Эфир

Мечется в клетке волк, Пытаясь прутья сломать. Клетка сильнее него, Но ему это сложно принять. Флёр — Зов маяка

Орхидея отсутствовала с самого Рождества. Нет, она, очевидно, иногда появлялась, потому что в квартире всегда было, чем перекусить, но на глаза она ему не попадалась. Еду она оставляла только постную, ту, которая могла насытить организм полезными веществами, но удовольствия не приносила. Ничего экзотического, сладкого или просто вкусного. Да ему и не хотелось. Аппетит пропал. И силы тоже куда-то исчезли. Он запихивал в рот пару ложек каши, пережёвывал, не чувствуя вкуса, с отвращением глотал, а потом шёл обратно в постель. Том очень много спал, а если и не спал, то просто лежал, укутавшись в одеяло с головой. Во сне он, вопреки своей воле, стал сворачиваться клубочком, хотя обычно предпочитал спать на спине, как подобает взрослому. Том чувствовал себя хуже некуда. Он пытался обдумать то положение, в котором очутился, понять, как всё исправить, но мысли в его голове вытесняла вязкая пустота. Сейчас от него ничего не осталось, кроме оболочки. Иронично. Все эти годы он был собой, только без тела, а теперь стал телом, но без себя... Каждый раз, когда Том вспоминал о произошедшем, его начинало трясти. Желудок сжимался, и казалось, что его вот-вот вырвет. Том склонялся над унитазом, готовый выплеснуть из себя эту тяжесть, но ничего не получалось. Его существование стало чистым мучением. Сон помогал немного забыться, но без огня сны казались пустыми. И даже то, что этим огнём являлась ненавистная ему Орхидея, не умаляло его притягательности. Поэтому, когда в кошмарной темноте его тоскливого забытья вспыхнуло пламя, Том сразу же разомлел. — Просыпайся, мой мальчик. Просыпайся, мой маленький принц, — ворковал ласковый голос у него под ухом, а горячие руки гладили его голову, осторожно пропуская волосы сквозь пальцы. Том с трудом разлепил веки. Его глаза были постоянно уставшими, словно на них налепили тонкую шероховатую плёнку. Под ними пролегла яркая синева. Обычно подобное происходило после недели бессонных ночей, но сейчас Том спал едва ли ни сутками напролёт, о недосыпе не могло быть и речи. И тем не менее... он чувствовал себя смертельно уставшим, да и выглядел соответствующе. Орхидея сидела на краю кровати. Склонив голову к плечу, она смотрела на Тома с невыразимой нежностью, резко контрастирующей с тем холодным и внушающим ужас выражением, которое он видел на её лице в Рождественскую ночь. Теперь этой приятной доброжелательной маской его было не обмануть. — Ты вернулась, — прохрипел он не своим голосом. Все эти дни он не говорил вслух, и теперь казалось, что его горло сузилось в несколько раз. — Конечно, как я могла пропустить твой День рождения? Вставай, Том, пойдём в гостиную. — Мммм... Иди к чёрту, Беленькая... — замычал он. Вставать не хотелось. Праздновать не хотелось. Видеть её не хотелось. Ничего не хотелось. Юноша вцепился в край одеяла и натянул его по самую макушку. — Ну давай же, гусеница моя ненаглядная, вставай! Орхидея обхватила его за талию и прямо так, в одеяле, притянула к себе, помогая встать на ноги. Том даже не противился. Просто лениво поплёлся туда, куда она его вела. Орхидея аккуратно придерживала его, не давая отклониться от курса, и они вышли в гостиную. Воспалёнными глазами он оглядел комнату. Повсюду на блестящих ленточках болтались разноцветные шарики, на столе стоял торт со свечами, а под потолком красовалась яркая растяжка с надписью "НАКОНЕЦ-ТО 17". Девочка усадила его на диван перед тортом и тут же надела на него праздничный колпак на ниточке, прямо поверх одеяла, натянутого наподобие капюшона. Спустя секунду второй колпак украсил и её голову. Вставив в рот странный мундштук с прикрепленной на него цветастой завитушкой, Орхидея надула щёки. В тот же миг завитушка распрямилась, издавая мерзкий трепещущий звук запредельной громкости. Том поморщился. Всё происходящее казалось ему сюрреалистичным. Орхидея вела себя, как добрый приятель, по-дружески устраивающий ему День рождения. Будто это не она недавно измывалась над его беспомощностью. Или... она всё ещё измывалась? — С Днём рожденья тебя, с Днём рожденья тебя, с Днём рожденья, милый Томми, с Днём рожденьяяя теееебяяя, — пропела Орхидея, кончиком пальца зажигая свечи, воткнутые в торт. Семнадцать штук. — Ну чего ты такой невесёлый? Впервые за пятьдесят лет ты совершеннолетний! Ну же! Какое желание загадаешь? — Отвали, Беленькая, — вяло пробормотал Том и безучастно повалился на бок. — Но как же... это же торт-мороженое... я думала, тебе понравится... — поникла Орхидея, но лишь затем, чтобы мгновенно воспрянуть и прильнуть щекой к плечу Тома. — Слушай, я так и не придумала, что тебе подарить. Так что, что бы ты сейчас ни назвал — но только что-нибудь материальное — я тебе это дам. Том хотел было заявить, что от неё ему ничего не нужно, и что она может снова свалить и больше не появляться. Но передумал. — Подари мне свои волосы. — Эм... но там, в комнате, их полно... — Нет, срежь их сейчас, специально для меня. Хочу твой красивый аккуратный хвостик, а не ту неопрятную кучу... Том не надеялся, что она согласится. Просто решил хотя бы попробовать. Но Орхидея кивнула. Юноша даже взбодрился. Скинув с себя одеяло и протерев глаза, он наблюдал, как девчонка, сжав волосы в кулак у затылка, подрезает их, не особо заботясь об аккуратности. Внешний вид мало её волновал, Том ни разу не видел, чтобы она прихорашивалась, следила за опрятностью причёски или надевала что-нибудь кроме бесформенной комбинации из белых штанов и рубахи, да стандартной школьной формы. Взъерошенная после "стрижки" девочка протянула ему хвостик. Тому повезло — её волосы как раз отросли до пят, так что материала было много. Он хотел было взять "подарок", но тут Орхидея отвела руку и подозрительно прищурилась. Провал, это провал, она всё поняла. — Ты собираешься ими дроч..? — Да что у тебя за бзик на мастурбацию?! Кто вообще будет это делать волосами, тем более твоими?! — взорвался Том. Раздражение было столь велико, что вся его вялость просто исчезла. — Как минимум пятьдесят восемь человек так делали, — Орхидея пожала плечами. — Большое дело. Ну... поздравляю с Днём рождения, — она снова протянула волосы, и Том тут же их перехватил. — Понимаю, что тебе хотелось бы отмечать совершеннолетие в других условиях, но... Прости. Может, в следующем году... Том скрутил один конец хвоста и завязал его в узел, чтобы материал не рассыпался. В структуированном состоянии волосы на ощупь что-то напоминали... — У тебя что, одежда из них сшита?.. — с отвращением спросил он. — Д-да, — Орхидея стыдливо обхватила себя рукой, сжав локоть. — Другие ткани мне больше не нравятся... — Да у тебя талант, Беленькая, — Том поднялся и навис над ней, скривив рот и нахмурившись. — Талант становиться с каждым днём всё омерзительнее и омерзительнее. — Чёрт, как же приятно и одновременно тошно было смотреть на её растерянное лицо. Ему не часто удавалось её задеть. — Сама ешь свой торт. — Победоносно хмыкнув, Том отправился обратно в комнату. В руках он держал совсем не волосы, а ключ к спасению.

