Эфир

— Всё собрала? — спросила Дея, разгибаясь. Только что она сложила в коробку последнюю из многочисленных книг сестры. На них Дельфи тратила почти все выданные деньги. Впитывая с невероятной скоростью магловские знания, она ощущала себя настоящим гением, и ей это страшно нравилось. — Да. — Дельфи умиротворенно осмотрела апартаменты, в которых провела самое чудесное лето в своей жизни. — Жаль, конечно, что эта квартира вряд ли нас дождётся. — М? Ты о чём? — Ну, её же наверняка снимут, пока мы будем в школе. — Ну нет. Я заплатила на год вперёд. Теперь сюда мы будем возвращаться на все каникулы. Даже если меня не будет, ты сможешь сама сюда прийти. Секунду Дельфи оторопело смотрела на сестру, а потом подскочила к ней, схватила за плечи и, нависнув над ней, очень грозным голосом произнесла: — Ты. Лучшая. Сестра. В мире! — Боже, ты меня испугала, — рассмеялась Орхидея. Пугаться было чему. Хорошо питаясь и много гуляя, Дельфи стала расти быстрее прежнего и теперь возвышалась над Орхидеей на полголовы. Разговаривая с ней, девушка немного наклонялась. Теперь именно она казалась старшей сестрой. — Сейчас перенесу тебя, а потом буду переносить коробки. А ты раскладывайся. — А ничего, что мы раньше других заселимся? Они же ещё в поезде... — Да ладно, комнаты одинаковые, просто не будем наглеть при выборе. — Ладно. Устроившись в средних комнатах напротив друг друга и переодевшись в школьную форму, свежие и совершенно не уставшие от длительной поездки на поезде и ”безлошадных” повозках, они отправились в Большой зал, держась за ручки. Дельфи очень обрадовалась, увидев Гарри. Всё лето они обменивались письмами, но не виделись. Он тоже ей обрадовался. А вот Орхидея его, кажется, напрягала. Они даже не поздоровались. Все ученики, начиная со второкурсников, уже расселись, а учителя ещё стягивались к столу. До прихода новичков оставалась четверть часа, и люди просто общались друг с другом, навёрстывая упущенное. Дельфи болтала с Гарри, когда к ним подошёл сам Дамблдор. Он вежливо поздоровался со всеми ними, а затем обратился напрямую к Дее. — Орхидея, после ужина я хотел бы видеть тебя в своём кабинете. Сестра не спросила, зачем ему это надо, просто сразу согласилась прийти. Профессор кивнул головой и, разворачиваясь, мазнул взглядом по Дельфи, и она рефлекторно захлопнула сознание, потому что почувствовала! Почувствовала вторжение! Мудрые глаза за полукруглыми линзами слегка расширились от удивления, но на этом всё и закончилось. Дамблдор пошёл к учительскому столу, по пути здороваясь с другими учениками. — Дея! Дея! — шёпотом запричитала Дельфи, схватив сестру за руку и потряхивая её. — Профессор! Только что! Попытался залезть мне в голову! И не смог! Я закрылась! Даже не напрягаясь! — Ты у меня молодец, — улыбнулась Дея. — Вы о чём? — спросил Гарри. — Дамблдор пытался меня отлегилиментить! Незаметно прочесть мои мысли! — возмущённо пояснила Дельфи. И Гарри… Гарри ей не поверил.

***

Дамблдор спустился по лестнице вниз и замер на последней ступени, вперившись взглядом в спинку кресла, из-за которой торчали болтающиеся ноги. Эта девочка стала частой гостьей в его кабинете, но сегодняшний повод был серьёзнее всех предыдущих вместе взятых. В этот раз она нарушила самый главный закон магического мира. Фоукс всегда странно реагировал на Орхидею. Он будто пытался общаться с ней. Вот и сейчас он стоял на краю стола и гневно клокотал. — Что позволено Юпитеру, не позволено быку, — сказала ему девочка. Птиц напыжился и угрожающе расправил крылья. Завораживающее зрелище, но Орхидея никакого пиетета перед фениксами не испытывала: уже в следующий момент Фоукс получил ребром ладони по голове и замолк, нахохлившись. — Ну не обижайся, — снисходительно протянула Орхидея и, подхватив Фоукса под крылья, притянула к себе. Дамблдор устало потёр переносицу, приподняв пальцами очки, собрался с мыслями и прошёл к столу, наконец взглянув на подопечную. Орхидея вальяжно развалилась в кресле, закинув ноги на один подлокотник и откинувшись спиной на другой. Фоукс угнездился у неё на животе, надул грудку и подставил голову под её ладонь. Девочка гладила его по хохолку, и феникс щурился от удовольствия. — Здравствуй, Орхидея. Ты догадываешься, почему я тебя вызвал? — Дамблдор прошёл мимо неё и остановился у края стола. — Здравствуйте, профессор! Прошу, просветите меня, — улыбнулась девочка. Фоукс по-человечески раздосадовано покачал головой, прикрыв глаза крылом, будто ему было за неё стыдно. Дамблдор не знал, как трактовать поведение своего питомца. Тот оказывал Орхидее особое внимание, тянулся к ней, но при этом легко впадал в состояние бешенства, расцарапывая ей лицо и клокоча от гнева. Девочку это нисколько не смущало — с хохотом и едкими замечаниями она отвечала ему тем же. Их отношения напоминали братско-сестринские, особенно когда после хорошей драки они вот так обнимались, забыв о ссоре. Согласно исследованиям Ньюта, фениксы могли абсолютно объективно определить, хороший ли человек перед ними или плохой. И Дамблдор был бы признателен Фоуксу за более однозначное поведение, но тот не спешил помогать ему определиться с отношением к Орхидее. Да и сама девочка доставляла всё больше и больше проблем. И чем?! Тем, что творила добро! Совершенно непонятным образом. — Министерство крайне... обеспокоено, — сказал Дамблдор, вытаскивая зажатые под мышкой газеты и журналы и раскладывая их на столе. Выложенная корреспонденция напрямую касалась Орхидеи. Этим летом не было и недели, чтобы она не попала на первую полосу магловских газет. Всё, что она творила, выходило за пределы понимания обычных людей, да и, что уж там говорить, Дамблдор сам не мог сообразить, как ей удавалось то или иное волшебство... Конечно, её произвол не прошёл мимо Министерства Магии. Вот только по какой-то причине их совам не удавалось доставить письма-предупреждения Орхидее лично в руки. Как объяснил административный представитель, разражаясь руганью у Дамблдора в кабинете, совы улетали на несколько суток и возвращались совершенно выбившимися из сил с так и не доставленным письмом в лапах. Альбусу пришлось выслушать много грязи и в свой адрес. Два года назад именно он убедил совет в том, что "волдемортовым отродьям" надо дать шанс на нормальную жизнь, ведь дети не ответственны за грехи родителей. И если Дельфина действительно не совершала ничего экстраординарного, кроме единичного применения магии вне Хогвартса, то Орхидея политиков сначала тревожила, потом напрягала, а теперь и пугала. "Обеспокоено" — это самое мягкое слово, которым Дамблдор мог бы описать их реакцию. — ИМЕННО ЭТОГО МЫ ОПАСАЛИСЬ! — кричал прибывший из Министерства представитель, едва не тыча Дамблдору в лицо газетой, на главном развороте которой красовалась фотография Орхидеи. Кто-то запечатлел её магловской камерой. Она парила в нескольких футах над землёй в ореоле света. Раскинув руки в стороны, прикрыв