Эфир

Истинная вера не нуждается в убеждении.

Проповедник отчаянно желал раскрыть людям глаза. По глупости своей они сотворили себе ложного бога. Точнее, богиню. Конечно, они не были в этом виноваты. Трудно устоять перед соблазном, когда тебе говорят, что в мире есть сила, способная излечить неизлечимое всего лишь одним укольчиком. Он этому не верил, нет. Это просто был очередной трюк очередной секты по привлечению новых последователей. Но почему-то в этот раз всё приняло слишком большие обороты. Вся эта шумиха вокруг той девчонки... Орхидеи... изрядно его нервировала. Наслушавшись лживых сказок, люди отворачивались от настоящего Бога и обращали свой взор на неё, на обманщицу, на написанную ею красивую картинку. Проповедник желал лишь одного: открыть им глаза. Показать им истинную сущность девчонки, которую они стали превозносить в молитвах. Он устал слушать эти новые исповеди. "Надеюсь, Орхидея излечит меня" — вот что лейтмотивом сквозило в их речах, и не важно, шла ли речь о раке или акне. Они всерьёз верили во все эти россказни, будто никогда до этого их не пытался обмануть очередной аферист, провозгласивший себя Мессией. Ах, сколь слаба была их вера... Но в том и заключалась работа пастыря — направлять божьих овец, особенно когда они сбились с пути. И потому он, проповедник церкви Святой Маргариты[1], решил раз и навсегда развеять весь этот ореол загадочности вокруг личности Орхидеи, обнажить её подлую и лживую сущность, которая наживается на самой щекотливой теме — на больных, а порой и смертельно больных детях. Он долго думал, как же раскрыть людям глаза, и решил... просто призвать Орхидею к ответу. Пригласить её в дом божий и с помощью наводящих вопросов показать, что вся эта шумиха — не более чем яркое доказательство продажности СМИ, готовых за деньги распространять через газеты и телевидение любую чушь. Девочка использовала не самую обычную стратегию: исчезнув несколько лет назад после большого скандала, она больше не открывала себя напрямую, не давала интервью, не показывалась нигде, кроме своего единственного за это время концерта. Тем самым она лишь подогревала интерес к своей загадочной персоне. Всё, что ему нужно было сделать, это развеять ореол таинственности вокруг неё, прилюдно задав несколько неоднозначных вопросов. Хотя... он был более чем уверен, что девочка даже не ответит на приглашение. И это, пожалуй, будет даже красноречивее, чем публичный разговор с ней. Проповедник тщательно подошёл к этому вопросу. Сложность была в том, что, как оказалось, последнее известное место жительства Орхидеи — замок в маленьком городке под названием Кукхэм-Дин — давно купили другие люди. Богатые люди, которым это здание было интересно только из-за его прошлой обитательницы. И никто теперь не мог найти ни Ричарда Амброуза, отца девочки, ни её саму. Мужчину никто попросту не видел уже долгое время, а Орхидея... просто появлялась из ниоткуда, якобы творила чудеса, после чего исчезала в никуда. Буквально исчезала. Маленькая девочка по имени Кристина, рассказ которой и запустил всё это мракобесие по поводу чудесных исцелений, утверждала, что Орхидея сгорела в огне. Итак, вручить приглашение лично или хотя бы отправить его по почте не представлялось возможным. И потому проповедник, используя личные средства, запустил рекламу по кабельному телевидению, в которой приглашал Орхидею посетить службу в определённую дату и позволить людям увидеть её, узнать о ней побольше, ибо они страстно этого желают. Воодушевлённые возможностью увидеть Орхидею, его прихожане, а также их знакомые и знакомые их знакомых, и все, кто видел рекламу, распространяли эту информацию, потому проповедник был уверен, что приглашение дойдёт до адресата. Но когда наступил день икс, Орхидея так и не дала о себе знать. В церковь набились прихожане. Явились даже те, кто предпочитали прогуливать воскресную службу. И, конечно же, представители всех возможных телеканалов и газет тоже были тут как тут. А перед входом в церковь толпилось людей в три раза больше. День выдался хорошим. Когда они пели все вместе хвалу Господу, впервые проповедник ощутил нечто... выходящее за рамки простого человеческого опыта. Словно впервые их песня, выплетаемая сотней голосов, наконец-то достигла Бога. После песнопений он сделал короткое вступление, давая Орхидее шанс пусть и с опозданием, но появиться, после чего решил