***

Нельзя было провалиться и в этот раз, поэтому он не спешил. Колдовство, которое он собирался применить, было очень сложным, и на самом деле требовало крови, а не волос. Жизненные соки тем и были хороши, что содержали жизнь. Энергию. Именно поэтому кровь было удобно использовать во всех черномагических ритуалах. Волосы подходили только для слабых воздействий, потому что росли медленно, а, значит, накопленной в них энергии было мало. Но! Волосы Орхидеи отрастали с нуля до пят, когда в его причёске не происходило никаких видимых изменений. За всё время она подстригала Тома всего пару раз, а себя — шестьдесят три. Это значило, что в её волосы за короткий промежуток времени вливалось достаточно силы, чтобы можно было использовать их как замену крови в ритуалах. Оставалось лишь немного поправить формулу. У Тома не было под рукой пергамента, чтобы визуализировать изменения, поэтому приходилось всё держать в голове. Поначалу было трудно, но чем больше он думал, тем крепче становился его разум. И вязкая пустота отступила. Хоть держать все значения формулы в голове было непросто, а переставлять их и заменять — ещё сложнее, он справлялся. Том пожертвовал возможностью управления на больших дистанциях, предполагая, что ему будет достаточно расстояния в пару-тройку метров. Вместо этого он усилил контроль над магическими способностями и чувствительность к воздействию. Он продумал каждую деталь, прежде чем приступить к действиям. Орхидея ничего не подозревала. Она явно не выдерживала тактильного голода, и вскоре во снах Тома снова начал появляться огонь. Совсем ненадолго: Том засыпал без Орхидеи и просыпался без неё же, но она точно обнимала его во время сна. Девчонка была зависима от его касаний, но, увы, эта зависимость для него оказалась бесполезна. Орхидея не давала эмоциям одержать верх. Так что её "влюблённость" не давала Тому никаких преференций, и убедился он в этом крайне болезненно. Наконец, формула была готова. Жаль, конечно, что её нельзя было сначала испытать на более слабых магах, чтобы проверить работоспособность и эффективность, но, увы, у него была всего одна попытка. Дождавшись, когда Орхидея вновь исчезнет, Том снял наволочку с подушки, равномерно набил её волосами и принялся творить магию. Пусть тёмной магии и чурались, особенно в консервативной Англии, она была гораздо проще в обращении и результативнее. Подвох был в том, что в голове нужно было держать формулы несколько более сложные, чем классические заклинания. Следовало быть аккуратным и максимально точным, чтобы получить результат. А любая ошибка могла стоить жизни. Не чужой. Своей. Так называемые "светлые" маги просто боялись за свои жизни, и навязывали этот страх всем своим ученикам. Лишь смелые брались практиковать тёмное колдовство. И лишь умные выживали. Том был из их числа. А на фоне интегральных исчислений даже громоздкие магические формулы уже не казались такими уж неподступными. Он повесил наволочку, набитую волосами, на свою раскрытую ладонь. Настал момент истины. Том провёл ладонью над ней, держа в голове всю формулу разом. Она не требовала ни палочки, ни произношения, лишь чёткого представления и полной фокусировки... Под воздействием его магии наволочка зашевелилась и начала самостоятельно складываться, приобретая форму. Вскоре Том любовался идеальным результатом своего труда — большой белой куклой, напоминающей набивную детскую игрушку. Как только Орхидея вернётся, она окажется в поле воздействия и превратится в его марионетку. Том переоделся и сел на диване в гостиной, держа куклу на коленях. Самое утомительное ожидание в его жизни. Спустя несколько часов перед ним вспыхнуло пламя и появилась Орхидея с пакетом в руках. — Какая красивая игрушка! — восхитилась она, заметив куклу. — У тебя золотые руки, Томми. Хочешь, я куплю тебе швейный на... Том стиснул куклу так крепко, как только мог. В тот же момент руки Орхидеи крепко прижались к туловищу. Пакет упал, и по полу покатились апельсины. У девчонки подкосились ноги и перехватило дыхание. В попытке уловить воздух она стала раскрывать и закрывать рот, подобно рыбе. Действовало. — Вот и всё, Беленькая. Ты под моим контролем. — Он надавил на куклу, и Орхидея тут же опустилась перед ним на колени, морщась от боли. Прекрасное зрелище. — Теперь играем по моим правилам. Перенеси меня в Лондон. — Ты... ещё... не выполнил... условие... — прохрипела Орхидея. — И не собираюсь. Делай, что я сказал, иначе... — Том впился пальцами в её подбородок и поднял её лицо на себя, второй рукой сжав куклу до предела. Он явственно услышал хруст рёбер. Чёрт, как жаль, что по Орхидее трудно было понять, морщится ли она от боли или это его прикосновения доставляют ей невыразимое удовольствие. — ...я продолжу пытать тебя. — Нет... прошу... — из её глаз покатились слёзы. — Мне больно, Томми. — Ты это заслужила, Беленькая. И даже не думай, что я остановлюсь из жалости. Брезгливо оттолкнув её голову, он вновь принялся мять куклу обеими руками. Реагируя на его манипуляции, Орхидея повалилась на пол, скрючившись от боли калачиком. Том на секунду замер, вспоминая, как совсем недавно так же валялся, в слезах, слюнях и соплях, и просто хотел, чтобы всё прекратилось. На его лице расцвела улыбка. Если девчонка сейчас испытывала то же самое, он был близок к победе. Надавив туфлей на её грудь, он заставил её перевернуться на спину. Покрасневшая от рыданий Орхидея теперь смотрела на него снизу вверх влажными глазами из-под полуопущенных белых ресниц. — Что скажешь, Беленькая? — спросил он и слегка наклонился вперёд, перенося вес на ногу, которая всё ещё стояла на груди Орхидеи. Вот она, лежала у его ног, и он наступал на неё. О, да, эта маленькая сука наконец-то оказалась на своём месте. Прелесть. В паху возникло приятное напряжение, посылающее вверх по животу волны удовольствия. Закусив губу, Том подвигал носком туфли из стороны в сторону, представляя, что давит её, как насекомое. — Сильнее, папочка, — не своим голосом ответила Орхидея, изогнув шею. — ...