Эфир

Тёплый летний ветерок трепал пёрышки Фоукса, отчего тот казался злобным нахохлившимся птенцом. В ожидании он переминался с лапы на лапу, разглядывая Хогвартские пейзажи с одной из самых высоких крыш школы. Рядом вспыхнуло пламя, из которого появился другой феникс. Который по нелепому стечению обстоятельств выглядел как человек. — Вот, твои любимые, — Орхидея насыпала перед Фоуксом горстку какао-бобов. От предвкушения у Фоукса невольно раздулся зоб. Встрепенув крылышками, он принялся клевать эти вкуснейшие семена. Может, Орхидея и была насквозь испорченной, зато всегда знала, чем его порадовать. — Том недавно очнулся. Я уже боялась, что этого никогда не произойдёт. Фоукс поднял голову, заинтересовавшись подробностями. Орхидея положила ему на макушку ладонь, слегка провела ею вниз, по шее, и уже там, остановившись напротив ТОГО САМОГО МЕСТЕЧКА, слегка приподняла его пёрышки и начала почёсывать кожу под ними. Феникс замотал головой от наслаждения. Он, конечно, любил Альбуса, но тот за все годы их сосуществования так и не нашёл этой точки. Всё-таки, феникса мог понять только феникс, пусть даже такой бракованный, как Дея. — Он не в восторге. Представляешь, на пятьдесят лет застрять в аморфной форме, а возродившись, оказаться в плену. Он меня поначалу за Лилию принял. Такой милый в этот момент был. Взъерошенный такой. Ещё ничего не понимал. Впрочем, до сих пор не понимает. Тьфу. Лично Фоукс в том мальчишке ничего милого не видел. То ли дело его Альбус! Вот кто стоил усилий! Вот кем можно было гордиться! Любой бы феникс мечтал о таком прекрасном подопечном, как Альбус Дамблдор! Быстро исправился, начал творить добро, прожил долгую жизнь и умирать в ближайшие годы не собирался, а, значит, и Фоукс проживёт столько же без преждевременного перерождения. Жизнью, полной любви. А Том? Пхэ. Помнил он этого Тома. Наглый, лживый, насквозь испорченный мальчишка. Даром что способный. Да, у него были недобрые помыслы и большой потенциал, но... В юности он не производил на Фоукса особого впечатления. Да, взрослый он умудрился навести ужаса на всю Британию, но ни один нормальный феникс не привяжется к тому, кто живым уже давно не является. Конечно, в случае Волдеморта была маленькая особенность в виде россыпи осколков его души, которые он оставил после смерти, но если бы Орхидея не была бракованной особью, она бы спела тогда, при встрече с Гарри, который носил потенциального подопечного в шраме, и поняла, что там ловить нечего. Но она сдержала себя, и коснулась одного из крестражей прежде, чем удостоверилась, что оно того стоит. Её связь была случайной, чего ни разу ещё не случалось. Она повиновалась фениксовым инстинктам, не обладая знаниями о своей природе, и теперь вынуждена была изворачиваться. Люди почему-то очень это любят. Изворачиваться. Лично Фоукс оставил бы всё как есть, и наслаждался бы вечной жизнью в привязке — крестражи в отличие от живых подопечных не умирают. Но Орхидея же была человеком! Людям всегда всего мало. — Знаешь, я уже давно думаю кое о чём... Том... Этот шестнадцатилетний Том из дневника... Я прочла его воспоминания, и никак не отделаюсь от одной странной мысли... Он... он вроде как не заслужил фениксовой привязки. Понимаешь, о чём я? Фоукс очень вдумчиво кивнул. Он прекрасно понимал и лишь удивился, что Орхидея тоже до этого дошла. — Ты. Нарушила. Очерёдность. Сначала. Петь. Потом. Касаться. — Угу. Встреча с Гарри всё с ног на голову перевернула. Случайность — древнейшая аристократия мира, да? — Орхидея улыбалась, болтая ногами. Похоже, её эта ошибка совершенно не огорчала. И феникс её прекрасно понимал. — Нет. Просто. Ты. Дурочка. Бракованная. — напомнил ей Фоукс и тут же получил подзатыльник. — Из-за этого... — продолжила Орхидея, — ...