глаза и возведя лицо к небу, Дея напоминала икону христианской религии — того бедного мальчика, которого распяли на кресте за призывы любить друг друга. Заголовок "Орхидея — обещанная Мессия?" не оставлял сомнений в том, что ей однозначно приписывают божественную роль. — Наши авроры не могут её засечь! О том, что она применяет магию при маглах, мы узнали из их же газетёнок! Она творит всё, что вздумается! И где вздумается! Нарушает наш самый главный закон! Да ещё и наши эфирные ограничения на неё не распространяются! Магловский фотоаппарат должен был выйти из строя при попытке запечатлеть источник магии, а вместо этого газетчики клепают с ней статейки чуть ли не каждый день, прикладывая к ним снимки. И знаете что, Дамблдор? ЭТО ВАША ВИНА! — Неужели появился новый злодей? — спросила Дея, так и не уделив газетам внимания. — Многовато для одного столетия, вам так не кажется, профессор? — Оно обеспокоено тобой! — воскликнул Дамблдор. — С чего бы это? Меня же все любят. Вы что, не читаете газет? Альбус вздохнул так тяжело, как никогда в своей жизни. — Неужели ты не понимаешь серьёзность своего положения? — Какую такую серьйооозность? — с сюсюкающими интонациями спросила девочка, потёршись носом о клюв Фоукса. — Дея! — воскликнул Дамблдор. — Профессор! — воскликнула Дея. Эта девчонка... — Ты демонстрируешь магию при маглах. Это прямое и неприкрытое нарушение Статута о Секретности. — Разве кто-то упоминал о магии? Все мои деяния маглы объясняют божественной природой. — А ты только рада этим пользоваться. — Мне же надо как-то зарабатывать, — Дея очаровательно улыбнулась. Детские улыбки это, несомненно, прекрасно, но раньше она не улыбалась, и потому это пугало. — Если в прошлое лето я отвечала сама за себя и спокойно бомжевала, ночуя под открытым небом и поедая насекомых, то на этих каникулах мне пришлось заботиться о своей семье. Не могла же я позволить красавице Дельфи вести такой же нездоровый образ жизни! Нам нужны были деньги на квартиру, еду, одежду... Развлечения, опять же. Вы знаете, она вся в отца — жадна до знаний, а книги — удовольствие не из дешёвых. — Почему... родители же должны?.. — Дамблдор нахмурился. Услышанное поразило его до глубины души. Он и не знал, что Орхидее приходилось жить на улице. И о Дельфи тоже не знал. — Вот в чём дело, профессор... Мой отец создал вокруг меня религию и зарабатывал на этом, обращаясь со мной не очень гуманно. Вас это нисколько не смущало, а вот меня очень даже, и я решила к нему не возвращаться. Да и он продал дом, понятия не имею, где он сейчас. Может, мёртв. Это не важно. Я не жалуюсь. Мне нравится есть насекомых. Но я это я. Могу постоять за себя и выжить в любых условиях. А вот Дельфи не может. Вы уже в курсе, что ей присылали предупреждение за использование магии? Но никто не задался вопросом, зачем ей это понадобилось. А дело вот в чём: бедняжку ненавидит опекунша и тиранит собственная мать, стоит ту ненадолго отпустить домой из Азкабана. И этим летом всё стало настолько плохо, что Дельфи была вынуждена прислать мне патронуса с просьбой о срочной помощи. Когда я появилась, она пряталась в чулане, в который с не самыми добрыми намерениями ломилась Белла. — Я этого не знал... — А я о чём! Вы ничего не знаете о чужих жизнях, профессор, но почему-то считаете, что вправе лезть в мою жизнь сейчас, когда я разобралась со своими — и не только своими — проблемами и хоть как-то устроилась. — Прошу, не надо софистики… — Дамблдор решил, что это тот случай, когда мягкость и терпение не помогут ни ему, ни ученику. Тем более, это же была Орхидея. Со всеми её знаниями, полученными от других людей, она была не совсем ребёнком, и потому профессор позволил себе быть более жёстким. — Тебя хотели не только исключить из школы, но и заключить в Азкабан! И единственная причина, по которой этого ещё не произошло, — это я. Я обещал им приструнить тебя, но ты даже не хочешь меня услышать. — О, — с просветлённым лицом вздохнула Дея. — А я думала, причина в том, что они не могут меня отследить. Всё она понимала. Альбус не мог не заметить всё усиливающегося сходства с Лилией. Не во внешности, тут с самого начала всё было очевидно, а в характере. Причём напоминала она не Лилию-ребёнка, а Лилию уже повзрослевшую, обрётшую влияние, вот только вместе с тем подвергшуюся процедуре очистки памяти. Да, он узнавал эту безуминку во взгляде, эти маниакальные интонации, эту лёгкость и пренебрежение к важным вещам, подкреплённую знанием, что ей никто не соперник... Неужели ему всё-таки придётся разобраться с Орхидеей? Но она же... Мерлин, она же лечит больных детей, а не превращает свои силы в инструмент для ублажения злодейских желаний. Но даже так, для неё всё это было игрой, а когда могущественный человек играет, все остальные проигрывают. — Орхидея, буду с тобой откровенен. Любые действия имеют последствия. Если продолжишь в том же духе... — он ткнул пальцем в газету, на развороте которой она парила в воздухе, — ...то в лице Министерства обретёшь могущественного врага. И, уверяю, тебе это не нужно. Никому не нужно, понимаешь? — если Министерство не может справиться с ней, они переключатся на более лёгкую цель, чтобы повлиять на Дею через близкого ей человека, Дамблдор прекрасно это понимал. Если и Орхидея это поймёт, то одумается. — Я очень за тебя переживаю. И не только за тебя. — Профе~ессор, — протянула Орхидея, спустив ноги с подлокотника на пол и откинувшись на спинку кресла. — Ватикан желает обличить мою связь с Дьяволом, Аль-Каида хочет стереть меня с лица Земли, ибо моё существование оскорбляет Аллаха, Пентагон пытается заполучить меня в качестве полезного материала для усиления их армии, а SCP Foundation мечтает запихать меня в коробку. И это лишь малая часть могущественных организаций, которым я мозолю глаза. Если к ним прибавится Министерство, для меня ничего не изменится. — Дея, ты не понимаешь разницу между... — Нннно... — отщёлкнула языком она, — ...