что? — ошарашенно переспросил он, не веря, что услышал то, что услышал. — Я была плохой девочкой. Накажи меня. Приложив пальцы к губам, девчонка заёрзала под его ступнёй как будто бы в нетерпении. Том совсем растерялся. Её поведение не попадало ни под один знакомый ему шаблон. — Доминирование явно не твоё, — прокомментировала его промедление Орхидея и, схватив его за щиколотку, потянула её в сторону, чем лишила Тома равновесия. Он повалился на диван. Что произошло? Что всё это было? Том сильнее сжал свою марионетку, но... но... Орхидея больше не реагировала. Она спокойно поднималась с пола и глядела на него так нехорошо, с такой хищной улыбкой, что ему стало совсем не по себе. — Томми, Томми, Томми... — он расслышал восторженное разочарование. Встав на ноги, Орхидея приблизилась к нему и наклонилась, уперевшись руками по обе стороны от его головы. — Мы ведь это уже проходили. Тебе. Нельзя. Жульничать. — С каждым словом она громко била ладонями по спинке дивана, от чего Том раз за разом съёживался. — Как мне ещё донести до тебя эту мысль, Том? — она повесила голову. Кукла не сработала. Всё-таки заклинание требовало крови, а не волос... Орхидея встрепенулась. — Вот что тебе стоит понять, Том — нет, вбить в голову! — ты не сможешь обвести меня вокруг пальца и лишить контроля. Дело не в том, что волосы неподходящий материал, дело в том, что со мной нет смысла бороться. Как бы... мне это до тебя донести... чтобы ты наконец-то воспринял мои слова всерьёз... Знаю! Давай попробуем кровь прямо сейчас! Том опомниться не успел, как она вгрызлась себе в запястье и вырвала шмат кожи вместе с сухожилиями и венами. Кровь густо окропила куклу и его руки... — Ох, нет, какая же я дура! — воскликнула она, выплюнув на пол свою плоть. — Венозная кровь ведь имеет меньший потенциал, чем артериальная! Давай на всякий случай проверим и её! Том видел, как ткани на её запястье быстро нарастают и стягиваются, а она уже готовилась нанести себе следующее ранение... Вонзив ногти в глотку, Орхидея так сильно сжала пальцы, что они буквально погрузились под кожу. Со злым рыком девчонка дёрнула рукой, и в её шее образовалась зияющая дыра, из которой фонтаном брызнула кровь. Струя ударила Тома прямо по глазам, застилая весь мир алым. Орхидея задела гортань, потому сейчас из её рта выходили лишь хрипы, но юноша и того не слышал: в его ушах установился пронзительный звон, заглушающий даже мысли. Мир вокруг поплыл, обжигая его алым. Горячая кровь капала с бровей, попадала в рот, залила ему всю одежду... В нос ударил густой запах раскалённого железа. Живот свело от предательского страха: Том боялся того, что видел перед собой. Боялся Орхидеи, которая рвала себя на части только лишь затем, чтобы показать Тому его бессилие... Девчонка запрыгнула ему на колени и схватила его за воротник, притягивая его обмякшее тело к себе. Горло уже заросло. — А ведь органы содержат ещё больше жизненного потенциала! Хочешь, я вырву себе сердце, Том?! Я могу! Я уже так делала! Давай вставим его в эту куклу и посмотрим, вдруг это сработает?! Хочешь?! — Прекрати, — одними губами произнёс Том. — Что-что ты сказал? — ехидно переспросила Орхидея, приложив ладонь к уху. — ПРЕКРАТИ! — Том столкнул её с колен, резко поднявшись на ноги. — Что ты за тварь такая?! — закричал он, ощущая в горле неприятный ком. Его вновь выворачивало наизнанку. Девчонку это едва ли смутило. Поднявшись с пола, она приблизилась к Тому вплотную и привстала на цыпочки. Даже так она едва доставала ему до плеча, и потому ей пришлось задрать голову, а ему — наклониться. Орхидея дерзко улыбнулась. — Такая, которую невозможно коррумпировать. Ни обманом, ни Империусом, ни черномагическими ритуалами. Ничем. Надеюсь, теперь до тебя это дошло в полной мере? Кап. Кап. Кап-кап-кап. Капли крови соскальзывали с его волос и падали ей на лицо. Они скатывались по коже, оставляя за собой алые дорожки, и один их вид вызывал у Тома тревогу... На девчонку не подействовала магия неотвратимого контроля, а это был верх черномагического искусства. Частичка, отданная добровольно, не оставляла жертве ни шанса, но Орхидеи это, чёрт возьми, не касалось! Словно природа одарила её естественной защитой от любых опасностей, начиная от физических ранений и заканчивая магическими воздействиями. Что хуже всего, сама Орхидея была об этом прекрасно осведомлена и демонстрировала это с ожесточённым энтузиазмом. Чёрт. Он даже не знал, что сказать. — Вижу, что дошло, — самодовольно хмыкнула Орхидея, всё это время изучающая его взглядом. — Уф, как-то я переборщила, — она подёргала окровавленную рубаху, осматривая себя. — Хееей, Тоооом, — она вновь перевела на него лукавый взгляд. — Может, примем душ вместе? Мы оба испачкались, а ванная всего одна... Том осмотрел себя. Всё было в крови. Лицо в крови, рубашка в крови, его дрожащие руки тоже были в крови, попало даже на туфли. А под ногами лежали шматы свежей плоти и полностью пропитавшаяся кровью кукла. Тошнота подступила к горлу. Мир завертелся. Свет померк. Земля ушла из-под ног, и Том провалился в бездну, тёмную, как сама смерть. И в наступившей тьме тут же возник огонь. Тёплыми всполохами он подхватил потерявшего сознание юношу и ещё долго убаюкивал в своих объятиях.

