не хватало как минимум лёгких. Вместо этого Том напрягся и начал изливаться чернилами на открытый разворот, надеясь, что женщина не прекратит свои попытки связаться с крестражем. Кажется, она понимала чуть больше Риддла. Хотя то, что чужой человек был посвящён в его тайны, весьма... напрягало. Или не чужой? Том никогда не планировал делиться с кем-либо настолько важными подробностями своей жизни. Неужели взрослый он изменил своё решение? Ради кого? Кем ему приходилась эта женщина? — Мда, даже не знаю, почему решила, что это сработает, — вздохнула женщина и, снова сжав дневник пальцами, сняла его с головы и перевернула. — О. Ты здесь. Том возликовал. Заметила! Она заметила! Заметила огромную чёрную надпись на весь разворот. "Я здесь!" — Ты меня слышишь? "Да!" — Маленький мой бедняжечка, нелегко тебе пришлось одному, да? — сюсюкала незнакомка. Том ощутил, как его поглаживают подушечкой пальца по верхнему краю листа. Он не любил телесных прикосновений, но сейчас... сейчас он едва не сходил с ума от блаженства, чувствуя, что, будь у него тело, он бы ластился к этой тёплой ладони подобно кошке. Но признаваться в этом не хотелось. Хорошо, что по внешнему виду дневника нельзя было понять его состояния. Взяв волю в кулак, он постарался не выдавать своей радости. "Кто ты?" — Я? Иронично, но я — твоя правая рука! — женщина засмеялась, будто смешнее шутки на свете не существовало, а потом расслабленно выдохнула со слабым ностальгическим стоном. Её палец принялся описывать круги на страничке дневника, слегка продавливая бумагу, что ощущалось, как лёгкая щекотка. — Столько лет минуло с тех пор, как ты был несмышлёным подростком. Иногда я так скучаю по тебе из прошлого. "Я не понимаю. Объясни, кто ты. Мы близки? Кем ты мне приходишься?" — Том пытался сдержать рвущийся поток вопросов, но он так устал от изоляции, что впервые в жизни испытывал неподдельный щенячий восторг от общения хоть с кем-нибудь. — Говорят, что лучше один раз показать, чем сто раз рассказать, так чтоооо... Она замолчала. Том слышал быстрый топот и шуршание. Наконец, женщина снова подала голос, коснувшись уголка его страницы чем-то острым. — Подумать только, на всю библиотеку только одно перо и полузасохшая чернильница. А раньше ты любил много писать. Но теперь у тебя абсолютная память, можешь собой гордиться. Пока она говорила, остриё пера оставляло на странице линии. С тех пор, как дневник стал крестражем, в нём ни разу не писали, и ощущалось это не самым приятным образом: как если бы человеческую кожу продавливали остриём иглы достаточно сильно, чтобы оставлять тонкую розовую нить с проступающими на ней бусинками крови. В окружающей его темноте появились белые росчерки, но складывались они не в буквы, а в какие-то дрожащие каракули. Кружочек, чёрточка, ещё несколько чёрточек, потом ещё кружочек и ещё чёрточки, пара волнистых линий... Два человечка! Один прижимал другого к краю страницы, придерживая его — хотя упрощённые до предела длинные волосы указывали на то, что это женщина — под бёдрами. Человечки улыбались. Женщина перевернула страничку и стала рисовать в том же месте то же самое с одним лишь отличием: теперь пах условного парня был ближе к промежности условной девушки. Том начал что-то подозревать. На следующей странице появилась та же картинка, но парень наоборот отклонился назад, увеличив между ними расстояние. "Прекрати." Человечки вновь соприкоснулись телами на следующем рисунке. "Хватит!" И вновь разошлись. Женщина изображала движение. Возвратно-поступательное. "Перестань, я сказал! Это неприемлемо!!!" — Ты такой милый, когда смущаешься, — хихикнула женщина и пририсовала к последним человечкам стрелочки. Напротив девушки она написала "это я", а напротив парня... "это ты". Он доверил свой секрет женщине, с которой спал? Это так... банально. Неужели он вырос мужчиной, чей разум подчинён плоти, а не наоборот? Риддлу должно было быть стыдно за себя! Ещё и выбрал себе такую вульгарную особу. Том взмолился, чтобы она хотя бы была чистой крови. И богатая. Не мог же он, в конце концов, встречаться с кем-то по