передо мной встала дилемма, достойная научно-фантастических рассказов. Всем известно, что Волдеморт совершал страшные злодеяния, и вот ему феникс точно бы не помешал. А Том — и есть Волдеморт. Но этот Том ещё не совершал ничего уж очень страшного. Да, он полон пренебрежения ко всем людям, но его желания вполне обычные для его возраста: быть лучше других, попасть в Министерство, сделать карьеру, стать значимым. Даже убийство Миртл нельзя ему зачесть. Знаешь, что странно? Кажется, мама его именно после этого и полюбила. Она была там, видела всё это, и полюбила. Я не понимаю, раз она поддерживала Волдеморта и сама с удовольствием творила все те ужасы, зачем она решила создать меня? Ведь предполагается, что Бог совсем не поощряет такого поведения... — Орхидея замолчала, разглядывая свои сцепленные замком пальцы. Потом качнула головой. — Возвращаясь к Тому. Это уникальная ситуация. Нельзя наказывать людей за преступления, которые они совершат в будущем. Но я должна... предупредить нежелательное развитие событий. Только он уже сформировавшаяся личность, та, которая так или иначе придёт к тому же, к чему пришёл Волдеморт. Поэтому... я собираюсь стереть её. Превратить Тома в чистый лист, чтобы потом заполнить его вещами, которых он был лишён. Которые поведут его по другому пути. Что думаешь? Мишель на меня без остановки орёт, обвиняет в бесчеловечности, так что... — она печально на него посмотрела, — ...давай и ты на меня поори. Фоукс оторвался от поедания какао-бобов и с прищуром оглядел Орхидею. Она изменилась с тех пор, как наткнулась на дневник. Ожила. Все фениксы оживают, когда обретают предназначение. До столкновения со своим человеком они прячутся, гнездясь подальше от людей в попытке оттянуть судьбоносную встречу. Фоукс был таким же. Он боялся обретать предназначение, ведь в тот же миг жизнь феникса становится... конечной. И не важно, какой конец тебя ждёт — смерть в собственном огне, который когда-то тебя породил, или же перерождение, — твоё существование — именно твоё — закончится вместе со смертью подопечного. Но когда появился Альбус... Его прекрасный самозабвенный Альбус... Фоукс понял, что несколько десятков лет рядом с ним стоили сотен беспечных лет без него. Но фениксы без привязок этого не понимали. Они чурались тех, кто обрёл предназначение, боясь заразиться их неудачливостью. И Фоукс очень скучал по стае... А потом его стаей стала Орхидея. Он сразу почувствовал присутствие феникса, и удивился, когда на месте соплеменницы увидел одиннадцатилетнюю самку человека. Он тогда запел, чтобы удостовериться в своих догадках, и девочка ему ответила. Она пыталась не петь, забить мелодию обратно себе в глотку, проглотить её, не выпустить из нутра. Девчонка противилась своей сущности, но всё-таки пела. Она облекала эмпатическую песнь фениксов о своей злой судьбе в доступную людям форму — в слова. Фениксы не могли читать воспоминаний друг друга, но Орхидея была ещё и человеком, и все её воспоминания — её и всех тех, кого она к тому моменту считала — влились в его голову единым потоком. К тому моменту она познала в десятки раз больше Фоукса, только каждое воспоминание доставалось ей с большой нагрузкой на мозг. Это следовало исправить. Все фениксы, встречая своего человека, начинали испытывать невыразимую любовь. Но Орхидея была особым случаем. Связавшись с маленьким осколком души Волдеморта в шраме Гарри, она познала лишь немного фениксового счастья, насчёт чего Фоукс не уставал её подначивать. Но теперь уровень её счастья был... почти такой же, как у него. Фоукс говорил "почти", но это "почти" было исчезающе мало. И он не понимал, в чём же дело. Когда Орхидея нашла дневник, её любовь здорово возросла, стала примерно в половину такой же сильной, как у Фоукса, а после воплощения Тома в тело чувство продолжало увеличиваться, пока не стало почти полноценным. Буквально капельки не хватало, чтобы количество их любви уравнялось. И он, и Орхидея понимали, что это