***

Проснулся Том уже в постели. Отмытый от крови, в чистой пижаме и совершенно разбитый. Он приподнялся и сложил руки поверх одеяла. Секунду его окружала та абсолютная тишина, которая бывает только утрами, но потом... В голове яркой вспышкой проявились события вчерашнего дня. Картина оказалась настолько реалистичной, что Том рефлекторно зажмурился, вспомнив, как фонтан крови ударил его по глазам. Он схватился за грудь — сердце зашлось от стука и, казалось, готово было вырваться наружу. Его трясло мелкой дрожью. В голове запульсировал ужасающий шум. Казалось, он вот-вот умрёт, хотя его жизни ничего не угрожало. Том пригнулся к коленям и запустил пальцы в волосы, до боли продавливая ими черепушку в отчаянном желании выдавить оттуда вчерашний день... нет, последние полгода. Все эти воспоминания доставляли ему невыразимую боль. — Ааааа... — закричал он, упираясь лбом в колени. Громкость его крика быстро нарастала, пока тот не стал похож на рёв дикого израненного животного. — ААААААА!!!!!! Дверь открылась, и в комнату ворвалась Орхидея. — Что случилось??? — громко спросила она, ошалело осматривая всё вокруг. Не увидев ничего опасного, она спросила уже обычным голосом: — Ты чего орёшь? — Ненавижу тебя, тварь! — закричал он, и, выудив из-за спины подушку, с силой кинул её в Орхидею. Девчонка даже не попыталась её поймать. Подушка впечаталась ей в лицо и просто соскользнула на пол. — Прости, не могу ответить взаимностью. — Она подняла подушку и легонько подкинула её, возвращая на постель. Том кинул в неё следующую. В этот раз Орхидея перехватила её ещё в воздухе и, обняв, села в изножье кровати. — Что происходит, Том? — спросила она самым располагающим голосом. — Ты ещё смеешь спрашивать, Беленькая?! Ты держишь меня здесь, не выпускаешь, ведёшь себя, как психованая, — перед глазами вновь стеной встал алый, и Том зажмурился, надеясь унять пульсирующий страх. — Я не верю в религиозную чушь, но сейчас я надеюсь, что ад существует, потому что такой мрази, как ты, там самое, блять, место. — Он старался не использовать грубую речь для поддержания своего порядочного и возвышенного образа в прошлом, но теперь бранные словечки сами слетали с языка. Ответом ему была тишина. Орхидея не начала кричать на него, говорить о том, что он не должен так выражаться, потому что материться и посылать других в ад — плохо, и даже не стала напоминать, что требует от него изменений. Она не проронила ни слова. Том приоткрыл глаза. Девчонка так и сидела перед ним, обнимая подушку. Спокойное лицо. Внимательный взгляд. Том тоже уставился на неё, не нарушая молчание. — Ну же, продолжай, — она слегка приподняла брови. — Что продолжать? — огрызнулся Том. — Говорить, что ты думаешь. Без фильтра. Без маски. Без притворства. Без попыток добиться какой-то выгоды. Выговорись, как есть. — Чтобы ты снова вышла из себя? — Я уже говорила, Том. Мне не важно, как ты ко мне относишься. Высказывай всё, что обо мне думаешь. Спусти пар. Я разрешаю. — Разрешаааешь? — прошипел Том. — Ты мне разрешаааешь? Кто тебе право дал разрешать? Ты разговариваешь с наследником Слизерина, никто не в праве диктовать мне свою волю. Думаешь, раз заперла меня здесь, заполучила бонусом и власть надо мной? Нет, не заполучила. Здесь... — он постучал пальцем по виску, — ...я свободен. Орхидея кивала, никак не комментируя его эмоциональную речь. — Думаешь, я не вижу, что ты меня вожделеешь? Я вижу. Я понимаю, чего ты хочешь добиться. Прикидываешься, будто хочешь меня исправить, вот только что исправить? Я нормальный, нормальней тебя в десятки... нет!.. сотни раз! Не тебе меня исправлять! Да и ты сама это понимаешь, по глазам вижу. Так что вариант один — ты просто надеешься, что будешь держать меня здесь, и за неимением иных вариантов я влюблюсь в тебя. Добровольно с такой как ты никто даже на свидание не согласится сходить. О большем вообще молчу. Потому что ты уродина. И я говорю сейчас не про внешность. Ты внутри уродина. Какому нормальному человеку придёт в голову держать кого-то вот так, в плену? Ты сволочь. Выродок. Дрянь. Отброс. Человеческий мусор, который не должен был появляться на свет. Мразь. Самая распоследняя скотина. Ругательства лились из него подобно чёрной густой рвоте, которая всё это время отравляла его изнутри, а теперь извергалась наружу, освобождая его нутро от яда. Если бы кто-то говорил так с ним, Том сразу бы заткнул ему пасть, но Орхидея не предпринимала попыток хотя бы утихомирить его пыл. Она просто внимательно его слушала и кивала. И это выбешивало его ещё больше. — НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! — закричал он и схватил её за плечи. Орхидея вздрогнула от неожиданности, но сопротивляться не стала. Том легко повалил её на спину и навис сверху, отбросив разделявшую их подушку в сторону. — Ненавижуууууу! Ненавижу тебя! Ненавижу тебя! Ненавижу! Ненавижу! Не-на-ви-жу тебяяя! — на все лады орал Том ей в лицо. Орхидея оставалась спокойной. Сложив руки на животе, она слушала его крики с тем умиротворением, с которым люди наслаждаются хоровым пением. Том осознавал бессмысленность своих криков, но не мог остановиться. Это продолжалось не меньше получаса, пока он не выдохся. — Я тебя ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Он боялся её. — Ненавижуненавижуненавижу. Боялся. — Ненавижу... Орхидея вздрогнула, когда ей на щёку упала слеза. Потом ещё одна и ещё, и ещё... Том склонился ниже, прильнув лбом к её плечу в надежде скрыть слёзы. — Выпусти меня отсюда. Прошу. Умоляю. Ты этого хотела? Чтобы я признал свою беспомощность? Я признаю. — Он обхватил Орхидею за талию и прижал её к себе, продолжая нашёптывать самые позорные слова в своей жизни ей на ухо. — Признаю твоё могущество. Ты сильнее. Ты победила. Только выпусти меня отсюда. — Том поднялся, увлекая её за собой, и вот так, сидя на коленях и всё ещё стискивая её в объятиях, принялся раскачиваться. — Я больше этого не выдержу. Я схожу с ума. Выпусти меня, Дея. Выпусти. Её рёбра громко захрустели. Том не задавался целью причинить ей боль, просто не контролировал себя. Орхидея несмело обняла юношу в ответ и пригладила его волосы. — Должно быть, тебе трудно было в этом признаться, — участливо прошептала Орхидея, коснувшись носом кромки его уха. — Ты такой молодец. — Том так обрадовался этим словам, но... — Но этого недостаточно. Юноша не смог ничего на это ответить — слова комом встали в горле. Пытаясь не завыть от отчаяния, он впился зубами в её плечо, но это мало помогло. Слёзы сами бежали по щекам. Они скатывались вниз и пропитывали насквозь одежду Орхидеи. Том настолько сильно прикусил ей плечо, что во рту появился привкус крови. Но девчонка даже не пыталась высвободиться из крепкой хватки его челюстей. Просто продолжала поглаживать его спину. — Прости, mein Leben, но иначе не получится, — Том лишь сильнее взвыл. — Поплачь, мой милый, поплачь. Слёзы дарят облегчение. С того вечера... или утра... или дня... в этом месте невозможно было узнать время суток... Тома лихорадило. Нет, он не страдал от повышенной температуры. Это душа его горела и сковывалась льдом одновременно. Её словно бы перетряхивало от любого воспоминания, от любой мысли, любого слова. Ему становилось больно от самого существования. И, чтобы хоть как-то отвлечься от этого, Том продолжал орать на Орхидею, оскорбляя её самыми последними словами. Он бил посуду, переворачивал мебель, драл обивку, но Орхидея просто всё восстанавливала с помощью Репаро и Экскуро, не делая ему замечаний. Никакие его слова девчонку не трогали. Она не останавливала его, даже осадить не пыталась, а как и в первый раз, просто кивала, продолжая заниматься своими делами: готовила, читала, писала какие-то странные списки. Том сумел подглядеть один из пунктов: "Не убивай, если твоей жизни физически ничто не угрожает в