любви? Ха-ха. Ни за что. "И давно мы с тобой... в отношениях?" Хотелось хотя бы приблизительно узнать, сколько лет он заперт здесь, в этом дневнике... — Нууу, встречаться мы начали в пятьдесят третьем... "Минуло больше десяти лет!!!" — ужаснулся Том. — А значит мы вместе уже... уф... два... Какой-то звук прервал женщину. Некоторое время царила тишина, но вошедший нарушил и её. — Только не говори, что это мой дневник. Это был голос взрослого рассудительного мужчины. Его голос. — Ты сам сказал. — Я его запрятал не для того, чтобы ты с ним баловалась. Прохладные пальцы поддели обложку Тома и совершенно бесцеремонно захлопнули его, придавив сверху ладонью. — Но ты забрал у меня диадему... Говорили они так, что Том живо представил свою взрослую версию отчитывающей маленькую девочку, которая, скрестив руки на груди, обиженно дует губки. Такое эти двое производили впечатление. — Ты проводила с ней больше времени, чем со мной! — спокойствие Риддла сменилось досадой. Том не думал, что способен на подобную откровенность в выражении своих чувств. Порой он и себе не мог признаться в таком, а тут какая-то женщина. Почему взрослый он ей доверял? — Но это и есть ты! И это тоже ты! Как ты не поймёшь?! — запричитала женщина. Тому стало тяжелее от ещё одной ладони, что легла на его обложку. — Ты бы так не говорила, если бы я флиртовал с твоим крестражем! — Хехехе, — в противовес его словам женщину эта мысль весьма и весьма воодушевила. — Вот как. Так давай... давай проверим? Создай крестраж, и мы посмотрим, как тебе такое понравится. Спорим, ты с ума от ревности сойдёшь? — Я не буду создавать крестраж, Том. — Ну пожалуйста... — в голосе Риддла прозвучала мольба, словно бессмертия этой женщины он желал не меньше, чем своего собственного. — Тооом, — протянула она. — Ну не делай такое лицо. — Они поменялись ролями. Теперь женщина говорила ласково, с лёгким снисхождением; так любимому ребёнку объясняют, что не могут купить ему конфетку. Снова стало тихо, Том улавливал лишь лёгкое причмокивание и шорох ткани. — Ну что, я заслужила прощение? — Одним поцелуем? Чтобы задобрить меня, нужно постараться получше. — Вот как ты заговорил? — кокетливо хихикнула женщина. И опять послышались эти причмокивания. "Фу", — подумал Том, живо вообразив, как лобызает чужой рот. А потом раздались стоны. И совсем не от боли. Том сам никогда с этим не сталкивался, но Эйвери часто рассказывал, что девочки издают такие звуки, когда их хорошенько трахаешь. Вот что сейчас происходило? Женщина не наврала, и взрослый он действительно занимался с ней... этим? В библиотеке, а не в спальне? Прямо при нём?! — Что такое, Том? Ты там вообще внутри? — слова женщины сочились жалостью. — Или что, смерть приближается, член уменьшается? Риддл издал злой рык, в который вплёлся вульгарный смех его подружки. Стол под Томом пошатнулся от резкого толчка. Теперь он слышал влажные шлепки и прерывистые частые стоны. Тёплый пальчик прижался к корешку дневника, и от этого лёгкого прикосновения по каждой страничке Тома прошёл озноб. Он стал невольным участником всего этого действа, которое без стеснения совершали двое взрослых, не поинтересовавшихся даже, хочет ли он вообще слышать это. — Не трогай его! — скомандовал Риддл. Лично отдёргивая её руку, он и сам задел обложку дневника холодными пальцами. — Повернись ко мне. "Пусть они прекратят", — думал Том. — "Просто пусть прекратят". — Ох, Том... Уже устал? Годы берут своё? — ухмыльнулась женщина. — Не смей так разговаривать с наследником Слизерина! — заорал он, но... в ругани его слышалась та же наигранность, что и в подначиваниях партнёрши. Зато звонкая пощёчина прозвучала весьма реалистично. Женщина карикатурно охнула. Риддл расхохотался. Но его счастливый самодовольный смех прервался судорожным выдохом. Теперь до Тома доносился лишь сдавленный хрип. — Я сейчас... гхы... отпусти... Ли... — с трудом проговорил Риддл спустя минуту. — Упс! — воскликнула женщина. В тот же момент на Тома упало несколько тёплых капель, выстроившихся в прямую линию — одна большая в самом верху и три маленьких