значило. Каким-то образом половина души Тома, помещённая некогда в дневник, восстанавливалась, увеличиваясь до нормальных размеров. И вместе с этим у Фоукса пропал повод для шуток. Даже обидно немного. — Я. Одобряю. Орхидея посмотрела на него так удивлённо, что Фоуксу даже неловко стало. Запугал девчонку так, что уже слова доброго от него не ждёт. Птиц поспешил объяснить. — Будь у меня. Свобода воли. Как у тебя. Я бы. Был. Жёстче. — Ага, я помню, как ты меня на Луну скинул в образовательных целях. Альбусу повезло не видеть тебя таким. — Фоукс нахохлился. — А вот мне повезло видеть. В конце концов, ты единственный, с кем я могу драться на равных. Орхидея притянула птица к своему боку и потрепала по крылу, взъерошивая пёрышки. — Куууу, — ворчливо протянул Фоукс, прижимаясь покрепче к тёплой соплеменнице. Он обнял её крылом, как уже обнимал когда-то давно, в зале суда. Тогда её звали Пламень. И у неё был другой подопечный. Точнее, подопечная. Из-за которой всё и стало... усложнённым. — Скажи, Фоукс... Ты же любишь Дамблдора? Глупый вопрос, конечно любишь, в этом же вся суть. Но... тебе никогда не хотелось... заняться с ним любовью? Фоукс моргнул и медленно, будто не веря, что услышал нечто подобное, поднял голову. Орхидея раскраснелась от смущения и поспешила объясниться. — Мне нравится Том... Всё и так запутанно из-за того, что я не птица, потому что человеку сложнее смириться с тем, что он связан навечно с другим человеком. Который ему ещё и не нравится. Но... то, что я чувствую, когда касаюсь его... Это оргазм, Фоукс. Нет. Сто оргазмов разом! И у меня это в голове не укладывается, он ведь может приходиться мне отцом. А я влюблена. Это же ненормально, чувствовать подобное к отцу. Не будь я фениксом... Хотя... — Орхидея повалилась на спину, прикрыв лицо ладонями. Фоукс тут же взобрался к ней на грудь и, немного потоптавшись, удобно устроился аккурат между мягкими холмиками. С тех пор, как у девушки началось половое созревание, фениксу очень полюбилось это местечко. — Он ведь мне и раньше нравился, когда был для меня всего лишь персонажем маминой книжки... Они помолчали. Нахохлившийся Фоукс поднимался и опускался в такт её дыханию. — С другой стороны... — снова начала Орхидея, раскинув руки в стороны, — ...какая разница, если не рожать детей, да? Фоукс к такому подходу отнёсся без какого-либо энтузиазма. Тут Орхидея многозначительно хмыкнула и схватила его за бока, в одно мгновение развернув его к себе хвостом. — А ведь фениксы не размножаются. У тебя и репродуктивных органов нет. Ты вообще самец? Птиц возмутился такому с собой обращению, раскинул крылья, скидывая с себя ладони, и отлетел от домогательницы на безопасное расстояние. — А у меня они есть. Теоретически, забеременеть я могу. Но что если будет как с перерождением в яйцо? Моя душа просто передастся ребёнку, а я исчезну, как отработавший своё материал. Поняв, что его жопке больше ничего не угрожает, Фоукс вновь приземлился на крышу. Подумав немного, он пожал крыльями. Чего, собственно, она ожидает? Как будто он каждый день общается с девочками-фениксами и знает всё об их физиологии. — Впрочем, даже без такого риска я не особенно жажду обзавестись ребёнком. У меня есть Том... и Дельфи... да и вообще... теперь весь мир мне как дети. Фоукс осуждающе курлыкнул. Как он уже упоминал, людям вечно всего мало. Просто успокоиться и не делать сверх необходимого для них было непосильной задачей. И Орхидея в стремлении усложнить себе жизнь завоёвывала всё новые и новые высоты. Она воскресила человека, которого в живых не захотел бы увидеть ни один здравомыслящий человек. И, считая себя виноватой за его пленение, начала творить то, что нормальному фениксу никогда бы и в голову не пришло. Вместо того, чтобы держать воспоминания других людей в стазисе, она позволяла одной из личностей орать на себя. Да ещё и