всё может измениться для Министерства. Брови Дамблдора поползли вверх. — Например, я могу, как и полагается за нарушение Статута о Секретности, отчислиться из Хогвартса. И даже сдать палочку. Мне этот рудимент всё равно ни к чему. И тогда не только летом, но и весь год напролёт они не будут знать, где я и чем занимаюсь. А неопределённость та~ак пугает... — Она прижала кулачки к груди, округлила глаза и испуганным шёпотом запричитала, оглядываясь по сторонам: —"Где? Где же Орхидея? Может, она в Косом переулке? Или в Малайзии? А вдруг она прямо в Министерстве, пришла решать проблемы, которые мы ей по глупости своей создали?" Они помолчали, неотрывно глядя друг другу в глаза. Не дождавшись реакции, Орхидея снова заговорила. — И вообще, не понимаю, чего все так переполошились. Я всего лишь подкупила прессу и парочку людей, чтобы говорили, что я могу творить чудеса подобно богу. А немного иллюзий на представлении в церкви добавили убедительности. — Сердце Дамблдора пропустило удар, едва он понял, что Дея наследовала способности Лилии. — Не волнуйтесь, профессор, силы моей матери передались мне лишь в крайне ограниченном и неудобном варианте. Управлять людьми, увы, я не могу. Иначе бы я тут не сидела. Так что всё, что вы здесь читаете, простая реклама моей религии. Секты, если желаете. Чтобы я денег зарабатывала. Стойте... — Орхидея вытянула шею от удивления. — Неужели вы всерьёз думали, что я способна излечивать неизлечимое? Она рассмеялась так заразительно, что даже у раздосадованного Дамблдора губы дрогнули от невольной улыбки. Вообще-то, это имело смысл. Волшебники могли излечиваться от многих хворей, в том числе и от тех, которые не давались магловской медицине, но зелья никак не влияли на тех, в ком не было хотя бы малой толики магии. Был лишь один способ действительно всех лечить — слёзы феникса. Дамблдор с подозрением посмотрел на Фоукса, но тот как раз снова отчего-то злился и пытался вцепиться Орхидее в нос. Нет, фениксы дают свои слёзы только в крайнем случае, только своему хозяину и отнюдь не в таких количествах. Хотя недавно один мужчина здорово заработал, продавая, как он утверждал, слёзы феникса. Дамблдор хотел проверить, настоящие ли они, но их раскупали быстрее, чем он узнавал об их появлении. А потом мужчина и вовсе пропал после нашумевшего ужина. — Простите, профессор, за этот обман, но я жила такой жизнью до того, как узнала о магии, и продолжаю поддерживать этот образ, чтобы зарабатывать не только на себя, но и на свою недавно обретённую семью. Младшие сёстры — это такая ответственность, вам ли не знать... Стоит ненадолго отвлечься, и всё. Нет сестры. — Орхидея пересадила Фоукса на стол и, поднявшись из кресла, принялась потягиваться. — Знаете, я так её люблю, что сожгла бы в адском пламени любого, кто угрожал бы её безопасности. Как хорошо, что в этом мире никто не станет покушаться на жизнь маленькой девочки. Удачи, профессор. "Это предупреждение. Она разозлится, если они вмешают мисс Лестрейндж", — с неестественно ледяным спокойствием подумал Дамблдор. — Дея, мы не закончили. — Разбирайтесь там сами. А мне до этого дела нет. Орхидея покинула кабинет, оставив Дамблдора самостоятельно разбираться с головной болью. Он посмотрел на Фоукса, у которого после девичьих рук были взъерошены все перья. Птиц медитативно укладывал их, приглаживая клювом. — Может, ты мне скажешь, какой она человек? — спросил Дамблдор, положив голову на скрещённые руки. Фоукс отвлёкся от своего занятия, посмотрел на профессора и... пожал крыльями. Альбус так и вскочил, настолько человеческим был этот жест. Ньют утверждал, что фениксы крайне разумны, но до этого Фоукс никак этой самой разумности не показывал. А ведь Дея с ним как будто бы общается. Дамблдор вспомнил о парселтанге и задумался, существует ли птичий язык, который могли бы понимать отдельные люди. Посмаковав эту мысль, старик помотал головой. Чушь какая.

***

Третий год обучения давался Орхидее с трудом. Да, она и в прошлом уже знала всю программу, но сейчас дела обстояли иначе. Во-первых, у неё теперь была крыша над головой и помимо Хогвартса, так что воспринимать школу домом уже не получалось. Во-вторых, ей отчаянно хотелось находиться рядом с Томом. И в-третьих, что следовало из предыдущего пункта, она так сильно по нему скучала, что погружалась в свои мысли и начинала нервничать. И ладно бы это выражалось только в дрожании ног... Она тащила в рот пальцы и, начиная с ногтей, сгрызала их до основания, а то и больше. Всё же школу стоило посещать. И опять на это был такой же строгий список причин. Во-первых, её присутствие здесь успокаивало Министерство, что уменьшало вероятность их вмешательства в жизнь Дельфины. Она уже намекнула Дамблдору о том, что этого делать не стоит. Хотелось надеяться, что профессор сможет на них повлиять и они проявят разумность. Во-вторых, Тому требовалось личное пространство. Он и так не мог никуда выйти. Стоило хотя бы периодически избавлять его от своего общества, как бы сложно это ни давалось. Ну и, в-третьих, когда она была вдали от Тома, ей требовалось чем-то себя занимать, иначе она сходила с ума. Только одной школы для этого не хватало. Сначала Орхидея по велению сердца увеличила объёмы причиняемого людям добра. Она начала обрабатывать до десяти клиник в сутки! Пара тысяч детей выздоравливали еженощно! Казалось бы, это и есть абсолютное добро, но... Проблемы начались на управленческом уровне. Орхидея намеревалась "зачищать" целые территории от больных детей: максимально оздоровить детей сначала в одном городе, затем в близлежащих городах, а после и в других странах. Её лечебная миссия должна была постепенно расползаться по всему миру. Завороженная прекрасной картиной будущего, где дети не болеют и не умирают, она расстаралась наславу, работая ночами напролёт, пока Том спал. Вскоре заполненность больниц Лондона действительно уменьшилась в разы. Дети не задерживались там надолго, и со временем всё меньшее их количество стало нуждаться в медицинской помощи. Орхидея со своей благотворительностью стала фактором уменьшения спроса на услуги здравоохранения, а, значит, медицинских работников в прежнем количестве больше не требовалось. Руководство госпиталей инициировало процесс оптимизации. Орхидея упустила этот момент, потому что считывала память только дежурных врачей, медсестёр и пациентов. Администраторов, бухгалтеров, рекрутеров и руководителей по ночам в больницах не наблюдалось, потому их планов она не знала. Начался кризис. Без работы оказалось множество людей. Людей, которые потратили годы на то, чтобы стать хорошими специалистами в одной из сложнейших областей. Людей, которые отлично справлялись со своей работой, пока не пришла Орхидея, которая справлялась с ней лучше. Рынок труда оказался перенасыщен квалифицированным медперсоналом, что, в свою очередь, привело к понижению зарплат и ухудшению качества медицинских услуг. Зачем было что-то делать, если в любой момент может прилететь Орхидея и без усилий вылечить любую болячку? Это уже начало приводить к преждевременной гибели детей. Орхидее пришлось приложить неимоверные усилия, чтобы это прекратить. Она запугивала, шантажировала и угрожала всем, кто имел рычаги влияния, чтобы приняли всех уволенных сотрудников обратно. Это в свою очередь привело к нехватке финансирования, ведь зарплата работников формировалась на основе оплаты лечения напрямую родителями больных или страховыми компаниями, из-за чего зарплаты понизились ещё больше, что вызвало массовые недовольства. Орхидея чувствовала себя той мультяшкой, которая, находясь в подводной лодке, заткнула пальцем одну течь и тем самым открыла другую, а повторив это ещё несколько раз, обнаружила себя растянувшейся поперёк и затыкающей дырки всеми частями своего маленького тела. Вот только появление новых течей это не