данный конкретный момент". В ином случае он бы спросил или хотя бы задумался, что это может значить, но его состояние не позволяло ясно мыслить. Он днями напролёт третировал Орхидею, испытывая недолгое, но всё же облегчение с каждым высказанным бранным словом. Девчонка оставалась равнодушной, пока... — Ты даже хуже своей мамаши, но едва ли я удивлён, что она породила такого монстра. Беленькая — та ещё парши... — Не говори о моей маме. Орхидея впервые перебила его. Ха. Ему удалось её задеть? — Беленькая. Та ещё. Паршивая. Дрянь. — закончил он свою мысль. Орхидею так и перекосило. — Её стоило придушить ещё в колыбельке. Детоубийца сделал бы одолжение всему миру, и её было бы совсем не жаль, — впервые за долгое время он повеселел. Найти чью-то больную точку и колоть в неё — разве что-то могло быть приятнее? Пусть его нынешние подначивания не отличались элегантностью, удовлетворения они в таких условиях приносили не меньше. Радоваться пришлось недолго. Том и моргнуть не успел, как оказался на полу. Разъярённая Орхидея сбила его с ног и подмяла под себя, даже не обращая внимания на его боль. Мало того, она впилась рукой в его челюсть, упирая грязный указательный палец прямо в верхнюю губу. Из-за болезненного падения Том не сразу понял, что её ладонь жжётся больше обычного. А когда заметил, жжение уже стало невыносимым. От её указательного пальца по лицу Тома быстро расползался ожог. Юноша попытался вывернуться, но Орхидея жёстко его зафиксировала, не давая даже дёрнуться. — Не смей так говорить о моей маме! — скалилась девчонка, игнорируя его крики боли. — Я попросила не говорить! Почему ты продолжаешь??? Тому стало больно дышать, когда ожог добрался до слизистых носа и горла. Воздух царапал его изнутри, подобно наждачной бумаге. Кричать больше не было возможности. А жжение тем временем продолжало ползти вверх, превращая всю правую сторону его лица в чёрный-чёрный уголёк... — Не хочу это слышать! На периферии его зрения возникли чёрные мушки. Они быстро разрастались, пока правый глаз Тома вовсе не перестал видеть. Глазное яблоко буквально испарялось из глазницы. Ещё вчера Том думал, что его моральная боль превосходит любую физическую, но реальность жестоко развеяла его иллюзии — душевные метания были ничем в сравнении с агонией, которую он испытывал прямо сейчас. Уже готовясь потерять сознание от болевого шока, Том почувствовал слабое облегчение — Орхидея убрала ладонь, прекратив разрастание ожога. — Только посмотри, до чего ты меня довёл! — воскликнула она, оценив нанесённый ему вред. Она сделала его калекой и его же в этом обвиняла, да ещё и с искренним сочувствием в голосе. Том гневно захрипел — обожжённая гортань не давала ему говорить хоть сколь-нибудь членораздельно. Он с трудом повернул голову, шея тоже пострадала. Кажется, сонную артерию справа прижгло, и кровь прекратила циркулировать должным образом, больше не доставляя кислород к мозгу в необходимых количествах. Мир быстро сужался, вгрызаясь в его единственный оставшийся глаз изменёнными оттенками и силуэтами. Мозг умирал, напоследок навязывая Тому причудливые видения. — Не волнуйся, mein Leben, сейчас твоя боль станет воспоминанием. Орхидея склонилась над ним, и из её глаз покатились слёзы. Даже плакала она не как нормальный человек. Ей не пришлось прикладывать особенных усилий, чтобы разрыдаться. Слёзы мгновенно полились ручьями, далеко не фигуральными. Словно по щелчку пальцев в ней открылся кран с водой. Вот почему ей удалось в прошлый раз так убедительно притвориться заплаканной... Солёная вода обдала его лицо, как из душа, и в тот же миг боль начала утихать. Том ощущал мерзкое шевеление в глазнице, в щеке, в носу, в гортани, будто под угольками ворочались гусеницы, пытающиеся протолкнуться наружу. Под чёрной коркой прорастала свежая плоть. В конце концов, уголь осыпался мелкими камешками, обнажив его новое лицо. Том прекрасно видел новым глазом, отросшим с нуля. Как Орхидея и сказала, боль осталась лишь воспоминанием. Самым ужасным воспоминанием в его жизни. — Т-т-ты... — приподнявшись на локтях, Том попятился от Орхидеи. С горлом всё было в порядке, но он почему-то всё равно не мог нормально говорить. — Т-ты... Н-н-не ппприближайся... — Том, подожди... Прости... Я перегнула, но я просто... — залепетала Орхидея, подползая к нему на четвереньках. — От-т-твали. Том со всей силы заехал ей по виску. Её голову резко отвернуло в сторону, и Орхидея впечаталась темечком в дверцу кухонного шкафа. Он не стал ждать, когда девчонка очухается, и, подскочив, побежал в спальню, чтобы только её не видеть. — Нет, Том... Прости... Прости меня... Тряхнув головой, Орхидея ринулась за ним. Не дав ему запереть дверь, она ввалилась в спальню. — Прости, прости меня, я не хотела, я просто... Я люблю тебя, Том, я не хотела причинять тебе боль! Это было помутнение! — Ууу-ууу-уйди, — с натугой выдавил из себя Том, трясущейся рукой указывая на дверь. — Извини, извини, прости... Пожалуйста, не бойся меня... — она тянула к нему руки, и тут же их отдёргивала, чтобы вновь попытаться его коснуться уже в следующий миг. — Оставь м-м-меня ооодного, — он сделал шаг назад. Чёрт, на что он рассчитывает? Орхидея в любой момент может вышибить эту дверь. Или сжечь её. Или сжечь... его. В его требованиях покинуть комнату не было, по сути, ни смысла, ни силы, потому что... это же была Орхидея. Для неё не было закона выше того, что она установила для себя сама. И слова Тома... она могла их игнорировать. Она могла... Чёрт, она могла сделать с ним всё, что угодно, и Том не имел возможности себя защитить, а он пытался выставить её за дверь словами. Он видел, как его рука трясётся, и понимал, что выглядел неубедительно. Но Орхидея, пару секунд попучив на него слезящиеся глаза, вся как будто бы разом поникла и направилась к двери. Всхлипывая, она утирала запястьями слёзы и продолжала шептать "прости, прости", пока не закрыла за собой дверь. Том ещё какое-то время стоял, указывая на дверь, и только потом догадался опустить руку. Произошло то, что не укладывалось у него в голове. В последнее время многое не укладывалось у него в голове, отчего её разрывало, но сейчас всё и вовсе вышло за пределы разумного. Том забился в угол, скрючившись маленьким плотным комком, и спрятал лицо между колен. Вязкая путаница его мыслей полилась из глаз, и давление на черепушку стало ослабевать. Орхидея прекратила всхлипывать и на минуту за дверью установилась тишина, а потом девчонка запела. Honey, I wanna break you (Сладкий, я хочу сломать тебя) I wanna throw you to the hounds, (Я хочу кинуть тебя своре охотничьих собак) I gotta hurt you, I gotta hear from your mouth (Я заставлю тебя страдать, услышу боль из твоего рта) Boy, I wanna taste you, I wanna skin you with my tongue (Мальчик, я хочу попробовать тебя, хочу содрать с тебя кожу языком) I'm gonna kill you, (Я убью тебя) I'M GONNA LAY YOU IN THE GROUND (Я сведу тебя в могилу)[1] Том поёжился. Девчонка никогда не отличалась нормальностью, да. Но сегодня он окончательно осознал — Орхидея трахнута на голову. Сегодня она позволила себе больше, чем позволяла обычно. А завтра, возможно, позволит больше, чем сегодня. Чёрт, да она прямо сейчас пропела угрозы в его адрес. Он хотел тихонечко чертыхнуться сквозь слёзы, но изо рта выходило лишь "чччч", словно он собирался шипеть на парселтанге. Каждая мышца его лица напряглась, глотку свело судорогой, веки начали быстро-быстро подрагивать без его на то желания, но слово не желало быть озвученным, застряв где-то на полпути между его горлом и губами. — Ччч-ч-ч-ччч.... Он не мог произнести "чёрт" до конца, но и остановиться, почему-то, не получалось. Том завис в моменте, как если бы он споткнулся, но вместо того, чтобы либо вернуть равновесие, либо упасть, замер прямо в воздухе. Том начал заикаться.