напридумывала себе дополнительных обязанностей. Видите ли, раз она ограничивает свободу одного человека, то обязана компенсировать эту жестокость добрыми делами хотя бы по отношению к другим людям. Из-за наличия собственной человеческой воли она могла лить слёзы хоть сутками, без запроса от подопечного, чем она пользовалась направо и налево. Да ещё и крови своей применение нашла. Люди о таких активистках говорят "шило в жопе", и очень верно говорят. Лично Фоукса устраивало целыми днями сидеть на насесте, наблюдать, как Дамблдор занимается всякими школьными и министерскими делами, много спать и вдоволь есть. И ничего больше. Хотя... немного он всё же завидовал. Как бы ему хотелось помочь Дамблдору, подарить ему здоровье, молодость и ещё много лет жизни... Да и он всё-таки кривил душой. Когда появилась Орхидея, можно было просто игнорировать необычного феникса, а вместо этого он взялся за её обучение и воспитание. Второе, правда, не возымело успеха, но Фоуксу почему-то всё равно нравилось проводить с ней время, выслушивать и направлять. Иногда приходилось пускать в ход клюв и когти. Ну а как ещё вести себя с фениксом, который не знал о своей сущности много лет? Фоукс пробежал разделяющий их метр, громко цокая когтистыми лапами по кирпичу, и вспорхнул Орхидее на коленки. — Дурочка. Моя. — проворковал он, прильнув головой к её шее. И сразу же получил щелбан.

***

В последнее время Кристина спала... больше обычного. А спать ей не нравилось. Когда не спишь, можно играть. Но с каждым днём играть становилось всё больнее. Всё чаще ей не хватало дыхания, а от всего интересного она слабела. И сон совсем не помогал. Уже через пару часов после подъёма Кристина чувствовала себя сдувшимся шариком, снова засыпала до вечера, нехотя ужинала и... засыпала снова. А потом всё повторялось. Да и сон был неприятный. Неглубокий, с размытыми тёмными сновидениями, тревожный. Сквозь него Кристина часто слышала, как мама плачет. Когда девочка не спала, мама ещё крепилась. Улыбалась, щуря воспалённые глаза. Но Кристина всё понимала. Ей не рассказывали всех подробностей, но дурой она не была. И понимала, что штука в её груди, которая сейчас мешает ей играть, скоро помешает ей делать вообще что-либо. Потому что убьёт её. Вот мама и плакала. Но сегодня ночью ей спалось хорошо. Это-то и насторожило. Как если бы её специально кто-то укачивал в самой уютной колыбели и пел самые убаюкивающие колыбельные. Будто кто-то хотел, чтобы она крепко спала. Кристина воспротивилась чужим наказам. С большим трудом, но ей удалось стряхнуть с себя вязкий сон и очнуться. Сначала было тихо, только урчали приборы. А потом раздались шаги. Человек ходил неспешно, ничего не опасаясь. Сделал восемь шагов и снова остановился. Послышалось шуршание пластика. Кристина его сразу узнала, такое всегда раздавалось, когда медсёстры возились с капельницами. Девочка приоткрыла глаза и тихо подняла голову над подушкой. Несмотря на темноту, белая фигура легко угадывалась, напоминая бестелесного призрака. Низенький человек с короткими, торчащими во все стороны волосами, стоял у кровати её соседки по палате. Трубку, по которой обезболивающее из капельницы попадало в вену, он держал в руке, шприцем вводя в неё какую-то жидкость. Медсёстры так иногда добавляли новый препарат к уже назначенному. Но сейчас была ночь, а человек явно не относился к медперсоналу. Он закончил и направился к следующей кровати, снова заполняя тот же самый шприц жидкостью из пакета, который болтался у него на поясе. Да он собрался тут всех перетравить! И почему взрослые его пустили сюда?! В хосписе же была охрана... и доктора на ночном дежурстве... И волонтёры... У Кристины тоже стояла капельница, облегчающая её боль. Девочка тихо вытащила иглу из вены, стараясь не зашипеть от неприятного ощущения. Ей нужно было тихо пробраться к двери и позвать