останавливало. Помимо проблем с финансированием возникла и другая. Отдельные люди стали отслеживать её перемещения и анализировать их, а результаты анализа продавать за большие деньги родителям, желающим своим чадам всего лучшего. В итоге в клиники поступали дети, которых там не должно было быть. И ладно бы это были дети со сколиозом или кривыми зубами, так ведь некоторые пытались вылечить в своих детях гомосексуализм или нежелание учиться математике! Одна девочка и вовсе попала на больничную койку, потому что была левшой. Орхидея знала, что такова человеческая природа, и теперь не понимала, на что она вообще надеялась. Газеты пока что не спешили поливать её грязью, у них с новой богиней было что-то вроде конфетно-букетного периода. В статьях они пели Орхидее дифирамбы, игнорируя негативные последствия её влияния, и лишь отдельные люди выпускали брошурки с критикой. Критика эта, впрочем, не поддавалась никакой критике. Не замечая реальных проблем, авторы выдумывали какой-то бред. Что она инопланетянка с Нибиру, под видом излечения от болезней отравляющая будущее человечества, чтобы освободить планету для вторженцев. Или что её существование — происки массонов. В чём именно заключались эти происки, не знали даже массоны, которым Орхидея как раз таки встала костью в горле. В общем, чтобы не допустить усугубления кризиса и пресечь неадекватное поведение родителей, Орхидея сократила количество посещаемых больниц до одной за ночь и стала выбирать их равномерно по миру, возникая то в Европе, то в Азии, то в Африке, то в Америке, отдавая предпочтение районам, где и без её вмешательства наблюдалась нехватка врачей и лекарств. Сменила тактику. Она сделала своё влияние незаметным, чтобы потоки больных детей и больших денег оставались постоянными. Такой бред, но она пока не знала, как наилучшим образом избежать негативных последствий массового оздоровления. Каждое положительное её влияние оборачивалось двумя отрицательными. Ясно было, что ей нужно лучше обдумывать свои действия. Сделать мир лучше нахрапом не получилось. Даже думать, что получится, было наивно. И как ей поступить теперь? Оставить всё как есть? Ну и какой тогда смысл в её существовании? Нет, смысл, конечно, был, и звали его Том, но ведь создание вроде неё имело гораздо-гораздо больший потенциал. Она должна была хотя бы попробовать реализовать себя в той роли, которую ей предполагала мать. От того, насколько она ограничена, у Орхидеи холодело на душе. Когда-то, будучи рабыней Ричарда, она воображала, что, обретя свободу, сможет вершить великие дела. Вот только она не думала, что великие дела обязательно будут сопровождаться столь великими проблемами. У Орхидеи были грандиозные планы на коррупционеров, наркодилеров, продажных полицейских и судей, на женский траффикинг и проблему рабства, на педофилов, воров и убийц, и на тех, кто агитирует людей на аморальные вещи, прикрываясь религией. Все эти планы разбивались о реальность. Что бы она ни делала, ситуация всегда выворачивалась и становилась хуже. Она делала однозначно хорошее дело и получила однозначно хреновый результат. Чего ей не хватало? Что ж, на это было легко ответить. Ей не хватало всего двух вещей. Первой была единовременность. Знай она помыслы всех людей разом, она могла бы отслеживать любые изменения в мироустройстве и вовремя на них реагировать, не доводя ситуацию до кризиса. А второй недостающей вещью был контроль. Даже если она будет знать о происходящем и понимать, как исправить любые нежелательные особенности реального мира, у неё всё ещё две руки, две ноги, одна голова и всего двадцать четыре часа в сутках. По сути, её могущества хватало лишь на то, чтобы обеспечить безопасность и комфорт только своей семье. Что-то большее требовало от неё невероятных энергозатрат. И, пусть она не уставала и не нуждалась во сне, она всё ещё не могла быть в нескольких местах одновременно. А количество этих мест вряд ли можно было сосчитать, ведь статус Бога предполагал, что быть она должна везде. Ресурсов её мозга хватало на получение и обработку безграничного количества информации, но какое это имело значение, если поток входящей информации и её физические возможности были ограничены? Возможно, было бы легче, умей она пользоваться Империусом, который был для нее как для феникса под запретом. Или обладай она способностями матери... Впрочем, те тоже имели ограниченный радиус действия, судя по воспоминаниям Тома. Триста метров? Нет, тогда у Лилии явно было очень мало магии, раз при её применении организм сразу начинал кровоточить. Скорее всего в какой-то момент времени Лилия нашла способ увеличить свой запас магии, а вместе с тем должен был увеличиться и радиус действия её сил. Тем не менее он всё ещё был ограничен и вряд ли смог бы покрыть всю планету. Пусть Лилия и была экстраординарной волшебницей, она всё же оставалась простым человеком. Орхидея начинала подозревать, что ей тоже до Бога далеко. Нет, конечно, она не сдалась с первой же неудачей. Увы, из-за того, что она прекратила активно оздоравливать детей в Лондоне, люди ожидаемо почувствовали себя преданными и вместо дифирамбов в адрес Деи полились помои. Только её это мало волновало. Именно беспокойство о мнении других людей, об отсутствии одобрения с их стороны могло довести человека с благими намерениями до тирании. В конце концов, в основе практически любого тоталитарного режима изначально лежит идея о правильном и безопасном обществе. Но общество состоит из людей, а люди — разные. Пока одни просто страдают, потому что не подходят новому мироустройству, не сочетаются с ним ни идейно, ни чувственно, другие находят лазейки для совершения выгодных им преступлений. И в попытке защитить тот идеальный мир, в который они верят, правители начинают активно закручивать гайки. Любыми методами. Ведь цель того стоит. Впрочем, даже не заботясь о чужом мнении, Орхидея вскоре и сама дошла до тирании. Это случилось из-за очередного провала. Уменьшив свою лечебную помощь, она решила поэкспериментировать с другими видами помощи. И начала она с траффикинга людей. Очевидно, тот факт, что люди, которые берут других людей в рабство, отвратительны. В отличие от медицинских работников эти уроды не делали ничего социально значимого. Таких было совсем не жалко лишить дохода. Орхидея начала с небольшого городка, в котором процветала проституция. Для начала она просто освободила женщин, которые без их на то согласия были вовлечены в проституцию, и распределила их в центры помощи, которым доверяла. Причастных же к их заключению людей она сдала правоохранительным органам, предоставив доказательства их вины. Уже через несколько дней они освободились благодаря связям и деньгам. Многие из тех женщин, которых она спасла, нашли на местах других сутенёров и вернулись в профессию, потому что давно забыли, как жить иначе, и новая обстановка их пугала. Нехватка же проституток в