Эфир

Хладнокровные гады всегда тянулись к теплу, и Том не был исключением. Ещё на первом курсе он освоил все возможные утепляющие заклинания, накладывая их на нижнее бельё, одежду, мантию, пальто. На простыни, одеяла, пододеяльники, на каркас кровати. На пол, стены и даже потолок. Пока весь остальной Хогвартс зимой замерзал, покрываясь инеем и льдом, в его комнате стояла настоящая летняя жара. Но такое тепло было... ненастоящим. Огонь, обнимавший его в эту самую минуту, дарил тепло совершенно иного толка. Настоящее неподдельное тепло, которое при желании могло сжечь юношу до тла, но не делало этого. Такое уютное... интимное... оно предназначалось ему одному. Любило его. Заботилось о нём. Ласкало каждый сантиметр его холодной кожи. Том и сам прижимал огонь к себе, обхватив руками и ногами в попытке раствориться в нём. Он зарылся в его всполохи носом, вдыхая запах самого солнца, и хотел, чтобы это длилось вечно. Таким было самое лучшее утро в жизни Тома. И таким оно оставалось, пока юноша не открыл глаза. Вопреки своим привычкам, он спал сейчас на боку, потому что во сне потянулся к возникшему в темноте пламени. Но вместо него в объятиях Тома сейчас нежилась эта девчонка. Всё это время он дышал её волосами, обнимал её плечи, обвивал её ноги... Лицо Тома скривилось от отвращения. Ещё несколько секунд он осматривал девчонку в напряжённом молчании, наполняясь гневом. — Беленькая, чёрт тебя подери! — зарычал он, отталкивая её от себя. Девчонка открыла ошалелые глаза и, не удержавшись на краю постели, свалилась на пол, взметнув за собой ворох постельного белья. Том приподнялся на локтях, оглядел себя — к счастью, он был одет — и комнату вокруг — к несчастью, он был в плену. И у кого в плену? У отродья той грязнокровки! Его точно кто-то проклял. Том рухнул на подушки, закрыв лицо руками, и застонал. — Ты чего пихаешься? — девчонка вылезла из-под кровати и, скрестив руки на простыне, положила на них голову. Она напоминала радостного любопытного щенка, который ждал, что же хозяин собирается сделать. От этого становилось ещё более жутко, ведь хозяином положения здесь был далеко не он. Трудно было представить, какой идиот был способен заделать ребёнка Беленькой, но результат его нечестивых трудов сидел сейчас прямо перед Томом, красноречиво говоря своим видом — кто-то позарился и на эту уродливую мерзавку. Орхидея выглядела точно так же, как своя мать: те же глаза, тот же нос, тот же рот. Будто грязнокровка сделала себе двойника. Только вместо сена на голове росли белые волосы, совсем как у стариков. И очень уж они были странными. Вчера едва дотягивали кончиками до основания шеи, а теперь, всего за одну ночь, отросли до лопаток. Возможно, это были иллюзии, но Том подозревал, что Беленькая-младшая не унаследовала такой силы. Иначе ей не пришлось бы использовать мерзкую на вкус оборотку, чтобы притворяться тем мужчиной. Накинуть морок было бы куда проще. Но вместо иллюзий у этой девчонки была нереальная физическая сила, потенциал которой в данных обстоятельствах напрягал его не меньше. — Не смей лезть в мою постель. — Но Том... — девчонка залезла на кровать с ногами и теперь сидела рядом с юношей на коленях, глядя на него со смесью нежности и снисхождения. — Это не твоя постель. Она моя. Здесь вообще нет ничего твоего. Всё моё. — Она поддела пальцем его подбородок, заставляя смотреть себе прямо в глаза. — И даже ты — мой. Том отпрянул от неё, как от огня, и сам упал с постели на пол. Орхидея выглянула из-за края. Её свисающие волосы защекотали ему лицо, заставляя морщиться и отплёвываться. — Ты голоден? Я могу сама что-нибудь приготовить или принести еды из любой точки мира, только скажи! — Мне от тебя ничего не надо, — твёрдо сказал Том. В животе предательски забурчало. Не похоже, чтобы он был истощён, но с момента пробуждения у него во рту не было и маковой росинки. Вчера он отказался есть мясо Шос-с-сы, и потому остался голоден. — Как знаешь, но учти, для себя я готовлю только насекомых. Том отвернулся, демонстрируя свою непреклонность. Уговоров за его отказом не последовало. Он услышал скрип кровати и топот босых ног по полу. Открылась дверь... — Ладно! Я хочу блинчики! — Как пожелаешь, mein Leben! — внезапный немецкий неприятно резанул по ушам. Орхидея исчезла в сполохах пламени, наконец-то оставив Тома наедине с мыслями о том, в насколько дерьмовом положении он оказался. Апартаменты были огорожены от остального мира антиаппарационным барьером и, что хуже всего, девчонке не требовалось его снимать, когда перемещалась она сама. И как перемещалась?! Маги аппарировали, закручиваясь в чёрное облако, эльфы — растворялись в пространстве, как дымок. А она — сгорала в адском, мать его, огне! Том чётко улавливал его могучую ауру. Юноше стало совсем не по себе. Её целенаправленные проявления превосходящей силы пугали не так сильно, как вот такое мимолётное использование мощнейшей неизвестной магии для повседневных задач. Том подошёл к шкафу и, сняв пижаму, переоделся в рубашку и брюки. Дорогие ткани были приятны телу, гораздо приятнее школьной формы и уж тем более формы приютской — удивительно, он помнил те колючие ощущения даже спустя столько лет существования в абстрактной форме — но ткань, из которой была пошита одежда Орхидеи, на ощупь казалась всё-таки лучше. И это была единственная её хорошая черта. Он вновь почувствовал ауру адского огня в соседней комнате. Зашуршали пакеты, забряцала посуда. Том вышел из комнаты и остановился, наблюдая за тем, как Орхидея хлопочет у стола. На нём уже стояла тарелка, но не с блинчиками, а с круглыми толстыми коржами, уложенными стопкой. Напевая под нос бесхитростную мелодию, девочка стеклянным кувшином обрисовывала в воздухе спираль, поливая странное блюдо золотистой жидкостью. Стопка буквально заискрилась, став на вид аппетитнее всего, что Том когда-либо видел, но, будто этого было мало, Орхидея насыпала сверху горку свежих ягод, каким-то образом придав хаосу и небрежности красочную эстетичность. — Это панкейки, — сказала девочка, будто бы услышав его мысленный вопрос. — Американские блинчики. С кленовым сиропом. Прямиком из Америки. Тебе очень понравится. Она сказала "из Америки"? Но перемещение на другой континент без порт-ключа пусть и возможно, но осложнено необходимостью многократно аппарировать на короткие расстояния в желаемом направлении без перерыва. Ни один маг не был способен совершить подобное путешествие, а если бы и был — это заняло бы гораздо больше пяти минут. Огненная аппарация давала преимущества? Что это, её особый навык или магия во время его отсутствия шагнула вперёд? Если второе, ему бы хотелось освоить подобное перемещение. Вот только необходимость гореть в адском огне несколько остужала его пыл... — Ну что ты там стоишь? Присаживайся. Приятного аппетита! Том немного помедлил, но всё-таки подошёл и сел за стол. Взяв в руки столовые приборы, он собирался было порезать панкейки на маленькие кусочки, но тут до него дошло, что еда приготовлена только для него одного. — Я не буду это есть. — Почему? Ты же любишь сладкое! — искренне удивилась Орхидея. И так уверенно заявила о сладком... — Ты наверняка подсыпала туда яд. — Какой мне резон возвращать тебя к жизни, а потом отравлять? — Не знаю, Беленькая! — взорвался он. — Зачем возвращать