кого-нибудь на помощь. Она сумела бесшумно выбраться из-под одеяла и тут же пригнулась, чтобы голова из-за кровати не торчала. Она как раз прикидывала, как бы незаметно пробежать к двери... гуськом, может быть?.. но человек закончил с ещё одним ребёнком и пошёл к следующему. Скольких ещё он отравит, пока она найдёт какого-нибудь взрослого и объяснит ситуацию? Путь обратно тоже займёт время... Кристина сжала кулаки и, когда человек огибал очередную кровать, сорвалась с места и с воинственным криком сшибла его с ног. Они повалились на пол, и девочка тут же начала колотить незнакомца со всех сторон, не давая ему и шанса очухаться. У него внезапно оказался женский голос. — Стой, да стой же, стой! Ручкам же больно! Кристина начала ещё и орать, чтобы кто-нибудь наконец-то пришёл на шум, но уже через секунду такого крика в её груди что-то натужно хрипнуло и сжалось. Перестав бить отравительницу, она не удержалась и упала на неё, содрогаясь от страшного кашля, выворачивающего её наизнанку. Из горла хлынула кровь, окропив белую одежду противницы. — Кристина... — печально произнесла незнакомка и крепко прижала её голову к своей груди. Она ещё и имя её знала? Маньячка! Кристина не на шутку перепугалась, а потом... Потом перепугалась ещё больше. Потому что незнакомка подняла руку с уже заправленным шприцем и резко вогнала иглу ей в плечо. Кристина ощутила, как вводимая жидкость распирает мышцу изнутри. Вот и всё. Она так хотела ещё разок увидеть маму и бабушку, погладить Джека, поиграть с друзьями, но вместо этого она сейчас умрёт. Даже раньше, чем должна была. Кристина сжалась и захлебнулась слезами. Теперь вместо кашля из её горла рвался протяжный вой. А незнакомка так и лежала на полу, обняв её и поглаживая по волосам. — Тихо, сейчас всё будет хорошо, — приговаривала она. Конечно, Кристина ей не поверила. Но хорошо и вправду стало. Хрипы в груди затихли. Каждый последующий судорожный вздох давался всё легче и свободнее. Кристина всхлипнула в последний раз, прекращая плакать о своей горькой судьбинушке, и ощутила, как воздух безо всяких препятствий наполняет её лёгкие. Она приподнялась на локтях и удивлённо уставилась на незнакомку. — Как ощущения? — спросила та. — Хорошо! — Кристина была в шоке. Поначалу она подумала, что ей вкололи ударную дозу морфия для облегчения болей, но это было совсем другое. Что бы ни было в шприце, оно заставило исчезнуть саму болезнь. Неизлечимую. — Тогда возвращайся в кроватку, — хмыкнула незнакомка, ссаживая девочку с себя и поднимаясь на ноги. Кристине не хотелось в кроватку. Она не помнила, когда в последний раз была настолько бодрой. Да и как можно спать, когда тут такое интересное происходит?! Незнакомка прошла к другой постели и вновь повторила то, что делала у других кроватей: наполнила шприц жидкостью из пакета на поясе и ввела её в капельницу Ребекки. Кристина подскочила к подружке и, отогнув одеяло, приложила ухо к её груди. Они с другими детьми частенько слушали, как странно шумит сердце Ребекки. Совсем не как у других. Но сейчас с каждым последующим ударом шумы куда-то пропадали, пока Кристина не услышала чистое равномерное "тук-тук, тук-тук". Этот простой звук привёл девочку в восторг. Ещё бы! Кристине хотя бы можно было играть, когда на это находились силы, а вот Ребекке приходилось всегда сидеть в уголочке и наблюдать со стороны. Врачи запрещали ей любые нагрузки на сердце. — Если не собираешься спать, то вытаскивай иглы и трубки из тех, кого я вылечила. — А им не навредит?.. — Нет. Даже если ты что-то не так сделаешь, моя... панацея... подействует и всё излечит. В воздухе то тут, то там вспыхнули маленькие огоньки. Они тускло, но уютно осветили палату, и этого было достаточно, чтобы Кристина могла разглядеть, где вколоты капельницы, а где установлены трубки. Но девочка не сразу приступила к исполнению возложенной на неё