приступить к основной части своей проповеди. Правда, сначала пришлось осадить двух юных барышень — девушку-подростка и льнущую к ней маленькую девочку, которые перешёптывались друг с другом, не обращая ни на кого внимания. Но, к счастью, они не стали с ним спорить. Та, что постарше, приложила палец к губам, призывая младшую к тишине, и девочка с тихими смешками повторила за ней. Чтобы не тратить время, проповедник даже не стал выговаривать старшую за неснятую кепку, и приступил к запланированной речи. — Быть человеком сложно. Бог подарил нам нечто особенное, самое ценное, что он, как высшая сущность, мог дать, — свободу воли. Но вместе с этим ценным даром люди получили некоторую ответственность. Отличаясь от зверей возможностью оценивать себя и свой выбор, люди столкнулись с соблазнами. — Он сделал паузу, позволяя людям распробовать эту мысль. — Мы испытываем соблазны каждый день. Когда нам страшно, когда мы охвачены желанием, когда кажется, что поступиться совестью будет выгоднее, чем быть хорошим человеком. Пусть человеческая раса развивалась, становилась всё цивилизованнее и гуманнее, некоторые вещи не меняются тысячелетиями. Кто-нибудь помнит историю о золотом тельце? Первой подняла руку девушка в кепке, за ней неуверенно вскинулось ещё с полдюжины рук. Интересно, сколько человек из этого невеликого числа прочло саму Библию, а сколько слышало историю о тельце, пережёванную какими-нибудь посредниками вроде того же телевидения. Проповедник чинно кивнул, давая им понять, что увидел всё, что ему было нужно, и продолжил свою речь кратким пересказом тех событий. — Однажды Моисей взобрался на гору, чтобы получить от Бога известные нам заповеди. К сожалению, долго не получая вестей от своего пророка, люди зароптали и создали себе нового бога для поклонения — золотого тельца. Но Моисей спустился с заповедями и, естественно, рассердился, увидев весь тот беспредел, что они устроили. Увы, люди слабы и готовы идти на поводу у ложных кумиров, когда их гложат сомнения. Эта история произошла тысячи лет назад, но с тех пор ничего не изменилось. Стоит на горизонте забрезжить более осязаемому образу бога, как человеческая вера в нашего единственного Отца даёт трещину. И в этот раз таким образом стала Орхидея. Мне, как и вам, хотелось бы верить в наличие у неё чудодейственных сил, и я пригласил её для того, чтобы дать шанс подтвердить, что всё это правда, а не очередная спекуляция на человеческих бедах. Но... она не появилась. И её отсутствие говорит красноречивее... — Она же тут! — воскликнула девочка, которая недавно перешептывалась со своей старшей подругой. К ней она обратилась и сейчас: — Скажи ему, Дея! Ты же тут! Девушка в кепке замялась, попытавшись посильнее натянуть на лицо козырёк, но потом всё-таки отстранилась от стены и обнажила голову. — Меня раскрыли, — шутливо отозвалась она, взъерошивая себе волосы. Они были острижены. Проповедник-то высматривал девушку с длинными волосами, с какими она давала концерты, но сейчас они даже уши не прикрывали, торча белым одуваном во все стороны. Не удивительно, что ей так легко удалось замаскироваться одной лишь кепкой. Маленькая спутница Орхидеи толкнула её в спину в направлении сцены. И в полном молчании все наблюдали, как девчонка в очень свободной и несколько неряшливой белой одежде, восходит на сцену, неловко махая сидящим на лавках людям. Журналисты и телевизионщики, к тому моменту уже потерявшие интерес к службе, вновь сосредоточились на происходящем. — Привет? — обратилась девушка то ли к проповеднику, то ли к прихожанам. — Здравствуйте, Орхидея. Вам стоило дать о себе знать раньше. Как бы извиняясь, девчонка пожала плечами, сложив белые брови домиком. На фоне высокого и плотно сбитого священника она выглядела совсем крошечной и незначительной. — В любом случае, спасибо за то, что приняли моё приглашение. Всем будет интересно узнать о вас больше. У меня самого есть несколько вопросов. — Он не сводил с неё колкого взгляда. — Вопросы — это хорошо, — улыбнулась она. — Только почему они у вас появились только сейчас и только ко мне? Почему, когда Ричард Амброуз с моей помощью лечил исключительно богачей и исключительно за большие деньги, у вас вопросов не возникало? Люди зароптали, вспоминая что-то подобное из прошлого. — Я думал, это досужие слухи. — Но ведь вы и сейчас так думаете, — приподняла она бровь. — Разве вы позвали меня