меня к жизни, а потом запирать здесь? Зачем говорить, что я в безопасности, но вести себя, как самая большая опасность из существующих? Я вообще логики в твоих действиях не вижу! — Нет там яда. — Орхидея обиженно сложила руки на груди и отвернулась. — Тогда почему ты не ешь? — Я предпочитаю крупы... и насекомых. Вряд ли тебе будет приятно смотреть на то, как я это ем. Ягоды тоже люблю, но все высыпала на твои блинчики. — Ты что, птица? — ухмыльнулся Том. — Да-а, — заискивающе протянула девочка, положив ладонь на его руку. — Я твоя птичка. Он тут же выдернул руку, чураясь горячего прикосновения. Несколько секунд он молча смотрел в прищуренные от удовольствия влюблённые глаза, и до него дошло... — Ты хочешь накормить меня амортенцией, чтобы я тебя полюбил! — Ну твою мать... — девчонка взъерошила волосы, обнажая свою странную татуировку на лбу. — Том, ты можешь начать есть сейчас. По собственному выбору. Или через несколько дней, когда будешь готов запихать в глотку любой мусор, лишь бы он заглушил голод. Какой расклад тебе больше по душе? Она не сказала, что там нет амортенции. Том бы не поверил, конечно, но... Она даже не пыталась успокоить его. Лишь объяснила, что альтернатива менее предпочтительна для него самого. "Рано или поздно тебе придётся это съесть" — сказала она, но подразумевала совсем иное: "Ты полностью в моей власти". В желудке снова завыл кракен. Ещё бы, запах сладкой выпечки и ягод возбуждал аппетит. Чёрт! Том снова взял нож с вилкой и принялся раздражённо пилить коржи. Они оказались нереально нежными и воздушными, нож легко проходил насквозь, и когда Том положил пропитанный сиропом треугольничек себе на язык, вкус едва не свёл его с ума своей обволакивающей сладостью. Это была его первая еда за полвека, и, позабыв о манерах, юноша принялся уминать кусок за куском, буквально купая каждый в золотистом соусе. — Ну что, влюбился в меня? — спросила Орхидея, когда он закинул в рот последнюю ягоду. Сосредоточившись на такой вкуснятине, Том даже забыл, что находится здесь не один. — Мечтай, Беленькая, — буркнул он. — А ты не особо смышлённый, да? — Эй! — Том бросил на неё сердитый взгляд, собираясь нагрубить в ответ, но прикусил язык, по одному её виду поняв, что она и не грубила. Орхидея смотрела на него, как на самое большое сокровище в мире. Не так люди смотрят, желая кого-то задеть. — Я ещё могу понять, почему ты не сообразил, зачем Дамблдор послал феникса. Хотя, чёрт возьми, ты же знал об их способностях, но в тот момент у тебя даже мысли не промелькнуло, что Фоукс может здорово нарушить твои планы. Том стушевался. Он и сам заметил, что его голова работает совсем не так, как до превращения в крестраж. Раньше он кристально ясно видел всю картину происходящего, улавливал даже самые крошечные детали. Были исключения, конечно. Он мог быть невнимательным, когда сильно уставал. Но то, что происходило с ним сейчас, носило совсем иной характер. Его мысли то и дело спутывались. Меньше, чем за сутки, Том несколько раз ловил себя на том, что напевал "Боже, храни Королеву" или сбивался на тупой бессмысленный счёт. Да даже если не считать этого, он думал медленнее. С трудом сопоставлял одно с другим, а большую часть важных вещей просто не замечал, потому что фокусировался совсем не на том, на чём стоило бы. А от попыток сосредоточиться и думать над важным у него начинала болеть голова. — Но амортенция, Том? Это даже не знание, это ощущение. Ты ведь помнишь, чем для тебя пахнет амортенция? Для всех запах любовного зелья был разным, но всегда приятным. Для Тома же оно пахло по... — Помоями! — Орхидея ответила за него. — Так почему у тебя вообще возникла мысль, что в блинчиках, на которые у тебя буквально текли слюнки, есть хоть капля амортенции? Он никогда и никому не говорил, чем пахнет для него любовное зелье. Том даже не сразу понял, что девчонки пытаются его приворожить. Просто вежливо принимал их отдающие душком угощения, а потом выкидывал. Все их приличные на вид кексы, печенья и пирожные пахли так, будто разлагались и обрастали плесенью неделями. А потом он сам приготовил амортенцию — в образовательных целях, конечно же — и его едва не стошнило от запаха, наполнившего лабораторию. Это лишний раз доказывало, что ему была чужда такая человеческая слабость, как любовь. И, конечно же, он держал в секрете эту свою особенность, позволяя другим лелеять надежду на взаимность. Но тогда откуда девчонка, не заставшая его в те времена, могла знать об этом? На каком основании она вообще начала оценивать его умственные способности? Как она догадалась, какие знания уже содержались у него в голове? Даже обладай она легилименцией, это не те вещи, которые можно просто так вытащить из памяти... К тому же, он не чувствовал никакого проникновения в голову, а в бессознательном состоянии применять легилименцию было невозможно. Но контролировать адский огонь тоже невозможно... — Да кто ты, чёрт возьми, такая? — Я же всё уже сказала, Том. Я твоя птичка. А ты мой подопечный. Моя задача — уберечь тебя от плохих поступков. — Заперев меня?! — Ну, знаешь ли, ты далеко не подарок. Придётся тебе тут посидеть, пока не исправишься. — То есть, ты всё-таки выпустишь меня? — Может, да. Может, нет. Зависит от твоего поведения. — И что, я должен следовать какому-то своду нелепых правил, чтобы ты меня выпустила?! — Том вскочил с места. — Нет, Том, это же тирания! — Орхидея ужаснулась так реалистично, что он на секунду в это поверил, но... — Я не собираюсь навязывать тебе никаких правил. Тебе придётся до всего дойти своим умом. Ну, знаешь, ты искренне должен стать хорошим мальчиком. И притворство не прокатит. — Что, сейчас скажешь, что ты у меня в голове? — Том скривил губы в кривой усмешке, давая понять, что он не боится. — Нет, не скажу. Потому что не я в твоей голове, а ты в моей. Все твои воспоминания теперь тут, — Орхидея постучала по виску. — Иначе откуда бы я узнала, что ты любишь сладкое... — Том одарил её взглядом, полным пренебрежения. Многие любили сладости, и она просто могла ткнуть пальцем в небо. — Ну или что ты мастурбировал в сауне старост. — Т-ты, да как ты... — он ощутил предательское покалывание в щеках. — Не смущайся, mein Leben, все мастурбируют. — Орхидея хмуро потёрла пальцами переносицу и добавила тихо и задумчиво: — Так много мастурбируют... — Я не все! — Том даже уже не понимал, для чего открещивается, просто этот разговор двигался совсем не в ту сторону. А, значит, и контролировал его совсем не он. — Вот поэтому ты и застрял здесь со мной. Уникальность, большой магический потенциал и стремление к мировому господству. — Повисло молчание. Орхидея безучастно пялилась в потолок, откинувшись на спинку дивана, а Том так и стоял оцепенело, обдумывая сказанное. Но тут она нарушила тишину: — Кстати, о мировом господстве. Сыграем в Монополию? Он не знал, что такое Монополия. Все его знания теперь можно было считать неактуальными. Это... обезоруживало. Вот так и началась новая жизнь Тома в чуждой ему реальности. И он решил вести себя смирно, пока собирает информацию. Он думал, что Орхидея будет занимать собой всё его время, но оказался не прав. Девчонка не вступала с ним в диалог первой. С момента игры в Монополию, в которой Том превратил её в банкрота и вычистил всю поддельную кассу в