задачи. Ей стало любопытно, как работают эти огоньки. Они походили на светлячков, но всё же насекомыми не были. Кристина потянулась к одному из них и... — Не трогай! — прикрикнула на неё незнакомка и, когда девочка отдёрнула руку, уже спокойнее пояснила: — Будет больно. Только сейчас Кристина поняла, что в новом освещении может наконец рассмотреть её. Стоило ей бросить на незнакомку всего один взгляд, как та перестала быть незнакомкой. — Ты... Дея? В последнее время татуировка в виде глаза со слезой, которая располагалась прямо у девушки на лбу, была у всех на слуху, и даже дети о ней знали. Раньше они семьёй бывали на её концертах. Но после исчезновения два года назад об Орхидее почти забыли. А потом, в начале этого лета, повсюду появились билборды с таким же глазом, и состоялся большой концерт. Кристинина мама хотела на него сходить, но именно тогда врачи сообщили им очень плохие новости, и девочку перевели из лечебницы в детский хоспис. Раньше мама много молилась богу об излечении. Тому, который Иисус. Но после возвращения Орхидеи она стала посвящать свои молитвы о выздоровлении Кристины ей. Девочке это казалось странным, ведь ею занимались врачи, а не бог и уж тем более не Дея, но в итоге... это было не зря. — Да. — подтвердила девушка её догадку. — Ух ты! А это ты вылечила детей в других больницах? Мама читала в газетах. — Я. — А почему никому не сказала, что это ты? Все врачи тут думают, что это злая утка журналистов. Кристина вытащила катетеры из всех, кого Орхидея обработала в этой палате, и они вышли в коридор. Огоньки стелились у пола, обрисовывая дорожку, по которой можно было спокойно идти, не боясь споткнуться или налететь на что-нибудь. — Мне было не до этого. — А мне можно рассказать, что я тебя видела? Или лучше молчать? — Меня устроит любой твой выбор. Кристина кивнула и присмотрелась к Орхидее, чтобы получше всё запомнить. Её смущали волосы. На фотографиях они у неё всегда до пят были и красиво развевались на ветру, когда были распущены. А сейчас она напоминала растрёпанного мальчишку, который обрастал как придётся. — А почему у тебя волосы короткие, хотя всегда длинные? — Потому что они подстрижены. Ну... можно было догадаться. Когда они зашли в следующую палату, Кристина потрясла одну из спящих девочек за плечо. Та не просыпалась. Впрочем, Кристина этого и ожидала. Даже когда она вытаскивала трубки из дыры в горле, дети не просыпались, хотя это наверняка было очень больно. Но освобождённый разрез быстро зарастал, не доставляя пациенту никакого неудобства. — Почему другие так крепко спят? — Я навожу на них такой сон. — Но я-то проснулась... Я избранная?! — восхитилась Кристина. Орхидея мягко рассмеялась. — Нет. Но ты немного отличаешься от других. Поэтому тебе было легче сопротивляться... влиянию извне. Не скажу, почему, но когда тебе исполнится одиннадцать лет, ты всё узнаешь. Кристина насупилась. До одиннадцати ей было ждать ещё целых восемь месяцев! Впрочем... ещё вчера она даже не думала, что доживёт до следующего Дня рождения. — Извини, что напала на тебя, — Кристина наконец вспомнила о приличиях. — Не стоит извиняться. Ты поступила очень храбро. Безрассудно, но храбро. Кристина зарделась. Её похвалила сама Дея. Маме это понравится. Они ещё долго ходили по палатам. Орхидея вкалывала эту жидкость не только детям, но и врачам, и медсёстрам, и оставшимся на ночь волонтёрам. Все взрослые тоже спали. Потом они перешли в крыло мальчиков. Всё проходило однообразно, пока они не дошли до парня, у которого не было одной ноги. Орхидея отвернула одеяло, обнажив культю, и... обожгла её до черноты. В этот раз она не стала пользоваться жидкостью из пакета. Вместо этого Дея надкусила себе запястье и прижала его к губам мальчика. Девочка так и встала столбом, наблюдая, как из обожжённой коленки полезла самая натуральная кость, а следом за ней