ниже. Это была жидкость, но более густая, чем вода. — Ты кончил на несовершеннолетнего! — захохотала женщина. — Знаешь, кем это тебя делает? Он сделал ЧТО?! Кончил?! КОНЧИЛ?! Это... это что, сперма на его обложке? Его же собственная сперма?! — Кха... ты это... кха... специально! — Риддл пытался откашляться, но голос его продолжал сдавленно хрипеть. — Пе-до-фи-лом, — ответила его спутница на собственный вопрос. Словами не передать, сколько радости было в её голосе, когда она по слогам произносила это мерзкое слово. Тому поплохело. "Прекратите! Сотрите это с меня!" — в беззвучной истерике кричал он. В попытке отстраниться от капель, Том напрягся так, как не напрягался никогда в жизни, но всё равно остался неподвижен. Хотелось стряхнуть с себя эту мерзкую влагу сейчас же, но он не мог! Не мог! Какой же он был немощный! Как ему осточертела эта никчёмная жизнь в чёртовой тетрадке! Не этого он хотел! Не об этом он мечтал! Чёрт! Чёрт! Чёрт!!! Молчание нарушилось странным шумом. Кажется, они боролись... По обе стороны от Тома раздался грохот. С одной — обычный удар ладонью по деревянному столу, с другой — металлический стук. Вдоль его обложки прошёл тёплый воздух, а потом ещё раз и ещё. Зависнув прямо над дневником, кто-то из них тяжело дышал. — Слизывай. Риддл заговорил твёрдо, без прежней иронии в голосе. Тон его не терпел возражений. Но женщину это не остановило от язвительных ремарок. — Что такое, Томми? Раньше ты желчью исходил от ревности к крестражам, а теперь просишь, чтобы я вылизала один из них прямо у тебя на глазах? А я ведь говорила, что ты вуайерист... ой... — последнее восклицание прозвучало весьма болезненно. — Это не просьба, — холодно произнёс Риддл. — Это приказ. Слизывай. — Как скажете, мой Лорд. — Теперь она говорила без тени насмешки в голосе. Стала послушной. Покорилась. Кончик влажного тёплого языка вжался в обложку Тома и, прогнувшись дугой под давлением, заскользил вверх, смазывая каплю за каплей и оставляя влажную дорожку из слюны. Но верхняя капля оказалась слишком крупной, чтобы можно было слизнуть её в один заход. Она разделилась надвое и разъехалась в разные стороны, уже остывшая и оттого ещё более мерзотная. Не существовало субстанции более отвратительной, чем холодная сперма. И прямо сейчас Том чувствовал её каждой клеточкой своего бездвижного тела. Грязный, униженный, лишённый достоинства, вот каким он стал. Его душу скрутило от болезненной горечи, мысли задрожали и одна за другой покинули его сознание. Остались лишь вязкие капли, стремительно остывающая дорожка слюны и тёплое дыхание. Он скучал по теплу и способности дышать. Без этого он уже давно не мог вспомнить, каково это — быть живым — и сейчас прикосновения этой женщины, её влага, её воздух казались ему животворящими. Будто отвечая на проснувшуюся в нём жажду, она нежно прижалась к его обложке губами. Язык шевельнулся в её рту, коротко мазнув по чёрной коже Тома. "Не останавливайся", — неожиданно для себя подумал он, а затем вовсе потерял способность думать. Он начал изливаться чернилами, беспорядочно, совершенно себя не контролируя. Страница за страницей становились влажными от обильных клякс. Казалось, что вот-вот чернота хлынет далеко за пределы дневника, пачкая собою всё вокруг. Может даже, он коснётся её рук, её губ, вольётся в неё, как в другой, живой, более подходящий для его души сосуд. Осквернит её собой и поглотит всю без остатка. Перед глазами внезапно забрезжил ослепительно белый свет. Как это было возможно, если он давно потерял способность видеть? Свет слегка шевелил длинными многочисленными лапками, соприкасаясь с ним то тут, то там. Том будто стоял под лучами ласкового утреннего солнца, которое мягко согревало каждый сантиметр его обнажённой кожи. Настоящей кожи, живой и осязающей, а не мёртвой шкуры, натянутой на картон. Впервые за долгое время Том почувствовал себя не блоком бумаги, а человеком. Точнее — он прислушался к своим ощущениям — половиной человека. У него было полголовы, полтела, одна рука и одна нога. Не удивительно, что он остался мыслящим, даже превратившись в