***

В течение нескольких дней Орхидея не тревожила его. Она находилась в квартире, но не показывалась ему на глаза — сидела в комнате, где хранились её волосы и скелет Шос-с-сы. Пища стала разнообразнее, на столе вместо простых сытных блюд появилась изысканная экзотика, и каждый день девчонка приносила сладкие десерты. Чувство вины заставило её вновь пойти Тому навстречу и обеспечивать его вкусностями и книгами. Только ни к тому, ни к другому он больше не испытывал былого интереса. Он ел печенье, не чувствуя вкуса, и листал книги, силясь вспомнить, что такое любопытство. — Я ггговорю, т-т-ты говоришь, мы говооОрим, — повторял Том, пытаясь хотя бы раз произнести эти нехитрые слова без заикания. Не выходило. Физически с ним всё было в порядке. После той ужасной ночи он отмылся от угля и долго себя ощупывал, пытаясь выявить хоть какие-то отклонения. Например, неполноценность какой-нибудь из лицевых мышц, которая объяснила бы заикание. Но его лицо было в идеальном состоянии. К тому же, маленький шрамик под челюстью, который ему оставил Билли Стаббс в далёком детстве, исчез. Кожа на правой стороне стала глаже и бархатистее, чем на левой. Выявить ошибки речевого аппарата самостоятельно не получалось. Хорошо хоть думал он без заикания. Впрочем, его мыслительный процесс тоже был далёк от совершенства. Мозг просто отказывался нормально думать после пережитого. Но на кое-какие выводы он всё ещё был способен. — Б-б-б... Б-б-бббе... Бббб... Дея! — теперь он даже не мог презрительно назвать её по-фамилии, потому что та была слишком длинной и неестественной для английского языка. Он стоял перед дверью в волосяную комнату и нервно тарабанил по ней кулаком. Орхидея приоткрыла дверь и выглянула сквозь образовавшуюся щель. Выглядела она обеспокоенной и... испуганной? Козлиха. Он единственный тут имел право так выглядеть. Он был жертвой, не она! — Ты хочешь меня видеть? — неуверенно спросила она. Том хотел закричать, что сто лет бы её не видел, но это бы заняло неприлично много времени "благодаря" его новой особенности. Приходилось фильтровать речь, чтобы максимально кратко изложить свою мысль. Он жестом пригласил её пройти в гостиную, потому что он не собирался ни минуты находиться в комнате кошмаров. Дверь она открыла локтем — её ладони, подобно кошачьей колыбели, обвивали волосы. Она засеменила за Томом, а вслед за ней из комнаты потянулся длинный шлейф из волос. Обычно Орхидея не давала им отрасти настолько сильно, теперь же они напоминали очень длинную фату невесты. Том поморщился, вспомнив, что из этого она делала ткань для своей вызывающей рвоту одежды. Орхидея села в одиночное кресло, а Том на диван, как можно дальше от неё. — Ты ф-ф-ффф-фе-феникс? — спросил юноша. Орхидея выглядела, как человек, но её способности выходили за рамки привычного волшебства. И когда девчонка излечила его от масштабного ожога, буквально с нуля отрастив ему плоть, всего лишь поплакав, она открыла ему истину своей сущности. Это и навело его на мысль о том, что она не вполне человек. В конце концов, именно фениксовы слёзы испортили его план уничтожения Гарри Поттера. Об огненных птицах было известно немногое: их огненное перемещение невозможно ограничить, их физическая сила позволяет поднимать огромные тяжести, их слёзы лечат любые болезни, действуя как на магов, так и на маглов, а пение имеет окологипнотическое воздействие. И единственное возможное объяснение сил Орхидеи заключалось в том, что она была фениксом. Тем более... Тогда, ещё в самом начале, девчонка прямо ему сказала: "Я твоя птичка". Всё это время он был так слеп... — Молодец, Томми! — неподдельно восхитилась Орхидея. — Ты догадался раньше Дамблдора! Подтверждение его превосходства над Дамблдором Тома ничуть не порадовало, вот насколько значительной стала его апатия. Орхидея подтягивала новые волоски и, зажимая их концы между большим и указательным пальцами, спаивала их с предыдущими волосками короткими вспышками огня, а удлинённую нить накидывала на ладони. — Ппп-почему ййййя? Они выбиииирают чччч... — Чистых душой и сердцем, да-да-да. Только это стереотип. — Том взмахнул рукой, требуя объяснений. — Дамблдор на пару с Гриндевальдом мечтал поставить волшебников над маглами, считая тех менее... способными представителями человечества. Да-да, они были вместе. В юности. Но потом их пути разошлись. Тогда-то в его жизни и появился Фоукс. Понимаешь, они не привязываются к тем, кто уже хороший и не представляет ни для кого опасности. Они привязываются к тем, кто имеет недобрые помыслы и силу воплотить их в жизнь, и исправляют их. Поэтому обладатели огненных птиц кажутся воплощением добра — их души прошли фениксовую обработку. Но знаешь, что случается с теми, кто этой обработке не поддаётся? — Оггггонь. — Том предпочёл бы употребить слово "сожжение", но боялся застопориться на нём. — Верно. Не можешь исправить — изволь сжечь своего подопечного, чтобы избавить мир от зла. Вместе с собой. Чего, конечно, ни одному фениксу не хочется. Ни свою жизнь отдавать, ни уж тем более жизнь своего любимого. — Том сжал губы в тонкую полоску. — Да-да, Том, фениксы отчаянно любят своих подопечных. Но обычно их методы воздействия ограничены одним лишь пением. Но тебе повезло, mein Leben. Я не ограничена ничем. О, да. Том чувствовал себя таким везучим. — Почччччч....