потянулось мясо и кожа. — Кристина, ты ничего не забыла? — вернула её к реальности Орхидея. Она поспешила вернуться к освобождению излеченных детей от ненужных более капельниц. Когда они закончили в этой палате, Кристина бросила взгляд на мальчика без ноги. Кости и хрящи уже полностью отросли, образовав голень со ступнёй, а мясо пока наросло лишь наполовину. Но с такой быстротой к утру мальчик будет уже с обеими ногами. Трудно было поверить в увиденное. Кристина сглотнула, подумав, что это может быть сном, и утром, когда она проснётся, он будет всё ещё без ноги, а она — с плохими лёгкими. Ужаснувшись этой мысли, она сильно-сильно себя ущипнула. Было больно. "Не сон", — с облегчением подумала она. А в следующей палате опять случилось необычное. Орхидея пропустила одного ребёнка. Кристина подумала, что девушка вернётся к нему в конце, но, закончив с последним мальчиком в палате, Дея направилась к выходу. Девочка ухватила её за рукав. — А как же этот? — спросила она. — А этого пропустим, — пожала плечами Орхидея и двинулась дальше. Кристина, попытавшаяся остановить её, заскользила по полу. — Но нельзя же так! — Можно. — Как он будет себя чувствовать утром?! Когда все проснутся здоровыми, а он — нет! А его родители?! — у Кристины из глаз брызнули слёзы от досады. Она представила, как бы чувствовала себя её мама, если бы все дети в хосписе выздоровели, а её дочка так и осталась умирающей. — О. Все они здорово огорчатся, — безэмоционально ответила Орхидея, продолжая шагать вперёд. — Это нечестно! Ты должна его вылечить! Кристина решительно рухнула на пол, продолжая удерживать край Орхидеиной рубахи. Ещё пару шагов она скользила по плитке попой, но потом её ярко выраженный протест возымел успех, и Орхидея остановилась. — Нечестно? — переспросила она, обернувшись. Она сделала это так медленно и пугающе, что даже уютная подсветка из огоньков показалась Кристине зловещей. Орхидея смотрела на девочку сверху вниз. Оранжевые блики в расширенных зрачках делали её похожей на демона. Девушка нагнулась, потянувшись к Кристине, и та зажмурилась, прикрывшись руками. Но Орхидея лишь подняла её с пола и, заложив под мышку, подобно сумке или портфелю, понесла её дальше. — Представь себе, что ты и ещё, скажем, два ребёнка остались одни во дворике. Представила? Поняв, что с ней не собираются делать ничего плохого, Кристина свободно свесила руки и ноги и просто слушала. Она угукнула. — И вот ты начала по доброй воле поливать цветы, а второй ребёнок, к примеру, подметать. Кристина любила возиться с цветами. — Но третий начал рвать цветы, раскидывать их по дворику, а ещё подпилил ножки лавочки, чтобы любой, кто на неё сядет, тут же свалился. — Так нельзя! — Нельзя. Но вот он решил так сделать. И сделал. И вот приходит какой-нибудь взрослый человек, который всё происходящее видел на видеокамерах. — И наказывает его! — Нет. Даёт всем троим по шоколадке. — Он не заслужил шоколадку!!! — чуть не задохнулась от возмущения Кристина. — Он только всё портил! — То есть, это нечестно? — Ещё как! Орхидея отпустила девочку, когда они вошли в следующую палату, и всё пошло своим чередом. Девушка вводила лекарство, а Кристина освобождала детей от трубок. — Теперь представь, что двориков было три. В одном ты ухаживала за цветами, в другом мёл землю второй ребёнок, ну а третий в своём дворике всё крушил. Но! Ты этого не видела. Ты не знаешь, чем занимались другие дети в своих двориках и никогда не узнаешь. Но потом вы собираетесь вместе рядом с тем взрослым, который всё видел, и он даёт всем по шоколадке. Стал ли такой расклад честнее от того, что ты просто не знаешь о плохом поведении третьего ребёнка? — Нет... не стал... он же решит, что так можно! Что ему ничего не будет! Так и будет цветы рвать! — Ага. Видишь ли, Кристина. Я и есть тот взрослый, который всё знает. И это не просто наблюдение