крестраж, ведь в дневнике обитал не просто кусочек души, а целая половина. И теперь эта половина начала двигаться. Свет насыщал его энергией! Но он находился снаружи, и этого было мало. Том протянул руку, чтобы схватить этот свет и впитать его, превратить в топливо для своей души. Больше никогда и ни за что он не станет бездвижной и безмолвной тенью самого себя! Никогда! Сейчас он снова станет человеком! И отомстит тому, кто обрёк его на эти страдания! — Прекрати! — гневно закричал Риддл. Холодные пальцы впились в обложку Тома и, выдернув его из-под тёплых мягких губ, разжались, отправив его в свободный полёт. Зашелестели страницы, Том беспорядочно завертелся, а потом ударился о стену и упал на пол. Телесные ощущения пропали, как и свет. К мокрым пятнам налипла пыль. — Ну зачем ты так с ребёнком... — Тебе это не помешало его лобызать! Прямо при мне! — Но ты сам приказал! — возмутилась женщина. — Ты должна была отказаться! Показать, что верна только мне! — орал Риддл. — Том? — осторожно спросила женщина. — У нас только что был примирительный секс, почему мы всё ещё кричим друг на друга? — Почему ты не можешь быть серьёзнее?! — Стоп-слова не звучало, я думала, мы играем... — ДАМБЛДОР! Теперь-то мы можем поговорить нормально? — Я вся внимание. — Женщина мгновенно посерьёзнела. — Ты одержима моими крестражами... мне это не по душе. Словно ты опять бегаешь за другим мужчиной... — Том, я люблю только тебя, ты же знаешь это. Всего тебя, понимаешь? — Женский голос приблизился, и тёплые пальцы вновь перехватили дневник. — Бедняжка, весь испачкался... Экскуро. С обложки исчезла влага и налипшая пыль. Женщина прижала его к груди, обняв обеими руками, но ослепительный свет не вернулся. — Да ты издеваешься! Я прошу тебя не трогать мои крестражи — ты ломаешь все мои магические защиты, чтобы дорваться до дневника. Я говорю, что мне не нравится твоё поведение, а ты продолжаешь нежничать с ним, как ни в чём ни бывало. — Том, но он и есть ты. Из прошлого. И он мыслящий, как диадема! Больше того! Мне кажется, он осознаёт течение времени и не засыпает, даже когда с ним никто не взаимодействует. Впрочем, чего удивляться, в нём же целая половина души, больше, чем в других... — И больше, чем во мне, да? Повисло напряжённое молчание. Тому было тяжело. Все чернила, что излились из него, теперь одновременно впитывались обратно. Ощущение не из приятных. Но его беспокоило совсем другое. Женщина вновь держала его в руках, а света, напитывающего его жизнью, не появилось. Значит, подобраться к нему возможно было только при определённых условиях... Но каких? Неужели... облизывание? — Да. И? — наконец ответила женщина, не размениваясь на длинные оправдания. — Ну и чёрт с тобой! Встречайся теперь с тетрадкой, раз она тебе так нравится! Совет вам да любовь! — взорвался Риддл. — Зачем ты передёргиваешь? — Это ты передёргиваешь! Ты суёшь нос, куда не следует! Ты... ты... бесишь меня! — Ага, как и его, — Томом помахали из стороны в сторону. — Ведь вы — один и тот же человек. Один человек. — Я. Не потерплю. Такого. Отношения. Выбирай. Я. Или он. — мужчина чеканил каждое слово. — Я выбираю Тома Марволо Риддла, — без промедления ответила его собеседница. — Всё. Достало. Ты просто не слышишь меня!.. — Риддл вцепился в Тома холодными пальцами и выдернул его из женских объятий. — Я спрячу его! И все остальные крестражи! Как сделал с диадемой! — Нет! Под моей защитой им будет безопаснее! И этот, шестнадцатилетний, он разумный, он думающий, он меняется со временем! Он живой, ему нужно общение! — спокойствие впервые изменило женщине. — Ты просто не оставляешь мне выбора... Раз уж ты не можешь держать себя в руках, я сам избавлю тебя от соблазна. — Ты... волен распоряжаться... собой... как душа пожелает... Но... пожалуйста, Том, не бросай хотя бы его. Поговори с ним. Он слышит и может отвечать. Он выводит слова на страницы. — Перестань. — Разговаривай с ним хоть иногда, пожалуйста... — Перестань, я сказал! Почему о его чувствах ты думаешь, а о моих — нет?! — Просто... у тебя ведь есть всё, а у него — ничего, даже свободы