том городе спровоцировала учащение случаев похищения людей, ведь без них поток денег иссяк. Тогда Орхидея решила избавиться от тех, кто этим "бизнесом" заправлял. Их исчезновение не прошло незамеченным. Началось деление территории. Мелкие сошки, почуяв исчезновение крупных игроков, начали бороться друг с другом, что привело к ещё большему усугублению ситуации. Город стал ещё более криминальным. Женщины боялись ходить по улицам уже не только вечером и ночью, но и при свете дня. И тогда, отчаявшись, Дея просто сожгла их всех. Всех до единого. Эксплуатируешь людей, обрекая их терпеть изнасилования за деньги? Прощай, твоё существование не устраивает Бога. Видимо, в ней всё-таки было достаточно любви, ха. Конечно, у многих из них были семьи, которые, не обнаружив папаши хоть в каком-либо виде, испытали самые ужасные страдания, ведь терять любимого человека тяжело, даже если он был последней сволочью. Зато преступность в городе резко снизилась. Теперь там остались только убийства, коррупция и наркоторговля. Что ж, до тирании она дошла всего после двух неудач. Потрясающе. Можно было себе поаплодировать. Стоя над кучкой пепла, оставшегося от последнего казнённого ею человека, ответственного за проституцию в этом маленьком городишке, она окунула палец в то, что от него осталось, и хотела было нарисовать на стене Чёрное Око, чтобы обозначить свою причастность к произошедшему. Но остановилась. Если люди узнают, что она начала казнить, их накроет массовая паника. Орхидее было плевать, что о ней подумают. Пусть хоть Антихристом нарекут. Ей до лампочки. Стоило признать, что её помощь носила не альтруистический, а скорее проектный характер, особенно теперь, когда она окончательно определилась со своим предназначением. Что действительно её волновало, так это последствия. На выступлении в церкви она уже намекнула, что имеет возможность расправиться с "грешниками". Но это было так, между делом, чтобы этот факт остался где-то на границе сознания, но не вызывал перманентного страха. Если же люди поймут, что Орхидея не только обладает силой, но и активно её применяет для реализации своего видения, они начнут бояться, а перманентный страх приводит к крайне плачевным последствиям. Депрессия, апатия, суицид с одной стороны и агрессия с другой. Орхидея обтёрла палец об одежду, всё же решив остаться инкогнито для сохранения хрупкого равновесия в людских умах. Заставив исчезнуть даже пепел, она не оставила ни намёка на то, что же на самом деле произошло со всеми теми преступниками. В следующий раз она решила не вмешиваться в дела напрямую, а оказать содействие уже сложившейся системе. Она начала посылать письма в полицейские участки, где рассказывала о допущенных ошибках, о не найденных уликах, о реально причастных к делу людях. К сожалению, достаточно быстро об этом прознали. Заинтересованные лица стали подделывать её записки, что привело к большим проблемам при расследованиях. Пришлось прекратить и это. Ни одна открытая система не способна работать как задумано. В ней всегда будут присутствовать лазейки, которыми будет не прочь воспользоваться практически любой человек, даже не всегда имея на это злые намерения. Чаще просто из удобства. Обманывать — удобно. Использовать других людей — удобно. Нагибать систему — удобно. Это зачастую даёт больше плюшек, чем честность и доброта. Увы-увы. Исправить это можно было, лишь полностью модернизировав общество. Сделать так, чтобы выгодным стало иное поведение. Орхидея наивно полагала, что обещание в виде возвращения молодости мотивирует людей на изменения. Но нет. Впрочем, в одном она всё-таки преуспела — Фредерик Ланс, которого она омолодила в церкви. Заполучив ещё одну жизнь, он посидел несколько дней дома, размышляя о случившемся, а потом продолжил делать то, что делал, только без кучи мешающих этому болячек. Ещё и за Дельфи присмотрел на каникулах. Отличный парень. Хоть в чем-то она не ошиблась. Стоило признать, пусть она и была единственным человеком, обладающим способностями, приравнивающими её к Богу, Богом это её не делало. Точнее... да, она могла бы стать тем жестоким богом, который просто убивает всех, кто вредит её замыслу, но она не хотела им быть. Ведь это бы сильно пугало и нервировало тех, кто жил по совести. Ей нужно было придумать, как изменить мир без кризисов. Но по всему выходило, что без материнских способностей и возможности распространить своё влияние разом на весь мир это было невозможно, и до тех пор, пока она не придумает, как же воплотить это в жизнь, лучше вообще ничего не делать. Наверное, череда неудач в достижении высшего блага могла бы повергнуть её в глубочайшую депрессию, но всё переставало иметь значение, когда она возвращалась домой и обнимала своего человечка. Иронично, но в мире не было ни одного человека, который понял бы её лучше, чем Том. Если для Орхидеи высшей силой, с которой ей не удавалось совладать, была система, в которой привыкло жить общество, то для Тома такой высшей силой являлась сама Орхидея. Как бы он ни старался, ему не удавалось её одолеть. Сначала он вёл себя спокойно, пытаясь оценить обстановку, и не провоцировал её. Очень умно. Потом попытался обхитрить. Притворялся, что влюбился в неё. Хотел охмурить. Ей очень хотелось поддаться этому, но она знала, что это будет неправильно. Она подыгрывала до тех пор, пока все не зашло слишком далеко — он попытался её поцеловать. Орхидея лежала тогда под ним, ощущая его руку на своей талии, глядя в его полные решимости глаза, и думала, продолжать ли подыгрывать или нет. Так хотелось поддаться этому его глупому плану с соблазнением, впиться в его губы, проникнуть как можно глубже, полностью сожрать его, навсегда с ним слившись. Но она взяла себя в руки, ведь это был идеальный момент, чтобы пошатнуть его уверенность в себе. Она уже продемонстрировала ему способность перемещаться на невообразимые расстояния. Показала, насколько велик этот мир, насколько он больше Тома, и после его попытки пойти на сближение высмеяла и лишила того, что он любил едва ли не больше, чем свою силу, — знаний. К тому моменту Том изучил уже достаточно, чтобы сдать экзамены третьего курса физического, инженерного или химического факультетов. С лёгкостью. Ещё немного, и он бы начал поглощать знания магистров. Орхидея бы удивилась тому, как хорошо магловские науки укладывались у Тома в головушке, но она уже видела, на что способна Дельфи. Если бы не наложенное мамой ограничение на использование магами техники, и Том, и его дочь смогли бы построить карьеру в магловской науке. Но увы. К сожалению, в привычном Тому мире ему теперь тоже не было места. И Дамблдор, и Гарри знали, как выглядит юный Волдеморт, и потому Тому здесь не было бы жизни. Орхидея думала о том, чтобы перевезти его в Америку или даже Австралию после перевоспитания, чтобы там он мог начать новую жизнь без оглядки на грехи прошлого себя. Но, чтобы это