извне, это точное знание о мыслях и поступках каждого человека. И если некоторые дети... и большинство взрослых... не вызывают желания продлевать им жизнь, то у этого есть серьёзные причины. — Поняла... Кристине всё-таки сложно было принять такое положение дел. Вот она вся такая здоровая, и все остальные теперь тоже, а этот мальчик... как же ему будет утром плохо... Кристина чувствовала себя виноватой за то, что получила то, чего не получил он. И как Дея может так запросто пропустить его, нисколечко не переживая? Но... Санта ведь тоже не переживает, когда оставляет кому-то уголь вместо подарка? Кристина, конечно, никогда не получала уголь, но все знали, что у Санты есть список плохих детей. И никто за это его не осуждал. Должно быть, у Орхидеи тоже был такой список. Если Сантиным решениям все доверяют, то и решениям Орхидеи можно ведь? Раз она всё обо всех знает? Такое сравнение примирило Кристину с мнением девушки, и она повеселела. Когда они закончили со всеми в здании, Дея проводила девочку к её постели и, уложив её, присела с краю. — Ты большая молодец, Кристина. Защищаешь тех, кто не может защитить себя сам. Продолжай в том же духе, но будь осторожна, хорошо? Выбирай противников себе по зубам, — улыбнулась Орхидея, потрепав её по волосам. Она ещё раз набрала в шприц жидкость и, сняв с него иглу, передала Кристине. — Вот это дай выпить маме с бабушкой. Но никому не рассказывай, что у тебя есть такой шприц. Это наш с тобой секрет. Поняла? Кристина сжала драгоценный подарок в кулачках и охотно закивала. У мамы с бабушкой тоже куча всяких болячек, им это здорово поможет. — Спасибо. Орхидея улыбнулась и... исчезла во вспышке пламени.

***

Утром весь хоспис переполошило. Волонтёры обзванивали родителей, уведомляя о необходимости забрать их совершенно здорового ребёнка вот прямо сегодня. Дети, ощутившие прилив сил, носились по палатам и коридорам. Отовсюду слышался смех. Потом, когда начали подъезжать родители, к гомону добавился плач. Кристина не сразу поняла, почему взрослые всё равно плачут, ведь всё же хорошо, и только приехавшая её забрать мама, тоже залившаяся слезами, объяснила, что это от радости. Но было и исключение. Из палаты того мальчика раздавались злые крики. Как и она поначалу, мальчик счёл всё это нечестным, и, кажется, умудрился кого-то ударить. Кристина понимала его чувства, но... Но... Шприц девочка спрятала в рюкзачок и, повесив его не на спину, а на грудь, крепко прижимала к себе, чтобы ни в коем случае не потерять. Ту жидкость она решила подлить в чай, когда они приедут домой. Мама порывалась понести рюкзак за неё, но Кристина сумела оставить это право за собой. Когда они оказались в холле, там уже снимали новости телевизионщики. Они брали интервью у озадаченного главврача. Тот пытался объяснить, что совсем не представляет, что произошло, что до сегодняшнего утра и не думал, что все эти новости про чудесное исцеление — правда, но его продолжали закидывать вопросами в попытках выяснить, было ли что-то общее во всех этих случаях. Кристина сначала хотела пройти мимо, но потом передумала и решила всё рассказать! Потому что... ну... так будет честно, чтобы все знали, кому стоит сказать спасибо! Выпустив мамину руку, она подбежала к журналистам, едва не врезавшись во врача, и заявила: — Я знаю! Я видела! Я всё видела! Это была Дея! И она всё рассказала. Про то, как проснулась, как Орхидея вылечила её, а потом и других, и что её лекарство называлось пацанеей. Почему-то это очень всех рассмешило. А потом её спросили про того мальчика. — Орхидея объяснила, почему обошла вниманием одного-единственного ребёнка? — Ну... — смутилась Кристина. — Просто он всё портил... — взрослые начали переглядываться, нахмурившись. — А Дея... она как Санта... Ну, вы знаете же? Взрослые молчали, и Кристина поспешила пояснить: — Плохим детям не положены подарки.