передвижения. Он совсем беззащитный... — Этот беззащитный только что пытался высосать из тебя силы! — Оуууу... А я думала, он хочет меня обнять... — разочарованно протянула женщина. Том немножко устыдился. Всё-таки она единственная разглядела в нём мыслящую личность, а не предмет. И даже перечила своему любовнику, отстаивая его, Тома, право хоть как-то проявлять себя. Но он хотел жить, даже если для этого потребовалось бы уничтожить человека, вставшего на его сторону. — Ну не делай такое лицо. Ты зря переживаешь за дневник. Это же просто вещь, пусть и с куском моей души. Ты же не будешь утверждать, что, например, коробка с моим отсечённым пальцем — это я, верно? — Риддл успокоился и заговорил мягким вкрадчивым баритоном. — Нет, но... у пальца нет мыслей и воспоминаний, а у него есть! Диадема хотя бы засыпает, когда её не трогаешь, а этот — нет! Его личность изменилась! Значит, всё это время он бодрствовал, Том! Лежал в твоём магическом сейфе и страдал! Ему нужно уделять внимание хоть иногда... — Хватит! — он вновь рассвирепел. — Прекрати! Это всего лишь вещь! Моя вещь! Я запретил её трогать! И ты всё равно! Ты... — гнев Риддла сменился усталостью. — Ты меня очень разочаровала. Оставь меня одного. — Том... — Уходи! До Тома донеслись быстрые шлепки босых ног по полу и скрип двери. — Том, пожалуйста, хотя бы сам иногда с ним говори... Он слышит, отвечает письмом на страничках и... — Да уйди ты уже наконец! Дверь хлопнула. Риддл с силой сжимал дневник в руках, свернув его трубочкой, и просто... ничего не делал. Неподвижно стоял. Том не знал, что ожидать от него. От самого себя... Взрослый видел в нём лишь предмет и был глух к мольбам той женщины. — Нуждается в общении? — Риддл поддел пальцем край обложки, собираясь открыть, но замер, едва его приподняв. "Давай же, открой, открой меня. Поговори со мной. Расскажи мне, что произошло. Расскажи мне всё. А я расскажу всё тебе. Только прошу, открой..." — Бред. В тебе нет жизни. Может, только её имитация. Ты не я. Ты паразит, готовый вгрызться в её душу при первом удобном случае. Когда-нибудь она это поймёт. Если раньше Том успокаивал себя мыслью, что Риддл просто не догадывался о способности крестража быть мыслящей сущностью, то теперь эта надежда испарилась. Только что его предал он сам. В сравнении с этим давнее предательство Эйвери воспринималось совершенно незначительным. С того момента Риддл держал его при себе. Том прислушивался к его движениям, его дыханию, его словам. По ним он смог определить, когда день сменялся ночью. В его обществе Том провёл несколько суток, меньше недели. Та женщина так и не объявилась... хотя нет... она бы попыталась связаться с ним. Это Риддл её избегал. В конце концов он услышал голос ещё одного человека, мужчины. Тот обращался с Риддлом подобострастно, лебезил перед ним, старался угодить. Именно ему и достался Том. Риддл просто сунул дневник в его руки. — Эта вещь теперь будет храниться у тебя. Если с ней что-то случится, ты ответишь жизнью, Малфой. — Да, мой Лорд. Стоило бы гордиться тем фактом, что представитель священных двадцати восьми исполняет его приказы, но... дело ведь было в том, что приказы исходили не от него, а от той его части, которая отказалась иметь с ним что-то общее. Теперь не было смысла надеяться, что однажды Риддл проявит к нему интерес. У Тома появилась новая цель. Обрести тело. Стать собой. Занять место, которое причиталось ему по праву. Нужно было только найти такой же свет и поглотить его... — И не смей открывать книгу. В ней содержится самая тёмная магия, какую только можно представить. Тратить её на тебя было бы расточительством.