чччччч....чччч... — Том стукнул кулаком по столику, чтобы прекратить очередное подвисание. — Ты чччеловек. К-к-как? — Я не знаю подробностей, но маме удалось обмануть вселенную. И вот она я. Феникс, отравленный человечностью. — Б-б-бббрак. — Фоукс тоже постоянно меня так обзывает! Каждый раз получает по своей мелкой башке, но упорно продолжает. Том мог бы углядеть в этом угрозу, но Орхидея говорила о своих перипетиях с Дамблдоровой курицей, как о приятном времяпрепровождении с любимой семьёй, в которой принято подначивать друг дружку. Это раздражало. Том подтвердил свою догадку и углубляться в тему прямо сейчас не хотел. Было дело поважнее. — Вввылечи менння. — Но ты здоров. — Моя реччччччч... — ему вновь пришлось стукнуть по столу, чтобы остановить этот шипящий поток. Необходимость заземляться уже порядком надоела. — Физически ты здоров. — Т-т-ты поввввредила мне мозг ввввв тот раз. — Даже если и так, он должен был полностью восстановиться. — М-м-мозг не так ппппппппрост! — Том, я уже поэкспериментировала с другими людьми. Даже если мозг был поражён на сорок пять процентов, он полностью восстанавливался. Не только как обновлённый субстрат, который нужно с нуля заполнять нейронными связями, а прямо вместе с ними, вместе со всеми воспоминаниями и навыками, которые там хранились ранее. Твоё заикание не связано с физическим состоянием. Это психологическое. Обычно это может быть последствием ПТСР — посттравматического стрессового расстройства. Только в твоём случае никакого "пост" нет, потому что у твоей травмы пока ещё не было окончания. Ведь твоя травма — это я. У него сразу возникло много вопросов по поводу этих "экспериментов". Он явственно представил, как Орхидея просто выбирает случайных людей на улице, прожигает им головы, с каждым разом всё глубже и глубже, запоминая процент повреждённых тканей, а потом обливает их своими куриными слезами и оценивает, восстановились они или нет. Но спрашивать обо всём этом, уточнять детали, спотыкаясь практически на каждом слове, он не хотел. Его любопытство давно было убито. Он желал лишь избавиться от своего недуга. — Вввврёшь. Это не в г-голове, я нннормальный. Мне ннннужна диагностика. Орхидея слушала его так, будто с его речью не было никаких проблем. Том знал, что происходит в мыслях у тех добреньких, которые притворяются, будто не замечают недостатков в речи собеседника. Предполагалось, что они делают одолжение собеседнику, но на самом деле они чувствовали своё превосходство, проявляя снисхождение к тем, кто был менее одарён, чем они. — Хорошо, — в руке Орхидеи тонкой стрелкой вспыхнуло пламя, из которого возникла волшебная палочка. Девчонка подкинула её, и палочка, совершив в воздухе пару оборотов, вновь угнездилась в её ладони, вот только неправильным концом. Орхидея протянула её Тому. — Мне ты не поверишь, так что продиагностируй себя сам. Том протянул руку и ощутил, как гладкая поверхность кости, из которой была выстругана эта палочка, скользнула по его пальцам, и легла в ладони, как влитая. Когда юный волшебник подбирает палочку, продавец даёт ему в руки несколько штук по очереди, чтобы ребёнок понял, какая из предложенных подходит ему лучше всего. Палочка Орхидеи подходила Тому... идеально. Даже лучше, чем та, которой он пользовался прежде. В его руках наконец-то появилось оружие! И он не раздумывал ни секунды! — Авада Кедавра! — твёрдо произнёс он, и зелёный луч поразил Орхидею. В тот же миг в её и без того серых глазах померкла всякая жизнь. Лишённое души тело повалилось на стол, да так и осталось там, бездвижное и... не представляющее больше никакой опасности. — Ха... — выдохнул Том, поначалу не веря в произошедшее. Ему даже показалось, что её спина вздымается от дыхания. Он тронул девчонку, пощупал её пульс, и только тогда засмеялся в полную силу. Да, с её смертью шанс выбраться отсюда стал вообще нулевым, потому что снять антиаппарационный барьер мог только тот, кто его поставил, но зато её в его жизни больше не будет. Он хотя бы проведёт свои последние дни свободным. Обхватив живот руками, Том залился счастливым хохотом. — Так тебе, грязнокровая тварь! Так тебе! Гори в аду! — Вот видишь, — палочка выскользнула у Тома из кулака, когда за неё кто-то потянул. — Отвлёкшись на что-то волнующее, ты сразу перестал заикаться. Это психологическое. Орхидея стояла позади него, абсолютно живая. Том кинул взгляд на стол, и лежавший на нём труп в тот же миг обратился в дымку. Она всё-таки унаследовала иллюзии...

