Любовь во время зимы

Woke up with soap in my groin

Because a nurse cleaned my loins.

I was high and she was Venus.

We were married two days after Christmas.

© Henrik Widegren — Text Message From the ER

I'll sell my rod, I'll sell my reel,

I'll sell my only spinning wheel

To buy my love a sword of steel.

© Celtic Woman — Siúil A Rúin

      Он очнулся от того, что кто-то потряс его за плечо, и ещё с полминуты никак не мог уложить в сонной голове свои ощущения. Было очень странно, тяжеловато как-то, словно бы он лежал… — с усилием приподнял веки — в теплой ванне.       Неожиданный поворот событий.       Повернув голову, Зеллос уткнулся взглядом в пыльно-розовое пятно юбки.       — О, очнулся, голубчик! — жизнерадостно ударило по ушам. Голос был незнакомым. Почему-то кольнуло удивлением, словно он ждал… чего-то другого.       Взгляд выше — лоскутная душегрейка, тяжелая фигура с мощным разворотом плеч, тяжелое округлое лицо. Не Филия. Однозначно.       «Однозначно» осуждающе сложило на груди массивные руки.       — Не такую сиделку ты ждал, да? Ты свою жену перепугал до смерти, она тебя даже видеть не хочет. Мама в детстве не учила по погоде одеваться?       Не учила. Но интереснее другое…       — Жену? — повторил он слабым голосом.       — Ладно, полежи ещё с полчасика, и можешь вылезать, — чему-то своему кивнула женщина. — Меня, кстати, тетушка Грация зовут. Без меня не геройствуй тут, я приду помогу.       Тетушка Грация подняла с пола и выплеснула в бадью ведро горячей воды, перемешала все черпаком, а затем с пустым ведром гордо куда-то удалилась.       За следующие двадцать минут в голове Зеллоса, по мере сил разминавшего руки-ноги под водой, как раз ожили какие-никакие воспоминания — мерзкий снег, мерзкий холод, бесконечная мерзкая «прогулка» без сил, но с двумя драконами, — и постепенно выстроилось примерное понимание нынешней ситуации. Включая то, что на нём нет одежды, во всей комнате его одежды в принципе нет, и лежит он в совершенно прозрачной воде. И сил, чтобы самостоятельно выбраться из бадьи, у него нет тоже.       Пришлось приложить серьезные усилия, чтобы не думать о себе как «растерянном». И «беззащитном». В конце концов, это все ещё он, Зеллос, один из сильнейших мазоку, когда-либо созданных, — иначе не дожил бы до сегодня, — и даже без магии он больше, чем эти мокрые покрасневшие кисти на бортиках ванны, ноющие руки, колени под водой и все остальное.       Но полностью беспокойство не уходило. Это… что-то, связанное с эмоциями? Кажется, он серьезно недооценивал дискомфорт, через который людям приходится проходить.       Он опустил одну руку в воду, а затем поднял ее, наблюдая за стекающей сквозь пальцы водой. Подушечки пальцев пальцев казались чужими — набухшими, белыми, деформированными. Скоро кисть вновь опустилась в воду, пока не легла на дно. На большее сил пока не было.

***

      — Лежи, отдыхай, — шлепнув его напоследок по плечу, милостиво разрешила тетушка Грация. Юноша — по счастью, уже одетый, подсохший и даже укрытый одеялом, — на большее, наверное, и не был пока способен. В животе у него остывало пол-чашки бульона, а спину странно пощипывало после сеанса лечения белой магией. Иронично, но — помогло.       И всё-таки позволить себе «отдохнуть» — вновь забыться — Зеллос не мог. У него оставались к тетушке вопросы.       — Где Филия?       — Сдается мне, она все ещё не хочет тебя видеть.       — Что вообще… со мной произошло?       — А ты не помнишь, нет? Ты, мальчик мой, чуть не замёрз до смерти. Девочка тебя битый час на себе до деревни тащила. Вот взрослый же вроде парень, на дурака не похож… ан нет — пожмотничал, зажал пару монет на новую куртку, и чуть всю семью не угробил. А куртку-то, куртку, касатик, тебе все равно покупать придется.       Что? Куртку?       Ах да… люди… теплообмен, предел адаптации, гипотермия… и почему он об этом вовремя не вспомнил?!       Явления физического мира, факторы окружающей среды никогда не выступали для мазоку как ограничения или угрозы. Только как инструменты и декорации. Зеллос, несмотря на то, что прекрасно умел притворяться «нормальным человеком», всю свою жизнь, целиком и полностью, был мазоку — и то, что ему однажды сможет навредить температура воздуха, ему даже в голову не пришло.       Хотелось бы ответить лекарке, как-то оправдаться… в данной ситуации, да и вообще в долгосрочной перспективе, позиция «бедного дурачка» определенно не относилась к самым выгодным… но достойного ответа как-то не придумалось.       Казалось, что женщина хочет сказать ему что-то ещё… но, пошевелив немного губами и бровями, она в итоге просто махнула на него рукой и вышла из комнаты. Унося с собой единственную лампу.       Хлопнула дверь. Зеллос остался один в темной комнате — похоже, на дворе была ночь, — и тупо уставился на балки потолка. Где Филия, ему так и не сказали.