произошло, нужно было добиться от него изменений. Именно в тот день, когда Том с Луны увидел, насколько велик мир, и осознал, насколько мал он сам, Орхидея перешла от прелюдии к активным действиям. Если до этого она обеспечивала Тому весь возможный в данной ситуации комфорт, давая ему иллюзорную надежду на побег, то теперь она её растоптала. Лучшего момента было и не придумать. В этом и был весь смысл. Чувство собственного превосходства было основой личности Тома. Лишившись этого чувства, он переживёт катарсис, после которого будет возможно взрастить в нём новую личность, менее склонную ко всяким захватываниям стран и убиениям младенцев. Всё, что ей было нужно — это продолжать вести себя как психопат. Это ей давалось пугающе легко. После произошедшего у Тома началась стадия депрессии. Хотя глупо было думать, что всё пройдёт гладко. Совершенно неожиданно он обнаружил у себя в рукаве туз и не преминул им воспользоваться. Получив в своё распоряжение добровольно отданные ею волосы, он хотел подчинить Орхидею магией вуду, но увы-увы. Фениксы не поддаются никаким внушениям. И тогда у Тома началась настоящая стадия гнева. Орхидея давала ему излиться чувствами, спокойно слушая, как он ненавидит и презирает её. — Ты сволочь. Да. — Выродок. Да. — Дрянь. Да. — Отброс. Да. — Человеческий мусор, который не должен был появляться на свет. Да. — Мразь. Да. — Самая распоследняя скотина. Да. Согласна на все сто процентов. Ничто из того, что говорил про неё Том, Орхидею не трогало. Она с таким спокойствием cносила все оскорбления, что даже стала гордиться своей выдержкой. Но потом она сорвалась. Том долго колол оскорблениями её саму, но это не работало, и потому он решил перейти на её мать. Вот тут она и вызверилась. Это был кошмар. Она как будто бы отключилась на несколько секунд, а когда включилась, у Тома уже было выжжено полголовы. Она, конечно, излечила его. Вернула всё как было. Стало даже лучше — исчез маленький шрамик под подбородком, полученный в детстве. Но влияние на психику нельзя было стереть так же просто. Точнее... Она могла бы стереть этот эпизод из памяти Тома… но не стала. Даже после почти года стагнации он оставался собой, пусть и приобрёл апатичные черты. Зато теперь всё стало иначе. Том наконец-то чётко и однозначно осознал то, что она давно хотела до него донести: кем бы он ни был, есть сила, с которой не справиться даже ему. Орхидея потом долго думала, почему она разозлилась. Почему у неё вообще были к матери какие-то чувства. В своё время Дельфи, узнав её историю, решила, что Лилия — ужаснейший человек. Разумом Дея могла с ней согласиться. В конце концов Лилия сознательно убила свою родную дочь, чтобы вложить в освобождённое тело огонь, сочетание с которым превратило Орхидею в подобие Бога. Но эмоционально Дею эта особенность собственной биографии нисколько не травмировала. С тех пор, как она обрела все свои силы и нашла дневник Тома с крестражем, её перестали волновать даже сентиментальные фантазии о том, что мамочка бы о ней позаботилась лучше Ричарда, будь она жива. Так почему же она так разозлилась, когда Том оскорбил достоинство Лилии? Потому что папочка ругал мамочку? Нет. С этой своей любовью к Тому она не воспринимала его отцом, лишь мысленно напоминая себе о том, что формально он очень даже может им быть. Прошлые его отношения с Лилией если и заботили её, то только в связи с желанием узнать, приходятся ли они с Томом друг другу роднёй или нет. Она даже пыталась провести ДНК-тест, который изобрели совсем недавно, но с её кровью сделать этого не получилось. Вне тела та быстро засыхала, а если и удавалось успеть проверить её под микроскопом в жидком состоянии, то никаких достоверных результатов получить не удавалось. Клетки её организма двигались слишком быстро, выделяя гораздо больше энергии, чем следовало бы. Если же дело было не в дочерних чувствах, то в чём? Не сразу, но она нашла ответ. Лилия могла бы стать решением её проблемы. Если бы её воздействие на волю удалось бы распространить на всю планету, то было бы проще затыкать дыры, не допускать кризисов, которые в норме всегда сопровождают любые изменения, и нивелировать любые негативные последствия улучшения общества одним простым проявлением воли... Но Лилия умерла, оставив дочь самой разбираться со своими силами, с Томом и целым миром. Мама не учла, что она сама тоже могла бы стать важной составляющей будущих изменений. Потому Орхидея и злилась на себя. Она не видела никакого иного решения вставших перед ней проблем. Материнские силы помогли бы сделать всё как следует, без лишних жертв. А Орхидея, какой бы сильной она ни была, чувствовала себя совершенно беспомощной без мамочки, потому и злилась. На себя. И Том, ищущий, как бы побольнее её ткнуть, случайно задел триггер, о существовании которого не подозревала даже сама Орхидея. После произошедшего Дея не могла не изменить своего поведения. Теперь она и сама себя опасалась. Фоукс никогда не делал с Дамблдором ничего подобного, хотя и излагал желание быть жёстче. У него был естественный стопор. Он не мог причинить своему подопечному какого-либо вреда. Орхидея же могла. Это было не первым фениксовым ограничением, которое исчезло из-за её человеческой части. Она была в ужасе от себя и потому стала держаться от Тома подальше, давая ему время оправиться от шока. Впервые за всё время её начала грызть совесть. Не та, которую собой олицетворяла Мишель, осуждающая её буквально за всё каждую секунду, а самая настоящая, та, которая исходила изнутри и не давала уснуть. К тому времени Орхидея уже перестала вмешиваться в дела мира, потому приходилось занимать себя чем-то менее глобальным. *** — Дея, я… прости, что всё это время так себя вёл, а ты… несмотря на это ты продолжаешь быть мне хорошим другом… — смущённо мямлил Гарри. Орхидея уже раз с этим сталкивалась. Гарри сначала обижался на неё за её отсутствие в ответственные моменты, а потом, когда она вновь приходила ему на помощь, таял и распинался о том, какой она, оказывается, хороший друг. В этот раз мальчик был ей обязан за воссоединение со своим отцом, пусть и крёстным. Оказалось, что пёс, который донимал его на протяжении всего третьего курса, на самом деле является Сириусом Блэком, лучшим другом отца Гарри, Джеймса Поттера. Причём не один он скрывался в Хогвартсе под личиной животного. Оказалось, что всё это время, все три года их обучения в Гриффиндорской башне скрывался Питер Петтигрю, притворявшийся крысой Рона Уизли. Выяснив это, Орхидея какое-то время пребывала в абсолютнейшем раздрае. Она и так знала, что у неё не хватает материнского типа способностей, чтобы стать полноценным Богом, но осознавать, что и её собственные способности имеют дополнительные ограничения, было тяжело. Она не могла считывать воспоминания анимагов, когда те пребывали в своей звериной форме. Сириус долгие годы просидел в Азкабане по обвинению в