***

Том остался пылиться на малфоевской полке. Он старательно запоминал и анализировал редкие разговоры, нечаянным свидетелем которых ему доводилось бывать. Не столько ради полезной информации, сколько ради сохранения здравомыслия. После встречи с повзрослевшим Риддлом и его любовницей переживать одиночество стало ещё тяжелее. Словно из его души эту самую душу и вырвали. Зато на этот раз ему было проще понимать, сколько прошло лет. Нет, ощущение времени не вернулось. Просто поначалу у Малфоев не было ребёнка. Потом в стенах дома впервые раздался детский плач. И раздавался ещё дооолго, нервируя Тома днём и ночью. Позже малыш заговорил, подражая отцу. Удивительно, в отсутствии Риддла, которого они все называли Лордом, Малфои вели себя соответственно фамилии — утончённые, надменные, знающие себе цену. Мальчишка рос таким же. Но в силу детской любознательности, оставаясь в одиночестве, он становился развязным и шумным, лазал повсюду, исследуя окружающий мир и вообще проявлял чудеса изворотливости, умудряясь сбегать из-под присмотра нескольких нянек и домовиков. Том надеялся, что мальчонка когда-нибудь наткнётся на дневник, из интереса откроет его и отдаст ему свою маленькую чистую душу. К сожалению, книги мало его интересовали. Он рос в разговорах о квиддиче и кровном превосходстве его семьи над полукровками и маглорожденными. Вскоре Тома стало тошнить от их заносчивости, от которой нельзя было скрыться, хотя обычно он с лёгкостью поддерживал такие разговоры, играя представителя высшего общества. И наконец... мальчишке пришло письмо из Хогвартса. А это значило, что Том проторчал здесь как минимум одиннадцать лет... Одиннадцать чёртовых лет! А сколько лет он был дневником до этого, помимо тех первых десяти? Два года? Двенадцать лет? Двадцать? И всё это время он, амбициозный, способный, умный, талантливый... бездействовал. Он мог бы столь многого добиться — того же, что и Риддл! Или даже больше, не размениваясь на женщин и нытьё. Но он не мог. И день за днём душа Тома рыдала от собственного бессилия. Надежда, что его заключение когда-нибудь закончится, испарилась. Сам он не мог ничего предпринять для своего освобождения. Женщина, если и искала его, то потерпела в этом неудачу. А в чудеса он не верил. Но именно чудо с ним и случилось. Тогда он не знал, что же двигало старшим Малфоем, но тот взял его с собой в людное место, а потом оставил среди книг в какой-то металлической ёмкости. Оттуда Тома вытащили уже детские руки. Девчоночьи. Маленькая Джинни Уизли стала вторым человеком, открывшим его. И в этот раз Том не допускал ошибок. Он обрабатывал малютку Джинни, не торопясь, боясь спугнуть свой единственный шанс на новую жизнь. Том не знал, как заставить её лизнуть обложку, но этого и не потребовалось. Когда она прониклась доверием к своему новому другу, свет сам ему явился. Не такой яркий, как у любовницы Риддла, и какой-то дырявый, но он давал ему живительные силы. Том вернул себе способность к движению, а заодно обрёл и весьма интересные умения — теперь он мог показывать другим свои воспоминания. Джинни очень полюбилось бывать в чертогах его разума. А тем временем он касался света своей маленькой подружки и высасывал его, увеличивая своё на неё влияние. От Джинни он узнал немного подробностей о судьбе взрослого Риддла. Всё это время Том превозносил взрослого себя, но этот неудачник... он был убит ребёнком. Годовалым младенцем. Это ничтожество... Том был лучше него. Да, Риддл сумел заставить называть себя Лордом, сумел внушить всему магическому сообществу страх такой величины, что даже чистокровные боялись произносить вслух его имя — Волдеморт. Но Риддл был истеричным трусом, ничтожеством, не сумевшим сохранить своё положение и употребить свои силы должным образом. Том мог легко превзойти его. Он хотел продемонстрировать это всем. Показать, что прошлый Волдеморт был всего лишь пробной версией, а теперь наконец-то возродился настоящий Тёмный Лорд. Ведь это он был настоящим. Он! ОН БЫЛ НАСТОЯЩИМ! В нём было больше Лорда Волдеморта, чем в Риддле. Они ведь сами это признали. Риддл и его женщина. В Томе сохранилась половина души. А в Риддле... видно, тот создал ещё несколько крестражей, каждый раз разделяясь надвое. Что от него после этого осталось? Ха-ха-ха, ничего стоящего. Том сумел навести на Хогвартс ужас гораздо больший, чем в прошлый раз. Теперь его не заботила собственная репутация, и потому он выпускал василиска на свободный выгул, даже не пытаясь контролировать его действий. Лишь дал команду запугивать