свою пользу, она больше не предлагала как-то проводить время вместе. Ежедневно она исчезала на пару часов, а всё остальное время полулежала в углу дивана и, практически не мигая, смотрела в потолок. Девчонка полностью уходила в себя и даже напоминала свежий труп. В другой ситуации он был бы рад такому тихому и ненавязчивому соседству. Но осложнялось всё тем, что ему совершенно нечего было делать. Тут не было ни книг, ни писчих принадлежностей, чтобы хотя бы записывать свои рассуждения и делать наброски. Поэтому ему приходилось самому с ней заговаривать, чтобы хоть как-то развеять скуку. Если Том звал её, она тут же откликалась. Если задавал вопросы — она охотно и подробно отвечала. Например, она однозначно дала понять, что на своих дочерей юноша может не рассчитывать. Он пытался припугнуть Орхидею тем, что его девочки захотят отомстить за отца, но ответ лишь расстроил его ещё больше. — Том... Я знакома с ними обеими. Одна ненавидит тебя и встречается с Гарри Поттером, а вторая... О, Том. С ней ты даже в одной комнате быть не хочешь, уверяю. — Вот так просто она забила последний гвоздь в гроб его надежды на помощь извне. Хотел он того, или нет, обо всём приходилось просить. Даже время в приюте казалось теперь хорошим, потому что там всё было по правилам: в такие часы подаётся еда, в такой промежуток времени можно ходить по коридорам, можно брать книги в библиотеке, если заведёшь читательский билет и не будешь допускать просрочек. И в рамках этих правил ты мог делать всё, что угодно. И когда угодно. Орхидея же никаких границ ему не обозначила, но они были узки. Гораздо у́же, чем он привык в приюте и уж тем более в Хогвартсе. Но всё-таки шире, чем в дневнике. Ему приходилось говорить, когда он голоден. Поначалу он пытался быть гордым и ждал, когда она сама захочет есть, но после трёхдневной голодовки бросил эту затею. Ему приходилось употреблять слова "пожалуйста" и "не могла бы ты", иначе о еде можно было забыть ещё на несколько часов. Девчонка приносила то, что Том заказывал, а так же не забывала знакомить его с блюдами со всего света, о существовании которых он и не подозревал. Некоторые вещи вроде мяса она предпочитала приносить сырыми и готовить прямо на месте, в жаре адского огня, вновь поражая Тома степенью контроля над этой неуправляемой стихией. Чуть менее охотно она предоставляла ему газеты. Исключительно магловские. И довольно часто из них выдраны были куски, а то и целые страницы. Периодически отсутствовали первые полосы. Объяснений, зачем она это делает, Орхидея не давала. Должно быть, там была важная информация, которую по её мнению Тому знать не следовало. Давать ему книги Орхидея категорически отказывалась. "Не заслужил ещё". Зато она снабжала его всяческими головоломками: мозаиками, сцепленными между собой металлическими закорючками и кубиками Рубика разных конфигураций. Но надолго их не хватало. Несмотря на вред, причинённый его разуму долгим бездействием, Том разгадывал эти задачки на раз-два-три. В конце концов Орхидея притащила ему коробочку со встроенным маленьким телевизором и множеством ярких кнопок под ним. — Это Game boy, источник нескольких бесконечных головоломок. — Как головоломки могут быть бесконечными? — спросил он, посмотрев на неё, как на дурочку. — Сейчас увидишь. Присев рядом с ним, Орхидея развернула маленький телевизор так, чтобы Том тоже мог видеть происходящее на нём. Стоило ей нажать на одну из кнопок, как по зеленоватому экрану поползли чёрные квадратики, формирующие разные фигуры. Орхидея начала нажимать на другие кнопки, и по их команде фигуры меняли ориентацию, а потом быстро опускались вниз. — Эта игра называется Тетрис. Тебе нужно располагать фигурки так, чтобы они полностью заполняли собой дно, и тогда ряды внизу будут исчезать. — И в тот же момент одна законченная полоска замерцала и испарилась, позволяя выше расположенным фигуркам опуститься ещё немного. — Чем дольше играешь, тем больше возрастает их скорость, так что придётся попотеть — нельзя допустить, чтобы они коснулись верха. Понял? — Да. — Том нашёл эту безделицу весьма занимательной. Это как если бы актёры на экране делали то, что им скажешь! Только вместо актёров были упрощённые фигурки. Орхидея протянула ему Game boy. Том перехватил его, с сожалением подметив, что одна фигурка уже встала в очень неудобную позицию. Он хотел было это исправить, нажал на кнопку, но... экран мигнул и погас. Том попытался повторить действия девчонки и снова запустить игру, но ничего не получилось. — Что ещё можно ожидать от маглов... — криво усмехнулся он. — Хммм, так быть не должно. Орхидея забрала у него телевизор, пощёлкала по кнопкам, так же не добившись реакции. Немного подумав, отколупала пластинку от задней панели магловского прибора, вытащила оттуда два цилиндра, а потом запихнула их обратно и снова попыталась включить. Ничего. Она исчезла во всполохе пламени, а спустя время появилась вновь, нагруженная другими приборами самых разных форм и размеров. Высыпав всё это на столик, она вскрыла несчастный Game boy, вытащила из него пару зелёных пластин и принялась подводить к ним другие приборы, соединяя их друг с другом проводками. Те неприятно щёлкали при включении и на своих совсем крохотных экранчиках отображали цифры, глядя на которые Орхидея задумчиво хмыкала. Наконец, отложив коробки с экранчиками, она взяла длинный металлический штырь с деревянной ручкой, из которой на проводе торчала вилка. Пусть Том не застал полвека магловского прогресса, он знал, что для работы прибора нужно воткнуть его в розетку... Но Орхидея этого не сделала. Да и другие приборы не требовали подключения, вовсе не имея вилок. Как они работали? Орхидея обхватила металлический конец своего прибора, а спустя несколько секунд начала тыкать его остриём во внутренности несчастного разобранного на части Геймбоя, иногда обмакивая кончик в быстро плавящийся маленький кусочек металла, который Том сначала даже не приметил. Каждое прикосновение сопровождалось дымком. — Невероятно... И почему я никогда об этом не думала... — бормотала девчонка, а потом резко подскочила, сунула Тому в руки одну из коробочек и, вплотную к нему приблизившись, уставилась в другую. — Давай, включи. Он нажал на большую кнопку, и его прибор тут же крякнул, как и предыдущий. Зато тот, что сжимала Орхидея, громко затрещал, но уже через мгновение стих. — Поверить не могу! ЭМИ! Значит, моя мама разбиралась в физике... — Орхидея принялась ходить по комнате, активно жестикулируя руками. — Это же не случайность?.. И откуда берётся энергия для... Хммм... Неужели из магии? — При чём здесь Беленькая? — Тому было неприятно не понимать сказанного, поэтому он уцепился за то, смысл чего хотя бы не ускользал. — Так это её рук дело. Помнишь, как ты раньше смотрел телевизор? Ты ведь спокойно его переключал, и он продолжал работать. — Том помнил. Он не особенно любил магловские технологии, считая их примитивными в сравнении с магией, но разбирался с ними лучше других, поэтому настройка появившегося в приюте благодаря спонсорам телевизора всегда была его обязанностью. — А теперь все электроприборы, стоит магам попытаться ими воспользоваться, выходят из строя. Министерство, ощущая давление аристократической верхушки, опасалось нарушения Статута о секретности и слияния