***

      В большой, празднично убранной комнате царил сумрак и горело около десятка свечей. Нежный воск просвечивал золотом, словно алым — тонкие детские пальчики, когда сквозь них смотрят на яркий свет. За окном сыпался белый-белый снег, а в помещении было тепло, и неярко поблескивали из теней стекло игрушек, мишура и позолота.       Они сидели на полу под елью: он и Зелас, светлокожая девочка с золотыми кудряшками и прозрачно-голубыми глазами. Девочка в нарядном платьице, украшенном цветными ленточками. Его королева, которая глядела так не по-детски серьёзно и крошечными ручками расставляла по паркету оловянных солдатиков, которых её генералу предстояло повести в бой. Он помогал: тоже брал солдатиков из кучки и ставил их в ровные ряды. Осторожно, чтобы не задеть широким кружевом манжеты. Детской рукой — лишь чуть крупнее, чем у нее.       Она что-то напряженно шептала; он что-то шептал в ответ. Может, в этих словах был смысл, а может, и не было… но одно он твёрдо знал: бой, к которому они готовятся — важнее всего на свете. Отчаянный, безнадёжный, смертельный. Из тех сражений, что с лёгкостью могут оказаться последними.       Тихое тиканье часов в углу сменилось уверенным, быстро нарастающим боем — с каждой секундой все громче и громче. Вместе со звуком ударов усилился и треск пламени свечек: почти неслышный ранее, он вдруг вырос, потяжелел, и осыпался лавиной сухого, чистого хруста — то ли веточек под ногами, то ли чьих-то крошечных костей.       Шелест, шорох, шевеление — и лица солдатиков сереют, постепенно обрастают мышиной шерстью. В чёрных точках нарисованных глаз проступает влажный стеклянный блеск. Подергиваются длинные усы. И вот уже алые с золотом мундиры, гусарские шапки, кокарды, сабли — все смешалось с серым. Повсюду когти, розоватая кожа лап, носы и уши, изгибы голых хвостов, злобно оскалены крошечные зубки…       Послышался звон, как от разбитого стекла.       Он вскочил на ноги — и тут же мышиная рать хлынула, как штормовая волна, на него и за него. Часы наконец ударили в последний, двенадцатый раз. Низко, тяжело и гулко. Он обернулся. Их были тысячи и тысячи — сплошной живой ковёр, насколько хватало глаз и позволяла видеть темнота. Свечей больше не было, да не было уже и самой комнаты. Только серый и чёрный, и угрожающий блеск маленьких глаз и зубов; слабый, странный, как в грозу, холодный свет, и…       Из мышиного писка вырос тоскливо-насмешливый вой скрипок. Вырос, поднялся — и полетел, оглушая, лишая рассудка и воли.       В сером и чёрном проступил багряный. Глаза отказывались видеть весь силуэт, выхватывали лишь куски, которые никак не хотели соединяться в одно — туго обтянутые кожей суставы, складки кожи размером с корабельный парус; гигантские когти и пальцы на лапах… Странный, отвратительно нелепый многоглавый контур на фоне неба. Блеск голой кожи — не то влажный, как у густой венозной крови, не то хитиновый, как у надкрылий какого-то кошмарного жука. Странные отблески далеко в высоте — полукружьями, на всех семи головах…       Тонкие пальцы вцепились в его плечо. Испуганный всхлип — и руку сжали до боли, словно в тисках. Он повернул голову и увидел в обрамлении золотых кудряшек совсем другое лицо: полузнакомое, совсем детское, в слезах. То же платье, те же волосы… Но это была уже не Зелас.       Эту девочку он видел впервые.       Ее круглые щечки и носик кнопочкой отчего-то вызывали в памяти образ веселого мальчика с бирюзовыми волосами, но… Приглядевшись внимательнее, он все же узнал её. Разрез глаз, изгиб губ — такие не спутаешь ни с чем. Он всё-таки видел её раньше, и неоднократно, просто помнил это лицо иначе. Старше. И, конечно же, без кудряшек.       Филия.       Он обнял девочку — потому что не мог поступить иначе. Её точно так же, как и настоящую королеву, хотелось защищать и беречь. Это казалось неправильным, — она ведь не королева, она просто чужая девочка, — но поделать с собой маленький генерал ничего не мог.       За те секунды, пока мальчик тянулся к ней, ему в глаза вдруг бросилась излишняя бледность лилейных щёк… а потом, глядя через её плечо, он увидел ярко-алые пятна на платье. Тонкую ручку, окрашенную кровью до самого локтя — сплошной рваной раны, из которой торчали осколки стекла. Белый снег с россыпью красных капель. Розовую детскую туфельку с бантиком и каблучком — одну, перевёрнутую, в шаге от Филии.       Пятачок снега отчего-то, казалось, уменьшался…       Мыши!       Прервав объятие, он храбро сделал шаг вперёд, к огромной багряной фигуре — которая, казалось, стала заметно ближе. Не спасти — так хоть попытаться. Защищать, пока хватит сил…       Мгновения растягивались до размеров вечности. Мыши, пронзительно пища, ползли вперёд. Монстр, их повелитель, надвигался вместе с ними. Беззвучно. Шаг, шаг… Огромные когти впечатались в снег уже совсем близко.       Над его головой что-то, вращаясь, пролетело. Это… туфелька?       На самом излете она стукнула монстра по пузу, отлетела от него и бесславно приземлилась в сугроб.       Чудище вдруг взревело во все свои семь глоток. Мыши — и крысы?! — издали не писк, а настоящий озверелый вопль, и бросились вперёд. Мир завертелся, закружился. Повсюду вспыхивали багряные, белые и алые огни. Росчерки стали, хвостов и когтей; полосы ветра, и света, и смертоносного хаоса…       Не заботясь уже о себе, он обернулся — чтобы бросить на Филию последний обвиняющий взгляд: зачем? Это все из-за тебя!       И увидел, что она — лишь кукла на снегу. Знакомое лицо, пустые глаза, помятое платье и растрепанные волосы.       Просто игрушка.       — Нет! — в непонятном, неосознанном ужасе воскликнул он.       В полной тишине.       И проснулся.