содействии Волдеморту. Считалось, что он выдал Тёмному Лорду местоположение Поттеров и убил своего друга — Питера — за то, что тот пытался их спасти. Реальность же разительно отличалась. Тем, кто помог Волдеморту найти Поттеров, был именно Питер, но его повелитель погиб и, опасаясь того, что столь крысиный поступок навлечёт на него общественный гнев, Питер отгрыз у себя два пальца, чтобы сымитировать собственную насильственную смерть, и продолжил жить как крыса. Это была вполне сытая жизнь домашнего любимца семьи Уизли, но всё пошло наперекосяк, когда Сириусу удалось сбежать из Азкабана. Бедолага, чей разум расшатало долгое соседство с дементорами, очень бестолково проявлял свою любовь к Гарри и ещё более бестолково пытался изобличить Питера. Признание Питера живым должно было доказать невиновность Сириуса как минимум по одному из заведённых на него дел. К сожалению, в самый последний момент Петтигрю удалось скрыться, и этим он вынуждал Сириуса вновь пуститься в бега. Тогда-то Орхидея и вмешалась. Поймать Питера ей не удалось, обнаружить его по воспоминаниям в форме крысы не представлялось возможным, тем не менее у неё оставался туз в рукаве в виде обрубленных материнских способностей. Начав петь и не прекращая этого ни на секунду, чтобы продемонстрировать иллюзию, Орхидея вывернула ситуацию так, будто бы она сумела поймать Петтигрю и привести его прямо аврорам в руки. Они забрали Петтигрю, даже не подозревая, что уводят с собой не мужчину средних лет, а четырнадцатилетнюю девушку, дурящую им головы во имя всеобщего блага. Под личиной Питера она призналась в том, что тот пособничал Лорду, предал Поттеров и подставил Сириуса Блэка. Убедившись, что Сириуса теперь никто не тронет, Орхидея сделала аврорам ручкой и вернулась в Хогвартс, где её и поджидал благодарный Гарри. Орхидея смотрела на него, понимая, что сам по себе он никогда не был ей нужен, и понимала, что эти его метания в отношении неё были весьма некстати. Он то дулся на Орхидею, считая, что она предала их дружбу, то был ей безмерно благодарен за очередное спасение и считал их друзьями навек. Пора было разорвать этот порочный круг. — Я тебе не друг, Гарри, — ответила Орхидея, чем изрядно его удивила. — Я сделала это не во имя нашей дружбы, нет. О какой дружбе может идти речь, если ты отворачиваешься от меня каждый раз, когда считаешь, что я уделяю твоей жизни недостаточно времени, а меня в тебе интересует лишь одна маленькая частичка? Нет, Гарри. Я сделала это, просто потому что мне нужно было сделать что-то доброе. То, что это «доброе» было связано с тобой, лишь совпадение. В тот момент их отношения были окончательно разорваны. Дельфи очень этому огорчилась, ведь она любила их обоих, но она понимала, что её сестра давно переросла и её, и уж тем более Гарри. Ей оставалось начать общаться с ними по-отдельности.

***

Потом у Орхидеи не осталось ничего, что могло бы её отвлечь от зудящего чувства неполноценности. В мироустройство она больше не лезла, в Хогвартсе воцарилась идиллия, а её любимый подопечный пребывал в ужасе от её поступка, потому Дея не смела его тревожить, пока случившееся не уложится у него в голове. Обняв колени, она сидела во тьме комнаты, где хранила «ненужные» части — скелет василиска и килограммы своих волос. Орхидее казалось, что всё, за что бы она ни взялась, обречено на провал. Пусть фениксам и достаточно было просто оставаться подле своих подопечных до последнего, у неё была ещё и человеческая часть, которая отчаянно нуждалась в смысле жизни, но, увы, именно он недавно исчез. Она себя переоценила. Как бы Орхидее ни хотелось, но на то, чтобы справиться со всем миром, её не хватало. Так что… как и Том, она начала погружаться в депрессивное состояние, вызванное ощущением абсолютной беспомощности перед внешним миром. Из омута безысходности её внезапно вытащило странное чувство, будто она немного разрослась в размерах. Чем дольше она сидела в комнате, тем больше становилось это ощущение. Казалось, у неё появились дополнительные конечности, тысячи или даже миллионы маленьких отростков, растянувшихся по всей комнате. Орхидея наконец отняла голову от коленей и погрузила руки в раскиданные вокруг волосы. Соприкосновение воспринималось как-то иначе. Она не только ощущала ладонями волосы, но и волосами — ладони. Некогда отрезанные пряди будто превратились в дополнительные конечности, слабочувствительные, но многочисленные. Орхидея никогда не пребывала в этой комнате достаточно долго, чтобы почувствовать этот эффект. Не удивительно, что ей было намного уютнее в одежде, сотканной из своих волос, чем в самых качественных шелках, ведь её рубаха и штаны всегда ощущались как вторая кожа. Волосы всегда были частью неё самой, потому не поддавались уничтожению, а она всё это время так бездарно упускала это из виду, удовлетворившись созданием всего лишь какого-то водопровода и хранением за семью замками. В голове мгновенно начал рождаться замысел, реализация которого могла бы решить хотя бы одну из её проблем. Орхидея выудила из кучи волос две отдельные серебристые нити, защипнула их концы между подушечками пальцев и подала на них маленький огонёк, совсем короткий, но мощный импульс. В абсолютной темноте она не могла ничего разглядеть глазами, но новое открывшееся ей кинетическое чувство подсказывало — две нити соединились в одну. Конец за концом, и вот уже у неё в руках была нить длиной в десяток километров. Орхидея перенеслась в небольшой городок, где в тот момент царила ночь. Она закрепила один конец серебряной нити на дереве и протянула его над крышами домов. Второй конец нити она плотно завязала вокруг своей шеи так, что тонкое колечко впивалось в кожу до крови. Убедившись, что волос натянут до предела, Орхидея запела. Вибрации, рождаемые её гортанью, проходили по нити до самого дерева, распространяя звук намного дальше её естественного радиуса слышимости. Как девушка и надеялась, волос расширял её присутствие, и потому, когда вибрации достигали людских ушей, она видела их воспоминания. Орхидея пела не очень громко, совсем не так, как на стадионе, тем не менее каждый проживающий на этой улице был считан. Проблема единовременности теперь упиралась лишь в количество материала: чтобы растянуть волосы по всей планете, этих самых волос нужно было столько, что проще было измерять их суммарную длину в световых годах, а не километрах. Тут ей повезло, ведь этот ресурс постоянно восполнялся. Убедившись в работоспособности плана, Орхидея вернулась в свою тёмную комнату и продолжила соединять волоски друг с другом, накручивая готовую длинную нить на ладони и запястья, чтобы та не запуталась. Днём Дея отсиживалась на безынтересных ей уроках, а всё остальное время пряла нить. Так продолжалось, пока в её дверь не постучал Том. После произошедшего он начал заикаться и, конечно же, возненавидел Дею пуще прежнего. Честно говоря, для неё стало облегчением