магического и магловского миров, поэтому принимало все меры, чтобы этого избежать. В конце концов им подвернулась моя мама. Её приняли на работу в Отдел тайн ещё на четвёртом курсе... — Беленькая работала невыразимцем? — недоверчиво переспросил Том. — Ну да. Она могла подключаться к эфиру, знаешь ли. И через него она как-то обеспечила магам невозможность пользоваться электроникой и оружием. Только почему я могу, а другие — нет?.. Она добавила меня в исключения?.. Навела морок на весь мир, а на меня не действует?.. Нет, все её иллюзии развеялись сразу после её смерти... Она что, программировала саму реальность?.. Том нахмурился. Он читал об эфире и рассматривал его как одну из возможностей обезопасить себя от смерти. Если бы тот не считался мифом, конечно же. И тут ему просто заявляют, что какая-то грязнокровка прямо у него под носом имела к этому самому эфиру доступ? — Бедный взрослый я, — при всей своей ненависти к Риддлу, он не мог не посочувствовать его несчастью. — А при чём тут ты? — Орхидея прервала свои бормотания. — Раз Беленькая попала в Отдел тайн, мне пришлось работать с ней бок о бок и после школы. То ещё наказание. — Эм... Том, — осторожно протянула Орхидея и присела рядом с ним, доверительно заглянув ему в глаза. — Ты не работал в Отделе тайн. Ты вообще в Министерство на службу ни в один из департаментов не заступал. И не пробовался. Новость сильно его озадачила. Мог ли он поверить в подобное? Нет! — Быть не может! Я всегда следую своим планам, и должен был устроиться либо в Отдел тайн, либо, если не выйдет — чего произойти не могло — в Аврорат. — Ну, значит, ты отступил от своих планов, потому что после школы о тебе долго не было ничего слышно. Дамблдор за тебя очень беспокоился, знаешь ли. А потом ты всплыл как торговец в "Горбин и Бэрк". Том не сразу, но вспомнил допотопную лавочку перекупщиков или, скорее, скупщиков краденного в Лютном переулке. — Что? Нет! Всё ты врёшь! Не могло так быть! Если уж такая дура, как Беленькая, устроилась в Министерство, то я должен был занять как минимум руководящую должность одного из отделов! Я же стал великим в конце концов! — Великим? — Орхидея рассмеялась. — Великим, который споткнулся о младенца и бесславно подох? Том тупо раскрывал и закрывал рот, не находя, что сказать. Ему хотелось защитить своё достоинство, но это ведь был не его провал, а Риддла... Том сам называл этого неудачника... неудачником. — Иди к чёрту, Беленькая! — наконец выпалил он и размашистыми шагами кинулся в свою комнату, хлопнув дверью так, что уши заложило. Тяжело выдохнув, он прижался спиной к двери и медленно опустился на пол. Уткнувшись лицом в колени и запустив пальцы в волосы, он погрузился в самые мрачные думы. Взрослый он проебался. На это должны были быть веские причины, но Том их не видел. Пусть Риддл в конце концов сумел возвыситься, но... погибнуть из-за младенца? Он воплотил весь свой потенциал, и в итоге всё окончилось вот так? А его, самого Тома, который пятьдесят лет деградировал в дневнике, а теперь был вынужден мириться с непреодолимыми обстоятельствами... что ждёт его, если свободный и вольный делать что вздумается Риддл не смог ничего добиться? Тома колотила изнутри странная незнакомая дрожь. Хотелось убежать. Не из этого плена, не от Орхидеи, а от себя самого. Потому что он и сам был неудачником. Даже бо́льшим, чем Риддл. Дверь легонько толкнуло, и Том спиной ощутил приятное тепло — это Орхидея точно так же присела на пол с той стороны. — Том, прости. Мне просто не нравится, когда ты говоришь гадости про мою маму, вот я и погорячилась. На самом деле там всё было сложно. У Волдеморта случилась беда, поэтому он мыслил не совсем ясно... А его противником был Дамблдор, всё-таки. — Старый козёл всегда видел во мне проблему. С самой первой встречи. — Глупый ты. Дамблдор до последнего любил тебя и желал тебе лишь добра. Представь, насколько могущественным ты был, если заставил даже такого человека тебя возненавидеть? — Какое это теперь имеет значение... — буркнул Том, но его губы дрогнули от улыбки. — А такое, что ты теперь знаешь, как не надо демонстрировать своё могущество, чтобы это не вылезло тебе боком. Риддл провалился, обеспечив славу не себе, а какому-то мальчишке. Ты же не хочешь повторить его ошибки и стать посмешищем? — И к чему ты клонишь? — насторожился он. — К тому, к чему и всегда. Ты должен стать хорошим мальчиком, мой маленький Томми. — Да зачем тебе всё это надо? — Потому что я не хочу тебя сжигать. — Ответ вышел слишком уж неожиданным. — Понимаешь, Том, твоё могущество делает тебя способным нанести невыразимый вред всему миру. И именно к этому ты и предрасположен, что доказывают не только твои мысли и устремления, но и жизнь твоего оригинала. — Он не мой оригинал! — Моя обязанность — сделать так, чтобы ты не повторил его путь, — продолжила она, проигнорировав его возмущение. — И если я не справлюсь и ты снова пойдёшь по пути зла, мне придётся сжечь тебя в адском огне. Вместе с собой. Так что у нас есть три возможных выхода: или ты меняешься в лучшую сторону, или я держу тебя здесь вечно — и под вечно я подразумеваю именно вечно — или мы сгораем вместе в адском огне, полностью прекращая существование. — Ты постоянно создаёшь адское пламя, но что-то ещё не превратилась в горстку пепла, — пробурчал Том. Горстка пепла из неё вышла бы куда приятнее. — Потому что пока ты жив и не проявляешь своей злобной натуры, огонь мне не страшен. Но стоит тебе перейти некую грань — не знаю, какую именно, но как только ты её перейдёшь, я это почувствую — стоит тебе её переступить, как я буквально против своей воли дам команду огню сжечь меня дотла. Вместе с тобой. Понимаешь, это своего рода мотивация. Кнут, удар которым я получу, если не справлюсь с возложенной на меня задачей. — Орхидея сделала паузу, а потом продолжила с нежностью в голосе: — Но это не так плохо, ведь есть и пряник. Одно твоё существование делает меня счастливой. Я не хочу тебя убивать, потому что я люблю тебя, Том. Мразь. Какая же она мразь. Как она смеет вести себя, словно девица, лелеющая в сердце безответную любовь, для поддержания которой достаточно лишь украдкой поглядывать на объект своего воздыхания. Вот только ни черта подобного! Объект в лице Тома был пленён самым буквальным образом, а она нисколько не стеснялась в выражении своих порочных чувств! Она не имела права строить из себя тут жертву обстоятельств, вынужденную поступать с ним именно так, да ещё и прикрываясь его собственным благом. Нет, она делала всё это исключительно по своему желанию. Потому что могла. Орхидея была безумна и могущественна. С этим нужно было считаться. Но ещё она была по уши в него влюблена. И это нужно было использовать. Вот и всё. С той стороны двери донеслось тихое пение, в котором звенящая печаль сочеталась с решимостью: — Успех бьет в голову, так было всегда, А неудача прямо в сердце, И то, что не убивает тебя, Лишь делает железным. Уверен был тогда, Я один такой, В венце терновом И никому, никогда Не понять меня, Ну что, звучит знакомо?[1] О, Орхидея даже не представляла, насколько сейчас была права. Она хотела запугать его этим разговором, лишить воли к жизни, обезоружить, подчинить себе. Но всё, что она сделала — это вернула его к реальности и укрепила его решимость.