не за тем, чтобы разоблачить? — Я просто хочу разобраться. Или вы считаете, что люди не имеют права в вас сомневаться? Орхидея фыркнула. Вместо того, чтобы ответить на это, она прошла к амвону[2] и принялась листать лежавшую на нём Библию. Наконец, найдя нужное место, она вздохнула и принялась читать окончание той самой истории про тельца, которую рассказывал священник. — "Моисей увидел, что это народ необузданный, ибо Аарон допустил его до необузданности, к посрамлению пред врагами его. И стал Моисей в воротах стана и сказал: кто Господень, ко мне! И собрались к нему все сыны Левиины. И он сказал им: так говорит Господь Бог Израилев: возложите каждый свой меч на бедро свое, пройдите по стану от ворот до ворот и обратно, и убивайте каждый брата своего, каждый друга своего, каждый ближнего своего. И сделали сыны Левиины по слову Моисея: и пало в тот день из народа около трех тысяч человек. Ибо Моисей сказал: сегодня посвятите руки ваши Господу, каждый в сыне своем и брате своем, да ниспошлет Он вам сегодня благословение".[3] Девушка подняла голову от книги, внимательно оглядев совершенно затихшую аудиторию и побледневшего проповедника. И лукаво улыбнулась. — Если кто-нибудь от моего имени будет призывать вас убивать людей, предупредите об этом полицию. — В зале раздались неуверенные смешки. — Я серьёзно, это будет очень хорошим поступком с вашей стороны — сообщить о возможном преступлении и, возможно, спасти кому-то жизнь. — Кто-то закивал, в аудитории то тут, то там раздалось тихое "Аминь". Орхидею это удовлетворило и она продолжила. — Раз уж эта встреча предполагалась для того, чтобы я ответила на ваши вопросы, этим и займёмся. — Люди в аудитории тут же вскинули руки, но Орхидея жестом призвала опустить их обратно. — Я уже знаю, что вы хотели бы спросить. Для начала, мне плевать, есть у вас сомнения во мне или нет. Вот вы, многоуважаемый,.. — она перевела смешливый взгляд на священника, — ...ни капельки не верите в реальность моих способностей. Тем не менее, вы организовали рекламу этой встречи исключительно за свои накопления, не взяв на это ничего из пожертвований. Вы много лет помогаете прихожанам и фондам, облагораживаете общественные места, спасли нескольких людей от самоубийства... В общем, золотой человек, один из немногих священников, который соответствует своему положению не только одеждой и знаниями, но и намерениями. И то, что вы крайне скептично относитесь ко мне, никоим образом не влияет на то, как я отношусь к вам. И таким образом мы подходим к вопросу, который волнует тех, кто в меня верит, и даже тех, кто в меня не верит, — а по какому принципу Орхидея выбирает, кому помочь? Обращённые к ней заинтересованные взгляды подтверждали: именно этого все и ждут. — Как вы заметили, я появляюсь исключительно в детских госпиталях. Это не потому, что детей мне жальче взрослых. Просто чем старше человек становится, тем больше моральных выборов перед ним встаёт. И, к сожалению, мир работает таким образом, что выбор в сторону этически неправильных вещей является более... выгодным. Дети, в отличие от взрослых, ещё не в полной мере несут за себя ответственность, имеют меньший набор неправильных выборов, а их влияние на мир пока ещё незначительно. В итоге, моральный выбор встаёт уже передо мной. Кого спасать? Как использовать свои силы максимально эффективно? Потому я решила для помощи выбирать места скопления именно детей. Просто они чаще вызывают желание продлить их пребывание на этой Земле, а взрослые — чаще нет. — Уголки её губ комично опустились вниз на долю секунды. — Но! Это не значит, что все дети получат мою амброзию или что никто из взрослых её не получит. Многие из медперсонала, встретившиеся мне на пути, также получили лечение, а для некоторых родителей стало большим ударом то, что в госпиталях, где я побывала, только их ребёнок остался болен. Я понимаю их огорчение и их ненависть в отношении меня, но, как бы жестоко это ни прозвучало... эти дети не заслуживали жизни. — Как можно такое говорить?! — возмутился священник, который до этого сдерживался, внимательно слушая её речь. — Я буквально единственный человек в мире, который имеет достаточные основания так говорить. — Вы видите это, видите?! — обратился он к пастве. — Это же прямое доказательство того, что она самозванка! Бог любит всех одинаково!!! Часть аудитории зароптала, соглашаясь с ним. Стоя