маглорожденных время от времени и заманивать Гарри Поттера в подземелье. Если Том победит Мальчика-Который-Выжил, то сразу же затмит этого... этого... эгоистичного ублюдка, который даже не снизошёл до общения с ним, когда Том так в этом нуждался. Всё шло хорошо, пока Джинни не вырвалась из его хватки. Девчонка поняла, кто тянет из неё силы, и в одно мгновение, собрав волю в кулак, смогла избавиться от него. Выбросила его физическое тело в воду и убежала, оставив Тома в полном одиночестве. Прежде, чем снова потерять всяческую способность двигаться и влиять на окружение, он заставил воду бурлить от его гнева. Так он выплыл из ёмкости и шлёпнулся на кафель, промочив все странички. Всё время, что ему пришлось там пролежать, он слышал голос некогда убиенной им Миртл, по стенаниям которой стало ясно — он оказался в том самом женском туалете, с которого началась его скверная жизнь в дневнике. А пропитавшая его от форзаца до форзаца вода была из унитаза. Положение хуже трудно придумать, но Тому улыбнулась удача. Вскоре его нашёл сам Гарри Поттер. Он и этого мальчишку с лёгкостью водил за нос. Мальчишку, которому не смогла противостоять даже другая его версия, имевшая гораздо больше лет на то, чтобы освоить магическое искусство! Том превосходил Риддла, даже будучи блёклой тенью самого себя. А превратившись в настоящего человека, он с лёгкостью затмит своего предшественника. Такими мыслями он сохранял свой рассудок, такими желаниями был поглощён. Но потом... Ласковый мелодичный голос дал ему обещание. "Я буду оберегать тебя и дам тебе жизнь"[2]. Том отчего-то был уверен, что слова эти предназначались ему и только ему. Что в тот момент для девочки — незнакомой ему девочки! — он был самым драгоценным сокровищем, какое только можно представить. И когда она закончила петь, влажный напряжённый язык вжался в корешок дневника и заскользил вверх, оставляя на теле Тома дорожку неестественно горячей, обжигающей, словно кипяток, слюны. И в тот же миг его мир запылал. Пламя, разорвавшее его тьму ослепительными всполохами, раскинуло огромные крылья, тут же заключившие его душу в жаркие объятия. Язычки огня касались каждого кусочка его ополовиненной души, и это ощущение оказалось невыносимо прекрасным. Несмотря на жар, Том весь задрожал, как резонирующий камертон, и, сомлев от пронизывающего его насквозь тепла, начал изливаться чернилами. Совсем как тогда, двенадцать лет назад... Только в этот раз не осталось такого места в дневнике, которое не пропиталось бы мокрой чернотой. Ею теперь сочилась каждая страничка. Пусть Том давно забыл, что такое воздух, он почувствовал, что задыхается. Он больше не мог терпеть этого, но не хотел, чтобы это кончалось. — Фууу, Дея! — раздался будто бы издалека голос мерзкого Поттера, после чего Тома выбили из объятий. Из пламени он в одно мгновение переместился в леденящую мерзлоту. — Он же в туалете на полу валялся! Обессиленный Том лежал на холодной каменной плите, не имея возможности даже отдышаться или хоть как-то пережить случившееся. Сейчас он чувствовал себя ещё более грязным, чем тогда, в туалете, но почему-то упивался этим ощущением, хотел продлить его, обратив мгновение в вечность. Юноша готов был стоять на коленях и молить огонь вернуться, но этого не потребовалось. Тот возвращался сам по себе, расплавляя его душу в жарких объятиях своих огненных крыльев. Разумность вновь отказала Тому, как и тогда, с любовницей Риддла. Но в этот раз за излиянием не последовало изоляции, ограждающей его от ошибок. Теперь он всё время взаимодействовал с огнём, что мешало ему трезво оценивать ситуацию. Вместо того, чтобы заподозрить неладное, юноша легко поверил, что это Джинни вновь его нашла, что огонь является ему по той простой причине, что контакт с чужой душой так и не прервался. Что Том забирает силы огненной души на расстоянии, не взаимодействуя напрямую. Вот и всё. Ему не хотелось думать о таящейся в нём опасности, ведь пламя щедро делилось с ним силой. И, как было обещано ему песней, пламя дало ему жизнь. А в обмен за неё обладательница пламени отняла у Тома свободу.