***

— Дея? — девчонка даже вздрогнула, впервые услышав из его уст своё имя. — Хочешь снова поиграть вместе? Как тогда, в Монополию? Орхидея в два счёта оказалась у его кресла и едва не впечаталась в него лицом. — Хочу-хочу-хочу! — выпалила она, подпрыгивая на месте от радости. — Во что? Во что? — Принеси что-нибудь на свой вкус. Мне нравится узнавать от тебя новое. Том протянул к ней руку и, кончиком пальца касаясь её лба, убрал с него выбившуюся прядь. Орхидея снова отрастила длиннющие волосы. Когда они опускались до щиколоток, она сбривала их под ноль, скидывая обрезки в комнату со скелетом василиска, и всё начиналось сначала. В отличие от материнских, её волосы были абсолютно прямые. Ей почему-то нравились его прикосновения. То есть, всем девушкам нравились, но другие улыбались или смущённо хихикали, могли приобнять в ответ или как-то игриво отпихнуть. Орхидея же, пусть и тянулась вслед его касаниям, строила такую болезненную гримасу, будто её било Круциатусом. Странная. Едва он убрал руку, Орхидея пришла в себя, вновь вспомнив, как дышать. Сфокусировав взгляд, она улыбнулась, кивнула и исчезла в огне. В этот раз она высыпала на стол кучу одинаковых деревяшек. И в следующий момент, когда она вытянула руку, в её пальцах блеснула тонкая струйка огня, обратившись в волшебную палочку. Это был первый раз, когда Том увидел её с палочкой. — Я сделала её из своей кости, — пояснила Орхидея, заметив его любопытный взгляд. — Поэтому могу не носить с собой, а просто призывать по необходимости. Из своей кости? Но все её конечности были на месте... Она повела палочкой, и деревянные брусочки взмыли в воздух, выстраиваясь в башню. Манипулировать объектами было довольно легко. Маг, способный управлять адским огнём и проделывать все те штуки, что проделывала Орхидея, должен бы управляться с перемещением по воздуху и без палочки... Но вместо того, чтобы посмеяться над её выборочной неумелостью Том приобнял Дею со спины и положил подбородок на её макушку. — Ты такая талантливая колдунья, — тихо сказал он, покачиваясь вместе с ней на месте. — Я не талантливая... — смущённо выдавила она. — Не говори так! — Он отклонился в сторону, чтобы видеть изумлённое лицо Орхидеи, и пригладил её волосы. — Ты самая способная девушка, которую я когда-либо видел! Да что там, ни один парень с тобой не сравнится! — Том на краткое мгновение прижался губами к её виску. От Орхидеи не исходило человеческих запахов — только запах жаркого, но сухого летнего дня. Том предполагал, что из-за её неестественной температуры пот просто испарялся с кожи, не успевая хоть сколько-нибудь застояться. Поэтому касаться её в какой-то степени было даже приятно, как если бы она была одной большой неодушевлённой грелкой. В конце концов, Том любил тепло, поэтому притворяться обходительным с данной особью женского пола было не так противно, как могло бы. Забавно было наблюдать, как после этого Орхидея то и дело касалась места поцелуя, глупо улыбаясь. Ей явно льстило внимание Тома. Игра под названием Дженга заключалась в том, чтобы вытаскивать из башни деревяшки и перекладывать их наверх. Проигрывал тот, на чьём ходу башня рушилась. Ничего сложного. Чтобы успешно в это играть, достаточно было иметь развитую мелкую моторику и быть собранным и терпеливым. К сожалению, Орхидея тоже прекрасно знала, как играть, и в итоге их башня стала такой высокой, что ни Том, ни тем более Орхидея с её низеньким ростом не дотягивались до верха. Ему не составило труда повертеть пальцами, заставляя очередной брусок самостоятельно вылезти из башни, подлететь и умоститься на верхушке. — Предполагалось, что это нужно делать без магии, — заявила Орхидея. — Какой смысл быть магом и не использовать магию? — ухмыльнулся Том, нависнув над ней так, что его лицо оказалось буквально в миллиметрах от её. От его внимания не ускользнуло, как Дея на краткое мгновение глянула на его губы. — Но раз я без палочки, то тебе тоже следует колдовать без неё. Ты же талантливая, правда ведь? — он хотел посмотреть, на что способна девчонка. Орхидея заворожено кивнула, встала с дивана, окинула башню оценивающим взглядом и... взлетела. Под её ногами образовалось сверкающее золотое облако, которое и подняло её в воздух. Плавнее, чем любая метла. Орхидея положила очередную деревяшку куда следовало и вновь опустилась на пол. Облачко тут же рассосалось. — Ну как тебе? Как тебе? По глазам вижу, что ты под впечатлением! Но скажи это, скажи! — взяв его за руки, Орхидея едва ни прыгала от радости, пружиня от пола. — Это... было... кхм... Да, это было потрясающе. Сейчас все маги летают без метлы? — О, нет, Том, за всё время это удалось только трём людям: тебе как первооткрывателю, одному из твоих весьма смышлённых приспешников, который теперь преподаёт в Хогвартсе, и мне. И то, только потому что я подсмотрела способ у профессора. До того, как стать крестражем, Том довольно много размышлял о возможности полётов без метлы. Ведь они были так неудобны! Нужно было носить эту громоздкую дрянь с собой, чтобы взлететь, да и между ног они натирали... К сожалению, работающей модели заклинания для полёта он так и не создал. Но его взрослая версия, видимо, сумела подобрать ключик к этой задаче... И "приспешник"... Чёрт, как приятно звучало это слово. "Твои приспешники". Не один, а много... Всё-таки он был значим. Где-то там, между работой в "Горбин и Бэрк" и бесславной кончиной от рук младенца. — Расскажешь мне, как летать? — улыбнулся он. — Ха-ха, нет. Всё, что для этого нужно, уже содержится у тебя в голове. Просто сложи эти кусочки заново. Ты же не хуже оригинала? — Не называй его оригиналом! — выпалил он, мгновенно взбесившись, но тут же одёрнул себя. — Прости, я не должен был кричать. Просто... не называй его так, хорошо? Я не придаток. — Да, Том. Ты не придаток. — Орхидея обняла его, ткнувшись носом в шею. — Ты бо́льший ты, чем любой другой ты. Эти слова тепло в нём отозвались. Том пару раз провёл ладонью по её спине, прежде чем понял, что гладит её безо всякого притворства и умысла. Пришлось отгонять наваждение и вновь напоминать себе, что нежность — это лишь часть его роли. — Спасибо за эти слова, — он вновь коснулся её губами, на этот раз чмокнув в макушку. — Мне это важно. В тот день они поиграли в крокодила — было крайне неловко использовать своё тело столь нелепым образом — и перекусили мексиканской едой. А потом Орхидея наконец-то дала ему книгу! Вот только магловскую, а не магическую, что изрядно его расстроило. "Преступление и наказание". Толстый такой томик, а буквы внутри — мелкие-мелкие. Краткое описание сюжета от Орхидеи ему совсем не пришлось по вкусу: "В попытке доказать себе, что он не тварь дрожащая, главный герой убивает топором старушку". Но хоть какое-то чтиво было лучше, чем вообще никакого. Он даже употребил несколько страниц перед сном: его заржавевший за пятьдесят лет мозг с трудом переваривал нагромождения слов, выстроившихся друг за другом в каком-то противоестественном порядке. Немудрено, что от такого он очень быстро устал. — Дея? — позвал он, отложив книгу. Скрип дивана, быстрый топот, и вот она уже в дверях спальни. — Да? — Я собираюсь спать. Ты со мной? Недоумение. — Давай, забирайся. Том откинул одеяло и похлопал себя по груди. Было ли это унизительно? Ещё как. Но она всё равно ложилась рядом, когда он засыпал, и во сне, в бессознательном состоянии, он тянулся к Орхидее, как бабочки тянулись к свету фонаря. Лишь просыпаясь, он вспоминал, что огонь губителен. Но раз совместных возлежаний всё равно было не избежать, можно было хотя бы сделать их удобными и заставить сыграть в свою пользу. Для начала, если она ляжет не сбоку, а сверху, он будет спать на спине, как привык, а не перевернётся на бок, чтобы её обнять — да-да, это и было самым отвратительным, Том сам её обнимал. Но не только в этом был смысл. Добровольное предложение разделить ложе усилит её