за амвоном, Орхидея подпёрла щеку рукой и наблюдала за этим, излучая пугающее спокойствие. — Да, вы правы, — согласилась она, когда шум слегка утих и на неё вновь обратили внимание. — В Библии много примеров одинаковости его любви. Он точно не выделил семью Ноя, затапливая весь остальной мир, и точно не вывел с помощью ангелов исключительно Лотову семью из города, который собрался сравнять с землёй от большой любви к его жителям. И уж точно он не будет вершить последний суд огнём, отделяя праведных от неправедных. Кстати! Я ведь тоже так могу! Орхидея щёлкнула пальцами и по церкви прокатилось ужасающе ревущее пламя, вздымаясь к самому потолку. Но люди даже перепугаться не успели — огонь в мгновение вернулся к девушке, подобно собачке, бегущей к хозяину, чтобы отдать кинутый пару секунд назад мяч. Ничего не сгорело, никто не поранился, хотя все ощутили, как на секунду церковь превратилась в настоящее адское пекло. — Но не буду. Наверное, от недостатка любви, — закончила Орхидея в гробовой тишине. — В этом зале осталось бы четырнадцать человек из трёхсот, если бы прямо сейчас я решила сжечь всех "неправедных", — произнося последнее слово, девушка пальцами обозначила в воздухе кавычки и закатила глаза. — К счастью для вас, между описанным здесь богом и мной есть несколько существенных отличий. Во-первых, я существую. Во-вторых, как я уже сказала, мне плевать на ваше ко мне отношение, и потому я не буду вещать вам красивые сказочки о божественной любви. Я вас не люблю. Даже самых хороших. Любовь — не причина моих деяний. Вам стоит воспринимать меня, как благотворителя, который, имея некий ресурс в избытке, раздаёт его тем, кому посчитает нужным. Вот и всё. Хотите получить — станьте в моих глазах достойными этого. В зале ожидаемо зароптали. — И не стоит думать, что лечение от болезней единственное чудо, которым я могу с вами поделиться. Есть кое-что гораздо более значимое. Человек по имени Фредерик Ланс, подойдите ко мне, пожалуйста. У вас это займёт некоторое время, так что я пока спою. Не стесняйтесь, подходите, подходите. Другие — расступитесь, пожалуйста, дайте старику с палочкой пройти. Ему и так нелегко. Пока что. Толпа расступилась перед весьма пожилым мистером, сгорбленным, с трудом поднимающим ноги, опирающимся на трость. Его направляла собака-поводырь. Орхидея вышла из-за амвона, приблизилась к краю сцены и, зачем-то завязывая рубаху в узел над животом, опустилась на колени. И тихо запела. — Дети, внимание, тишина, Я голос тьмы, что создан болью, И кое-что принёс для всех, Из груди вырвав это с кровью. Она вытянула руку, сложив пальцы щёпотью, а потом резким едва уловимым движением вонзила этот импровизированный клин себе под ребро. Хлынула кровь. Из раны, изо рта, из носа. Орхидея захрипела, проворачивая руку внутри себя, а затем выдернула кулак, сжимающий нечто крупное и красное... Её сердце умудрилось ещё разок встрепенуться вне привычного окружения и замерло, обмякнув в ладони. Рука Орхидеи безвольно упала вниз, голова понуро склонилась. Перед стариком, наконец-то доковылявшем до сцены, теперь на коленях стоял... труп. С дырой в груди. К счастью, Фредерик уже давно видел не очень хорошо. Знай он, что это за размытые бело-красные пятна перед ним и отчего все так испуганно вздохнули и завизжали, его бы инфаркт схватил. Он постоял немного и, не дождавшись от Орхидеи какой-либо реакции, заговорил первым. — Ну вот он я. Тишина. — Деточка? Тишина. — Некрасиво с вашей стороны так поступать со старым человеком... Как Фредерик не видел того, что Орхидея сидела перед ним мёртвой, так он и не увидел, как её рана, в которой на мгновение показалось новое бьющееся сердце, затягивается. Раздался судорожный вздох. Так впервые вздыхает человек, которого только что вытащили из воды и с трудом откачали. Но Фредерик не успел об этом подумать как следует. Его схватили за подбородок, насильно запрокинув ему голову — ох, как хрустнула его шея! — и, надавив напротив ушей, насильно раскрыли ему рот. Собака неуверенно лаяла, но боялась защищать хозяина от... этого. — И с этим сердцем властна я Прийти в ночи, закрыв вам веки, — продолжала петь воскресшая Орхидея. В его открытый рот полилась невкусная солёная жидкость, но длилось это не дольше секунды. Как только он судорожно проглотил это — чем бы оно ни было — его лицо отпустили, но вместо этого взяли за плечо, мягко, но настойчиво повернули и усадили на край сцены. Он ослаб... ослаб гораздо больше, чем обычно. Но его это не пугало. Он не боялся смерти, хотя и ожидал, что умрёт тихо, в своей постели, а не от насильно влитого в него яда... Краски окружающего мира на мгновение стали ярче, он повалился на спину, полностью расслабляясь, а потом наступила блаженная тьма, сквозь которую он продолжал слышать прекрасный голос той интересной девушки, про которую много болтали его подопечные... — Я буду петь для вас, друзья, Пока на небе ярко светит СЕРДЦА СВЕТ.