узнать, что он разгадал её суть. Том понял, что она феникс, раньше кого бы то ни было ещё. Теперь об этом знали трое: Фоукс, Дельфи и Том. Семья. Депрессия Тома стала настолько сильной, что уже возымела неконтролируемые проявления — юноша начал заикаться. Том хотел заставить её вылечить его, но пришлось ему отказать. Эту болезнь он должен был проработать сам, добравшись до самого дна, оттолкнувшись от него и найдя для себя новый путь к поверхности. После этого он попытался убить её ещё два раза. В первый раз она прибегнула к иллюзии, потому как не знала точно, как на неё подействует Авада Кедавра. Вряд ли бы она в самом деле умерла, но оставлять Тома одного надолго сейчас, когда он не имеет свободы передвижения, совсем не хотелось. Фоукс после возрождения из пепла ещё долго не помнил себя. Во второй же раз он убивал её без магии. Душил. Было забавно ощущать, как её внутренний огонь медленно угасал на протяжении многих часов, пока пальцы Тома смыкались на её шее, но ещё прекраснее было ощущение наполняемости жизнью, когда он их убрал. Если в первый раз он попытался её убить импульсивно, желая компенсировать весь тот ужас, испытанный им, когда она прижала его к полу и жгла на живую, то в следующий всё оказалось гораздо более серьёзно. В этот раз он не действовал по наитию. Том хорошо всё взвесил, Том чётко знал, что после её смерти у него не останется никакой возможности выбраться из апартаментов, которые служили ему пленом уже почти год. Он морально был готов к медленной смерти от голода с трупом под боком. Такая перспектива казалась ему более радужной, чем продолжать быть несвободным ничтожеством. Для человека, который не раз дробил свою душу лишь затем, чтобы достичь бессмертия, это был очень большой шаг — шаг через себя. Он готов был поступиться смыслом своей жизни и умереть, только бы освободиться от Орхидеи и забрать её жизнь, прежде чем уйти самому. Она не могла упустить такой момент, чтобы забить последний гвоздь в гроб его старой личности. Отпустив совершенно повседневный комментарий по поводу своего удушения и поведав презабавнейшую историю про убитого ею Фоукса, надававшего ей после этого по башке, Орхидея продолжила вести себя, как последний психопат. Она обняла бедного Тома, бьющегося в слезливой истерике, и спела ему на ухо песню, смысл которой заключался в том, что ей доставляет удовольствие его негативное к ней отношение. На следующий день она оставила его одного, желая дать Тому возможность всё хорошенько переварить. Она не могла дождаться, как выведет его наружу, когда он окончательно смирится со своей малостью. Дея представляла, как они отправятся в тёплые края погреться на солнышке. Том же был совсем как змея, льнул ко всему тёплому, но ему не нравилось, что во сне он льнёт к Орхидее, так что ему наверняка понравится в одиночестве лежать на песочке, напитываясь солнцем, особенно после этого мучительно долгого года.

***

Когда наступила очередь Орхидеи сдавать экзамен, Макгонагал уже была морально готова к тому, что девочка снова выкинет какой-то экстравагантный фокус, уж очень той нравилось бравировать своими обширными познаниями, да ещё и в язвительной форме. Но прошло пять минут с начала её ответа, а ничего экстраординарного не происходило. Орхидея спокойно излагала теоретический материал, касающийся поставленного перед ней вопроса, и уже готова была продемонстрировать свои познания и на практике, как вдруг замерла. У Макгонагал не было сомнений, что девочка перед ней пришла в неописуемый ужас. Её зрачки сильно расширились, оставив от радужки лишь едва различимое серое колечко, а с лица схлынули все краски. Минерва хотела было спросить, в чём дело, но внезапно перед ней вспыхнуло Адское пламя, которое уже через секунду не оставило от Орхидеи ни следа. Женщина вскочила, вытащив палочку, но ещё не вполне понимала, что ей делать, ведь дети обычно сгорали не взаправду, а со стыда. Большинство учеников тоже встрепенулось, но Гарри Поттер, Невилл Лонгботтом и Дельфина Лестрейндж оставались невозмутимы. — Всё в порядке, профессор, — спокойно заверила её мисс Лестрейндж. — Она часто так делает, если ей надо отлучиться. — Часто?.. — переспросила профессор. — Да. Знаете, это лучше камина или аппарации. — Вот как… — задумчиво пробормотала Макгонагал и, никак не прокомментировав свой уход ученикам, ожидавшим своей очереди сдавать экзамен, покинула класс.

***

Дамблдор перепугался, когда в его кабинет залетела профессор, которая должна была освободиться только через пару часов. — Что случилось, Минни? — спросил он, пока ещё пребывая в благодушном настроении. — Орхидея Амброуз перемещается с помощью Адского пламени, — со сталью в голосе поведала Минерва. — Не мне вам говорить, что это значит. Они оба повернули головы на мирно спящего Фоукса. Теперь многое прояснилось.

***

В холодный безмятежный сон юноши проникли язычки тёплого ласкового пламени, отогревая его от не успевшего как следует схватиться хрупкого слоя льда. Вслед за пламенем до него добрался и вой сирены, оповещающий о надвигающейся бомбардировке. Давно их не было, он уже успел и забыть о войне… Вскоре до него дошло, что война закончилась задолго до его перерождения, и никаких бомбардировок, а, следовательно, и громогласных сигналов о них быть не могло. Юноша открыл глаза. Обнимающий его огонь превратился в девушку, с ног до головы испачканную в крови. Сидя у юноши на бёдрах, она обнимала его за плечи и талию, крепко прижимая к себе, и выла прямо ему в ухо. — Прости меня, Том, — различал он в её подвываниях. — Я люблю тебя. Я не хотела. Пожалуйста, не умирай. Он ощущал горячие поцелуи, которыми девушка неуклюже усыпала его шею между словами. Вялотекущие мысли юноши постепенно начали давать ему подсказки о происходящем. Он вспомнил, что девушку зовут Орхидея, и что она его бесит. Вспомнил, что пытался несколько раз подчинить или убить её, но провалился, и потому решил убить себя. Он был уверен, что у него получилось. В конце концов, он сердце себе проколол и оставил рану открытой, когда Дея пообещала оставить его на несколько дней, и, значит, не смогла бы вовремя его вылечить. Тогда почему он дышит, почему он слышит, почему он видит тот самый нож, которым пронзил себя? Орхидея не дала ему одержать верх даже в самоубийстве. Что ж, тому, что она ещё и людей воскрешать способна, он уже даже не удивился. Гораздо больше его поразило собственное равнодушие. Очнувшись на её руках после того, как уже добровольно сдался в руки другой неприятной особе — Смерти, — он не почувствовал ни злости, ни горечи. Нет. Внутри него ничего больше не осталось. Уголки его губ слегка дрогнули, намекнув на блаженную улыбку. Не дав сходящей от горя с ума Орхидее знать, что он пришёл в себя, юноша закрыл глаза, чтобы снова заснуть. Может, его оболочка и вернулась к жизни, но тот, кого звали Томом и кто назывался Лордом Волдемортом, был уже мёртв.