привязанность. Том прикармливал её, приручал, давал то, что она так желала, чтобы в конце концов получить от неё то, чего желал уже он. Орхидея помедлила. Потом отлипла от косяка и, делая несмелые шаги, подошла к изножью постели. — Я... действительно... могу?.. — дрожащим голосом спросила она. — Да, Дея. Не заставляй меня ждать. Можешь даже забраться ко мне под рубашку. Я же знаю, как тебе это нравится. Однозначное разрешение придало ей ретивости. Не отводя от него взгляда, Орхидея запрыгнула на постель, подползла к нему на коленях и уселась аккурат между ног, снова напомнив собаку. Высунув от усердия язык, она подцепила пальцами низ его пижамной рубахи и, словно смакуя момент, с медлительностью камуфлори прижала руки к его животу. Том завороженно наблюдал, как она закусывает губу, что есть сил сжимает веки и хмурится. Выражение боли, даже агонии, сказал бы он, если бы следом Орхидея не начала медленно скользить ладонями вверх по его туловищу, со стоном выдыхая его имя: — Тооооом... Продвигаясь вперёд, она прогибалась в спине, всё больше склоняя голову, и в какой-то момент Тому даже показалось, что девчонка собирается поцеловать его оголённый живот, но этого не произошло. Она лишь мазнула носом чуть выше пупка, а затем прижалась ухом к его груди, окончательно распрямившись. "Чёрт-чёрт-чёрт!" Он так увлёкся наблюдением за её странными реакциями на прикосновения к его коже, что не заметил, как сам начал на них реагировать. Или, может, не на прикосновения, а на увиденное? Ещё в комнате наказаний Том осознал, что искажённые болью лица доставляют ему невыразимое удовольствие. И обычно оно действительно никак не выражалось, но решило проявить себя в столь неподходящий момент! Он напрягся всем телом, надеясь, что это скроет напряжение в причинном месте, но Орхидея всё равно это почувствовала. Том понял это по тому, как она нахмурилась. — У тебя что, стоя... — она попыталась приподняться, чтобы посмотреть вниз, сквозь зазор между их телами. — Нет! — он прижал её обратно к себе, чтобы не дать этого сделать. Орхидея заёрзала. Как назло, его пах находился прямо под её животом. На член давило со всех сторон, и это трение... Чёрт, да так стало ещё хуже! Том перехватил её за плечи и, оттолкнув, слетел с постели и кинулся в другую комнату. Оказавшись в ванной, он запер дверь и тут же стянул вниз штаны. Не полностью, совсем чуть, чтобы лишь обнажить налившийся кровью член. Том склонился над ванной, оперевшись рукой на стену. Прикрыв глаза, он начал те самые движения рукой, призванные облегчить его положение. Всё закончилось быстрее обычного, всё-таки дрочил он впервые за пятьдесят лет. Все ощущения были острее, чем он помнил. Они накатывали волнами, туманя голову и сковывая тело, и Том вопреки своей воле сдался им. Вскоре низ живота свело блаженной судорогой, и на дно белоснежной ванной пролилось его удовольствие. — Чёрт... — протянул он, когда в голове немного прояснилось. Он смыл следы своего кратковременного безумия и сам залез под душ. Как же не вовремя вылезла эта его особенность возбуждаться на всякую чушь. Хотя... эта конкретная чушь была ближе к норме, чем любая другая. Всё-таки в этот раз его касалась девушка. Фу. Убедившись, что на пижаме и белье не осталось следов спермы, Том вновь оделся и вышел из ванной. Какое-то время он постоял у дивана, думая поспать сегодня на нём, так сильно не хотелось возвращаться. Но, в конце концов, у него был план, которому нужно было следовать. Может, сей досадный инцидент даже сослужит ему хорошую службу. Выглядело ведь, как искреннее влечение... Он вздохнул и прошёл дальше, к двери. Но ему пришлось замереть, когда он уже собирался повернуть ручку. Из спальни донеслось тихое бормотание Орхидеи. — Рановато для стокгольмского, не находишь? Том не понял смысла сказанного, но решил подольше послушать не предназначенные его ушам речи. Как назло, больше ничего она не говорила. Вздохнув, Том провернул ручку и вошёл в спальню. — С первой мастурбацией! — Орхидея встретила его аплодисментами. — Тебя мама деликатности не учила? — буркнул он. — Нуууу, она была немножко занята тем, чтобы быть мёртвой с самого моего рождения, — девчонка пожала плечами. — О. Сочувствую. — Том внутренне восторжествовал. — Давно это было. Так что, мы можем снова начать обниматься? — она протянула к нему руки. — Знаешь, я не против... — нельзя было отталкивать её, — ...но, может, ты обнимешь меня вот таким же образом, но только когда я засну? Просто... это было очень странно, — он кинул короткий взгляд вниз. — Ты даже не представляешь, насколько. — Орхидея смущённо отвела глаза. — Хорошо, обниму тебя потом. Спасибо, что разрешил. Том прилёг, а Орхидея осталась сидеть на другой половине постели, подобрав колени к подбородку. Не глядя на него, она запела. Hush now darlin', don't say a word (Молчи, дорогой! Не говори ни слова!) I'm not sorry for what will come, what you don't know (Я не сожалею о том, что придёт, о том, чего ты не знаешь.) Hold me closer, we step across (Прижми меня крепче, мы переступаем черту.)[2] Странная у неё была привычка, постоянно петь. И, казалось, это всегда портило ей настроение. Вот и сейчас Орхидея заметно погрустнела. Замолчав, она спрятала лицо между колен и продолжала так сидеть, пока он не заснул. И в дремотной темноте к нему вновь пришёл огонь, укрыв его сверху.

***

Его тактика работала. Чем больше он любезничал с Орхидеей, чем чаще гладил её, тем больше она ему позволяла. Теперь он мог перекусывать и в её отсутствие, на полках всегда была какая-нибудь еда. Книги тоже оставались при нём. И да, книги! Во множественном числе! С каждым днём их становилось всё больше. Магловские, да, но хотя бы было, чем насыщать свой разум. К художественной литературе теперь прибавились учебники и трактаты. Математика, биология, география и многие другие. Сначала они были промаркированы числами. Единицей, потом двойкой, и так до двенадцати. Сложность возрастала вместе с числами, и Том понял, что девчонка даёт ему магловскую школьную программу, начиная с первого класса. И хоть учебники для младшеклассников были упрощёнными и пестрили иллюстрациями, даже из них Том почерпнул очень многое. Науки шагнули вперёд, а вместе с ними и прогресс, практически уравнивая маглов с магами. Их технологии походили на волшебство, но использовать их могли даже дети. Увлёкшись новыми дисциплинами, Том даже не сразу заметил, что Орхидея стала пропадать больше, чем на два часа. Оказалось, что уже начался учебный год, и она по полдня проводила в Хогвартсе. "Дамблдору и Министерству спокойнее, когда я на виду", — как-то обронила она, дав Тому понять, что и за пределами этой квартиры с ней вынуждены считаться. За неимением магических книг, Том проглатывал магловские учебники с бешеной скоростью. И вскоре Орхидея стала приносить ему книги без численной маркировки: "Лекции по математическому анализу", "Общий курс органической химии", "Берклеевский курс физики"... Были и другие, но триада из физики, химии и математики завораживала его. Они раскрывали тайны вселенной, о существовании которых он даже не подозревал. У него часто возникали проблемы с пониманием материала, особенно с интегральным исчислением и электродинамикой, но Орхидея легко отвечала на любые вопросы, будто наизусть знала содержимое всех учебников в мире и... даже больше. Больше сотни языков, вывод любых формул, описание любого физического, химического или биологического процесса... Общий объём её знаний был больше, чем сумма знаний, которые можно было почерпнуть из всех возможных ресурсов. Просто потому, что она могла оперировать всеми ними единовременно. Строить взаимосвязи, которые другим людям и не снились. Со всем этим Орхидея напоминала бо... га... Нет-нет-нет! Она была просто человеком, которому повезло со способностями. Она умело ими распоряжалась, вот и всё. Просто... пускала пыль в глаза. Ничего более. Ничего более.