[4] Пока Фредерик пребывал в небытие, вся остальная толпа наблюдала за тем, как окровавленная Орхидея вскинула кулак с собственным сердцем вверх. И оно загорелось. Большинство людей пришли сюда, потому что любили Орхидею, но сейчас перед ними стояла психопатка со сверхъестественными силами, только что убившая простого старика. Что она хотела этим показать? Этот старик был "неправедным"? Они её разозлили, и она решила преподать им урок таким жестоким способом? Шок был настолько велик, что они даже не могли кричать, лишь замерли, даже не смея шелохнуться. Ведь кто-то из них мог быть следующей жертвой. Но того, что случилось дальше, не ожидал никто. Даже сама Орхидея. Сквозь стену просочилась... змея. Огромная излучающая голубое сияние летающая змея. Быстро извиваясь, она подплыла к девушке, которая всё ещё взбудоражено дышала после своего представления, раскрыла пасть и... — Дея... Помоги... — раздался оттуда заплаканный девичий голос. Впервые за всю встречу Орхидея не выглядела самоуверенной. Она прикрыла рот рукой, будто бы осознав что-то, о чём тут же пожалела, и... просто испарилась во всполохе пламени. Змея исчезла следом. Ещё несколько секунд царила тишина. А потом священник громогласно объявил: — Вы видели? Она повязана с Дьяволом!!! Кто-то одобрительно зашумел. Кто-то кинулся прочь из церкви. Лишь единицы, в том числе и сам священник, ринулись к старику, желая оказать ему помощь, но обнаружили странное. Он весь трясся, будто в болезненном припадке, но что-то в нём изменилось. И продолжало меняться. Его спина беспрестанно хрустела, и с каждым хрустом его горб становился всё меньше, пока позвоночник полностью не распрямилась. Его морщинистая кожа сходила слоями, но из-под неё тут же проступала новая, слегка розоватая и гладкая. И в конце концов, спустя каких-то полчаса, на месте старика лежал юноша двадцати-двадцати трёх лет, не больше. Прожитые им года выдавали лишь волосы, так и оставшиеся седыми. Метаморфозы были засняты на плёнку. — Она говорила о ещё одном чуде... это оно... — Молодость... — Сколько лет он скинул? Когда оставшиеся в церкви люди поняли, какой эффект даёт употребление Деиной крови, они начали искать её следы на полу. Всё-таки, брызг было предостаточно. Но ни одного пятнышка не осталось. Следующие несколько недель жизнь Фредерика Ланса подвергалась тщательному изучению. Людям было интересно, как надо жить, чтобы заслужить милость их нового милосердного Бога. И Фредерик действительно оказался исключительным человеком. Он не был умён или особенно талантлив, нет. Но дел за свою жизнь он сделал предостаточно. Во время войны он служил в Красном кресте. Затем, когда наступил мир, каждый месяц, как по часам, сдавал кровь, пока не заболел аутоиммунным, что являлось противопоказанием к донорству. Он не раз оказывал помощь людям, которым поплохело на улице. Под его патронажем множество подростков из приютов и неблагополучных семей не пошли по кривой дорожке. И, что самое удивительное, его добрые дела никогда не попадали в поле зрения толпы. О нём ни разу не говорило телевидение... о нём не писали газеты... о его деяниях не знал даже приход той церквушки, где он помогал раздавать еду, организовывать раздачу одежды или просто делать ремонт в самом храме, являясь при этом атеистом. Он просто делал то, что считал правильным, и не хвастал этим. Конечно, произошедшее многих заставляло задуматься. О разном. Кто-то ожидаемо не верил в произошедшее. Кто-то пожал плечами, решив, что наличие в мире такого человека, как Дея, никак не меняет его жизнь. Некоторые начали фанатеть от неё, как если бы она была супергероиней из комиксов. Кто-то оказался резко против такого оценивания их моральных качеств. А ещё многие начали всё чаще делать... иной выбор. Но, как бы кто ни реагировал, ясно было одно. Общество пришло в непривычное ему движение.