***

Том не мог забыть того облегчения, которое испытал, подумав, что убил Орхидею. Да, тем самым он окончательно замуровал себя в этих стенах и обрёк себя на голодную смерть, но это было лучше, чем продолжать плясать под её дудку, пребывая в полнейшей неопределённости. Теперь Том намерен был создать ситуацию, в которой знал бы, как дальше пойдёт его жизнь. Даже если исход этой ситуации предполагал неминуемую смерть для него самого. Потому что он отчаялся. Отчаялся мечтать выбраться отсюда. Он провёл здесь столько времени, что начал разваливаться. Том себя больше не узнавал, и ему совершенно не нравился тот человек, которым сейчас ему приходилось быть. Быть этим человеком, осознавать никчёмность своего существа изнутри, было невыносимо, и Том готов был окончить своё мучительное существование, прихватив за собой Орхидею. Девчонка сама соблазнила его этим вариантом, когда разыграла из себя мертвеца. Тогда Том и понял, что больше не боится смерти. Если он мог заполучить избавление только в таком виде, то... почему нет? Для того, чтобы убить Орхидею, ему не требовалось извиваться в попытке обмануть её или спровоцировать. Том уже знал, в какой момент её бдительность будет максимально снижена. Она пыталась уважать его нежелание близости, но его касания были ей необходимы, как воздух. Поэтому девчонка периодически приходила к нему в постель, когда он засыпал, и уходила прежде, чем он просыпался. Но Том всё равно знал, что она рядом. Огонь появлялся в его снах, стоило Орхидее приблизиться. В ту ночь он сразу ощутил её присутствие. Огонь в его сне приблизился, помедлил, будто бы стесняясь, но всё-таки укрыл его своими всполохами, уютно разместившись у него на груди. Том усилием заставил себя выпасть из сна в полудрёму и, стараясь сохранять прежний ритм дыхания и сердцебиение, ждал. Он выждал час или два, чтобы убедиться в том, что Орхидея действительно спит, и только потом осмелился пошевелиться. Том вытащил руки из-под одеяла и, кося глазами вниз, на белоснежную макушку, беспечно прильнувшую к его груди, сцепил пальцы на её тонкой шее и что есть силы сжал. — Па... п... — захрипела она, слабо задёргавшись. — Ещё пять... минут... Ха-ха. Даже её предсмертные слова были ненормальными. Она продолжала спать, слегка суча ногами по одеялу, как беспокойный пёс, но совсем не сопротивляясь. Похоже, её болевой порог из-за быстрой регенерации значительно повысился. Том перевернулся, подминая девчонку под себя, но и это её не разбудило. Ощущая нехватку воздуха, она машинально протянула руки к своей шее, положив их поверх его ладоней, но этим её реакция и ограничилась. Нужно было не допустить, чтобы лёгкие повреждения восстановились, поэтому он душил её не минуту, не две, а несколько часов подряд. Орхидея давно перестала дёргаться и хрипеть, просто бездвижно лежала, но Том продолжал сжимать её шею. От чрезмерного напряжения его руки свело судорогой ещё в первые двадцать минут, но Том не давал им расслабиться. Все эти часы он смотрел на мёртвое лицо Орхидеи, он изучил каждую белую ресничку, что пушились из её закрытых век. На какое-то мгновение она даже показалась ему красивой. Он кожей ощущал, как она остывала. Некогда горячая до невозможности, сейчас она была не теплее его самого. В конце концов он с трудом разжал одеревеневшие пальцы. Несколько минут он наблюдал за ярким синяком, оставшимся на её шее от его ладоней. Синяк не исчезал. Она не восстанавливалась. Том соскользнул с постели и уселся на полу, обняв колени. Ему предстояло прожить несколько недель рядом с разлагающимся трупом, чтобы потом умереть от жажды. Но это всё равно было бо́льшей свободой, чем та, которой он располагал последние... сколько месяцев? С Рождества однозначно прошло очень много времени, но Том не знал, сколько именно. И пусть! Время больше не имело значения. Нет смысла за ним следить, когда ты собираешься умереть. Глаза защипало, и по щекам потекли слёзы. Том уже смирился со своим положением, но почему-то не мог смириться... со своим смирением. Казалось, будто бы он предал сам себя. Но иначе он уже не мог. — Ууу... — подвывал он тихонечко каждый раз, когда накатывала очередная волна отчаянья. — Давненько меня не будили удушением, — раздался в темноте весёлый голос. Том забыл, как дышать. Он боялся оборачиваться, спиной ощущая шевеление на постели. — Как-то раз я убила Фоукса, — вновь заговорила Орхидея, не дождавшись от него никакой реакции, — ...так он мне потом такую взбучку устроил! Фениксов невозможно убить навсегда. Только ненадолго. Они умирают безвозвратно только тогда, когда сжигают подопечного. А если подопечный умирает своей смертью, то они просто перерождаются в новое существо. Своего рода тоже смерть, но не такая бессмысленная. Таким образом мы вновь приходим к тому, что у тебя нет иного выхода, кроме тех трёх, которые я уже озвучивала. А ты всё пытаешься извернуться... Том молчал. Его вновь начал бить озноб. Стремительно теплеющие руки скользнули по его плечам. Орхидея обняла Тома, расслабленно выдохнув горячий воздух в его ухо. — You can forsake me (Ты можешь отрекаться от меня) Try to break me (Попытаться сломить меня) But you can't shake me (Но тебе меня не поколебать) No (Нет) You can despise me (Ты можешь презирать меня) Demonize me (Демонизировать меня) It satisfies me so (Это меня так... забавляет)[2] Том лишь вновь ткнулся лицом в колени и беззвучно заплакал. Орхидея всю ночь обнимала его дрожащее тело, но он всё равно не мог согреться. А утром она отправилась на занятия в школе. — Я дам тебе время побыть одному, еды хватит на несколько дней, — напоследок сказала она. Том продолжал сидеть на полу. Слёзы засохли на его щеках тонкой плёнкой, которая стягивала кожу и царапала уголки глаз, лущась от любого мимического движения. Том не думал о том, что в очередной раз проиграл — выигрыш ведь был весьма сомнительным. Он просто хотел конца. Любого конца. Вообще любого. Он был готов к медленной мучительной смерти от голода, так почему бы ему просто не... ускорить процесс? И сделать это следовало прямо сейчас, пока точно известно, что Орхидеи долго не будет. Чтобы она не успела излечить его. Не помешала. Не испортила хотя бы этот план. Он поднялся, на непослушных ногах добрёл до кухни и достал из ящика самый острый из кухонных ножей. Брести обратно до кровати не было сил. Он просто повалился на диван. Хотелось поскорее со всем покончить, и потому Том не стал расстёгивать пуговицы, а просто одним движением ножа разрезал все нити, на которых они крепились. Они посыпались в разные стороны, громко стуча по полу. Том расправил края рубашки, оголяя торс. Дыхание участилось. Чёрт, он был в меньшем предвкушении, когда создавал крестраж, чтобы никогда не умереть. А ведь сейчас он совершал нечто прямо противоположное. Аккуратно прощупывая себя пальцами, Том остановился между четвёртым и пятым ребром чуть левее грудины. Именно там он и установил остриё ножа. Удерживая его так, Том приложил раскрытую ладонь к рукояти, угрожающе торчащей вверх, и закрыл глаза. Сделав последний вздох, он поднял ладонь, а потом с размаху ударил ею по рукояти, вгоняя нож в грудь. Сердце болезненно встрепенулось, но продолжило стучать. Том даже не закричал — в сравнении с ожогом, которым его недавно пытала Орхидея, такое ранение было ничем. Следующие несколько секунд он апатично наблюдал за тем, как рукоять ножа покачивается в такт его сердцебиению. Почему он был всё ещё жив? Разве сердце не главный орган? Разве повреждения, нанесённые ножом, не должны были остановить его, а вместе с этим прекратить его существование? Но потом до Тома дошло — лезвие послужило затычкой, не давая ранению раскрыть весь свой потенциал. Он обхватил рукоять и потянул её от себя. Нож поначалу не поддавался, а потом резко выскочил, освобождая путь потоку фонтанирующей крови. Наконец, сердце осознало своё положение. В предсмертной агонии оно ещё пыталось выполнять свою работу, отчаянно трепыхаясь у него в груди, но теперь вместо живительной крови по его сосудам потекла ледяная смерть. Том отдался ей без всякого сопротивления.