***

Рядом с ним, исполняющим роль доброжелательного прекрасного принца, Орхидея расцвела. Теперь она часто смеялась. Иногда делилась с ним подробностями своей жизни за пределами этой комнаты. Это были незначительные детали: погладила пёсика, обняла девочку, какая-то старушка назвала её "унученьгой" и угостила печеньем. Складывалось впечатление, что мир для неё — дивная сказка, а она в ней главная героиня, которой рады все на свете. Что ж... Орхидея явно была дочерью своей матери. Мир Беленькой тоже был к ней добр по каким-то непонятным для Тома причинам. Лично он не относился бы ни к одной из них по-доброму, если бы это не был вопрос жизни и смерти. Когда Орхидея уже готова была есть с его рук — вообще-то, она действительно ела у него с рук всякую мелочь вроде чипсов и ягод — Том решил попросить нечто большее, чем книги. — Дееея, — он положил голову ей на плечо, что было не так-то просто, учитывая их разницу в росте. Орхидея тут же запустила пальцы в его чёрные кудри и принялась поглаживать его по голове с той лаской, которую люди обычно называют материнской. Тому не нравилось признавать, но ему это нравилось. Он даже прикрывал глаза от удовольствия и временно забывал, что вообще-то это бесит, когда его идеально уложенные волосы превращают в бардак. — Ты столько чудесного рассказываешь обо всём... Раньше я думал, что мир — это гнилое, паршивое место, особенно магловский. Но... на самом деле он прекрасен. Я понял это с твоей подачи. Ты своего добилась, Орхидея. — Последнее он намеренно сказал с укором, но улыбаясь. Почему-то людям нравились подобные шутки. — Я люблю этот мир. Том хотел было добавить "ты и есть мой мир", но решил, что выйдет чересчур слащаво. — Рада это слышать, — она коснулась горячими губами его макушки. — Слушай, Дея... — он поднял на неё самый жалостливый взгляд, на который был способен. — Что такое, Том? — расплывшись в улыбке, спросила она. — Нет, не хочу тебя тревожить... — он отстранился, печально привалившись к противоположному подлокотнику дивана. — Ну Тоооомми, — Орхидея обхватила его за плечи и потянула на себя. Том поддался и повалился спиной аккурат ей на колени. Кончиками пальцев девочка убрала кудри у него со лба, но это мало помогло — её собственные волосы, отросшие за последние дни, застилали ему глаза. — Я хочу увидеть мир, о котором столько прочёл. Вместе с тобой. Том вытянул руку вверх и огладил её по щеке. Шумный выдох горячим потоком прошёлся по его запястью. Орхидея блаженствовала. — Я всё для тебя сделаю, Том... — с придыханием сказала она и в следующий момент исчезла. Лишившись опоры в виде её коленей, Том полностью повалился на диванные подушки, но это его нисколько не расстроило. Неужели он наконец-то выберется отсюда? Действовать нужно будет очень быстро. Убежать, затеряться в толпе, аппарировать в случайное место, чтобы она не могла его выследить, используя логику. Скрыться от неё любой ценой. Орхидея вновь появилась посреди гостиной, держа в руках два очень странных комбинезона: белых, плотных, с приделанными перчатками и ботинками. На нашивках в виде синего круга, перечёркнутого красной галочкой, крупными буквами значилось "NASA". Сверху к костюмам были буквально привинчены огромные стеклянные шары, а сзади крепились железные цилиндры. — Давай тебя оденем первым. Я помогу. — А это... зачем... — Ты же не хочешь, чтобы тебе было больно, — улыбнулась Орхидея, и Том сразу понял, что его не ждёт ничего хорошего. — А должно быть?.. — он вступил ногами в широкие штанины с прицепленными к ним ботинками. — В скафандрах не будет. — Скафандр? Мы будем нырять?[3] — Лучше! Комбинезон, а в особенности шлем, оказались очень тяжёлыми, но Орхидея пообещала, что там, куда они отправятся, он станет гораздо легче. Значит, речь точно шла не о ныряниях: в воде любая одежда становится тяжелее, а вот такая, с металлом, уж точно была обречена на затопление. Когда Орхидея закончила его одевать и прикрутила стеклянный шар к резьбе на воротнике, Том почувствовал себя в аквариуме. Самой девочке так мучиться не пришлось. Она просто вспыхнула и в следующий момент уже оказалась внутри костюма. Орхидея улыбнулась сквозь стекло и протянула ему ладонь. — Возьми меня за руку, Том! И я покажу тебе весь мир! Он помедлил, но всё-таки положил свою пухлую перчатку на её — самого прикосновения сквозь толстый материал даже не чувствовалось. А потом пламя охватило их обоих. Том впервые переносился этим способом и потому внимательно следил за своими ощущениями, но... следить было не за чем. Появился огонь, а потом исчез, и они уже стояли в другом месте. При аппарации, переносе сквозь камины и при помощи порт-ключа его буквально сворачивало в ничто, протягивало сквозь пространство, как сквозь игольное ушко, а потом разворачивало, как скомканный лист бумаги. Сейчас же... они будто стояли на месте, а вокруг, без их участия и совсем для них незаметно, кто-то быстро сменил декорации. И хотя Том был в центре адского пламени, его даже не обожгло. Комната исчезла. Вокруг стало темно. Даже темнее, чем ночью. Землю под ногами толстым слоем устилала серая пыль. Том глянул в сторону. Вокруг простиралась серая испещрённая ямками пустыня. Вдалеке землю будто бы поглотила тьма, не давая разглядеть поверхность дальше одной ровной линии, у которой свет резко прерывался. — Лучше посмотри туда, Том! — толстая перчатка Орхидея легла на его стеклянный шлем и мягко развернула его в другую сторону. — Вот он, весь мир, который я тебе обещала! И Том обомлел. В бескрайней черноте висело сразу два небесных тела. Одно было Солнцем. Непривычно белым, но Солнцем. А второе... Тёмный подсвеченный сзади солнечными лучами круг был испещрён множеством маленьких огоньков. Их общие очертания что-то напоминали Тому и, прищурившись, он понял... Это были континенты. Он смотрел на чёртову Землю! Только как это... Как это было возможно... Как... Откуда... Где они... И вот новое озарение: они стояли на поверхности Луны. Орхидея перенесла его сюда в один заход и, похоже, для неё это было вполне обычное путешествие. Кто же она, чёрт возьми, такая? — Хьюстон, Хьюстон, приём! До него уже минуту доносился бубнёж, прерываемый помехами, напоминающими шуршание. Похоже, в костюм было встроено маленькое радио, которое передавало то, что говорила Орхидея. Оно, почему-то, из строя не выходило. — Меня зовут не Хьюстон. — Знаю! Это... обращение космонавтов к базе, ставшее шуткой. Я потом расскажу подробнее. А пока наслаждайся видом. До тебя Землю с Луны видели только двенадцать человек. Ты тринадцатый. Том пытался хотя бы примерно прикинуть расстояние, на которое им пришлось переместиться. В голове не укладывалось. Раньше он считал, что путешествия между континентами сложны, но это... Это! Он даже представить не мог количество миль, разделяющих сейчас его и Англию... Бежать было бессмысленно. Просто некуда. Впервые в жизни Том почувствовал себя таким... маленьким. Незначительным по сравнению с масштабами этого мира. И стоило ему осознать это, из его глаз выкатились две не прошенные слезы. — Да, от такой красоты трудно не заплакать, — сказала Орхидея, и Том очнулся от наваждения. Устыдившись, он попытался было утереть слёзы, но лишь стукнул перчатками по стеклу. — С Рождеством, Том... — тихо проворковала она в приёмник и неуклюже приобняла его за плечи. Рождество?.. У него было заклинание, которое позволяло определять, который сейчас час, но он не знал, с какого числа начал отчёт. Для этого ему нужен был эталон, на который настраивалось бы заклинание. В квартире Орхидеи часов не было, поэтому он мог лишь засекать временные промежутки. Но раз она говорит о Рождестве... Прошло больше полугода с момента его заточения... Они ещё постояли немного, наблюдая за тем, как свет выхватывает всё больше Земли, а потом Орхидея вновь взяла его за руку и перенесла обратно. Обратно в его тюрьму. Это был провал. Он права не имел потерпеть неудачу, но именно это и случилось. Потому что он ничего не контролировал. Абсолютно ничего. Его решимость пошатнулась. Том никак не реагировал, пока Орхидея стягивала с него скафандр. Никак не отвечал, когда она обещала принести ему книг о космосе. Потому что... если бы он ответил... ему казалось, что, заговори он, изнутри вырвется что-то ужасное. Не в нормальном смысле ужасное, вроде холодной, переходящей все рамки жестокости. А жалкая никчёмная слабость. Прямо сейчас она колотила Тома изнутри, пожирала его и искала выход. Потому он сосредоточился на том, чтобы не выпустить её. Только не сейчас. Не перед ней. Орхидея вырвала из цветного квадратного блокнота листочек с клейким краем и прилепила его к одному из костюмов на месте нашивки. Взяв маркер, она аккуратно вывела: "Протестировано на Луне", а в уголке пририсовала такой же глаз, как у себя на лбу. Рассчитывала ли она, что для настоящего владельца костюмов этот символ будет что-то значить? Орхидея исчезла, забрав с собой скафандры. Оставшись в одиночестве, Том рухнул на диван и схватился за голову. Его дыхание непривычно участилось и от этого в голове возникла сумятица. Похожее он испытывал, доставляя себе удовольствие, но в этот раз всё ощущалось иначе. Неприятно и болезненно. Словно ему вскрыли черепушку и пустили ток прямо по оголённому мозгу. Раньше он старался отвлечься, не дать осознанию собственного положения подломить его решимость. Но сейчас... сейчас это было невозможно... Он ощутил себя таким беспомощным... Таким... Ну нет. Его игра работала. Был прогресс. Орхидея позволяла ему всё больше и больше. Да, сегодня она перенесла его из комнаты туда, откуда он не смог бы сбежать при всём желании, но до этого она вовсе не позволяла ему ничего. Шаг за шагом, и её бдительность ослабнет достаточно, чтобы взять его в какое-нибудь место на Земле.

***

— Хьюстон — это город в Америке. В нём располагается Космический центр, который контролировал полёты на Луну. Да-да, маглы сделали это раньше волшебников. Но в семидесятом году на очередном пилотируемом на Луну корабле произошла авария, и его командир произнёс фразу: "Хьюстон, у нас проблемы". С тех пор она стала крылатой, и люди часто её используют, пытаясь дозваться кого-нибудь... Нельзя было опускать руки. Не сейчас. И уж точно нельзя было показывать своё уныние Орхидее, чтобы она ничего не заподозрила. Поэтому, когда девчонка вернулась, он встретил её улыбкой и с большим энтузиазмом отнёсся к звёздным картам, теории большого взрыва и прочей херне, про которую она принялась рассказывать. Они лежали на полу бок о бок, обложенные атласами, учебниками и моделями планет. — Хьюстон, у нас проблемы, — проворковал Том. Он качнулся и легонько толкнул Дею плечом в плечо. — Ч-что? Какие? — растерялась она. — Когда ты увлечённо о чём-то рассказываешь, ты так прекрасна. — Он придвинулся поближе, заставляя её перевернуться на бок. — Перед тобой так трудно устоять. — Что за глупые шутки, дурак? — хихикнула Орхидея. Огладив её по бедру, Том положил ладонь ей на талию и приблизился ещё. Поддаваясь ему, Орхидея легла на спину, провокационно заведя руки за голову. А он продолжал свою игру. Опираясь на локоть, Том навис над ней, выдавливая из себя самую чарующую улыбку, на которую девчонки всегда покупались. — То, что ты мне сегодня показала... Знаешь... Весь этот мир... Я мог бы преподнести его к твоим ногам, если бы ты только позволила мне это. Том опустился ниже, слегка наклонив голову в бок, чтобы их носы не столкнулись. Он много раз видел, как Эйвери целуется с девчонками, и повторить это было не сложно, да. Том опустил взгляд на её губы, изогнутые в лёгкой полуулыбке. Он действительно собирался сделать это? Соприкоснуться с ней слизистыми оболочками, обменяться физиологическими жидкостями... Фу. Даже представлять было противно. Но нужно было сделать это. Нельзя было сдаваться на полпути. Юноша прикрыл глаза, чтобы не видеть всего этого кошмара, и опустился ниже, пока не упёрся губами во что-то твёрдое. Сначала, по незнанию, он подумал, что это и есть губы, но рельеф показался ему уж очень странным — разрез проходил по вертикали. Ещё и не один. Том приоткрыл глаза, чтобы из-под ресниц увидеть, что происходит. Он прижимался губами к пальцам. Орхидея подставила ладошку, преградив путь к её губам! — Пожалуй, я не могу дать тебе переступить эту границу. — От её игривого тона не осталось и следа, в голосе появилась сталь, которой при желании можно было прокалывать плоть. — Что-то не так? — находясь в смятении, Том отстранился от неё, приподнявшись на руках. — Эх, как бы мне хотелось тебя поцеловать. Если бы только ты действительно хотел того же самого, а не притворялся. — Орхидея выползла из-под него и встала на ноги, отряхнув с себя несуществующую пыль. — А с чего ты решила, что я не хочу?! — возмутился он. — Твоя милая игра в соблазнителя была очевидна с самого начала! — она звонко рассмеялась, но уже через пару секунд смех резко оборвался. Устало вздохнув, Орхидея пригладила волосы, посмотрела вдаль, поверх его головы, а потом с нечеловеческой плавностью перевела взгляд прямо на Тома. Он вздрогнул. В последнее время Орхидея была всегда дружелюбна и приветлива, он привык к открытому участливому лицу, а сейчас она... сняла маску, обнажив обжигающую холодность. Всё то время, что притворялся он, притворялась и она. — А ведь я объяснила тебе, на каких условиях ты сможешь выйти отсюда к людям. Так почему вместо того, чтобы следовать им, ты попытался обмануть меня? Ты вообще хочешь отсюда выбраться? Том молчал. Орхидея присела перед ним на корточки и, протянув руку, кончиками пальцев мазнула по его лбу, убирая с него выбившиеся из причёски кудряшки точно так же, как Том убирал её волосы. Позади неё начал вспыхивать огонь, пожирая всё, что они изучали: книги, журналы, атласы, модели, учебники и головоломки. — Тебе стоит понять одну вещь, Томми, — вновь заговорила девчонка. Пылающее на фоне пламя придавало её зловещий вид. — Мне не важен твой ум, не важно, как ты ко мне относишься, не важно, что я от тебя получу или не получу. Важна лишь степень искренности, с которой будет меняться твоя личность. — Она подцепила пальцами его подбородок и притянула его лицо к своему. — Не пытайся переиграть меня, Том, потому что правила этой игры пишу я. Понял? Ненавистные глаза напротив видели его насквозь, причиняя почти физическую боль. Том зарычал, шлёпнул её по руке и вскочил. — Иди к чёрту, Беленькая! — крикнул он и, не оглядываясь, скрылся в своей комнате. Там тоже пылало пламя, сжигая книги и конспекты. — Чёрт... — одними губами прошептал он, видя, как труды последних четырёх месяцев просто обращаются в пепел. Из гостиной донеслось пение. Links, rechts, gradeaus (Налево, направо, прямо) Du kommst hier nicht mehr raus (Ты отсюда больше не выберешься) Links, rechts, gradeaus (Налево, направо, прямо) Du kommst hier nicht mehr raus (Ты отсюда больше не выберешься) Der Wahnsinn hat dich eingesperrt (Безумие заточило тебя) Und deine Heile Welt verzerrt, (И исказило твой счастливый мир) Hat sich in deinen Kopf gepflanzt (Пустив корни в твоей голове) Lauf, Kind, lauf, so schnell du kannst (Беги, малыш, беги, так быстро, как можешь)[4] Том сразу узнал немецкий. Он не понимал значения слов, но смысл всё равно был кристально ясен: "ты в ловушке". И это будто стало последней каплей. Ноги подкосились, в одно мгновение став ватными. Он осел на пол, а потом и вовсе лёг, обняв колени. Всё его тело дрожало так, будто он залез в ледяную прорубь. Даже зубы стучали друг о друга. Рубашка пропиталась холодным потом, а сердце зашлось стуком, рискуя вот-вот пробить грудную клетку. Это был конец. Каким бы умным и способным магом он ни был, Орхидея была умнее и сильнее. Том не был глупцом и мог признать очевидное. Он ещё никогда не попадал в настолько фатальную ситуацию. Даже Дамблдор, пусть и делал его существование некомфортным, никогда не имел над ним контроля кроме оговоренного школьным уставом. А Орхидея... её власть ограничивалась только её весьма сомнительным моральным кодексом и ничем больше. А это значило, что в руках Тома не было никакой власти вообще. Даже над своей жизнью. — Уууу... — его горло содрогнулось от судороги, выдавливая из себя придушенный вой. Губы растянулись в уродливом оскале, обнажая не только зубы, но и дёсны. К глазам подступили слёзы. Юноша попытался их сдержать, но, зажмурившись, он лишь усугубил положение. Горячие жгучие потоки хлынули наружу, капая на пол вместе со слюной. Впервые в своей жизни Том плакал навзрыд, и его распирал беззвучный крик, от которого закладывало его же собственные уши. Он не знал, сколько пробыл в этом состоянии, но когда слёзы закончились, он был совершенно обессилен, словно его накачали дурманящим зельем. С трудом перебравшись с пола на постель, он завернулся в одеяло с головой и уснул беспокойным сном, в котором так и не появилось огня. В эту ночь Орхидея не приходила. Как и последующие несколько дней.