***

      — Я тебя ненавижу! — хлопнув за собой дверью, заявила Филия. Всё-таки решила появиться.       — И тебе приятного утра, — какая несправедливость: Зеллос отвратительно себя чувствовал, Филия с самого порога кипела и бесилась… но энергия ее эмоций была ему сейчас недоступна. А вот голова от громких звуков побаливала. — Мне сказали, ты мне жизнь спасла? Целый час героически на себе тащила? Не думал, что у тебя так долго будут сохраняться драконьи силы.       Тема была для него… неприятной. Мягко говоря. Но чем раньше он прояснит для себя ситуацию, тем лучше. Лишь бы эта курица не лезла в свой магический резерв, лишь бы не…       — Идиот, у меня просто выбора не было, — буркнула девушка, присаживаясь на стул у кровати. — Так дотащила. Волоком, на тенте от палатки. Скажи потом спасибо Валю — он следил, чтобы ты не свалился.       Мордашка у нее была такой обиженной и кислой, что Зеллос, не удержавшись, рассмеялся.       — Ты совсем как… как их… Сенбернар. Знаешь, есть такие собаки, которые людей из сугробов спасают. Толстые, лохматые.       — Ты был в спальном мешке ещё, — после паузы добавила Филия. Странно, к чему это она? — Как личинка навозной мухи. Отвратительное зрелище.       Руки сами собой сжались в кулаки, сгребая в складки толстое стёганое одеяло. Он должен быть выше этого… тем более, Филия сама, по своей воле, держалась основного плана и в непредвиденной ситуации поступила оптимальным для плана и лично для Зеллоса образом… но как же сейчас хотелось ее оттаскать за волосы!       — Не понимаю, что ты так брызжешь ядом, — выдохнул он «примирительно». — Ты же героиня дня, мученица, спасительница.       Филия гневно стукнула кулаком по тумбочке. Тумбочка после этого осталась непривычно цела.       — Да лучше бы я бросила тебя там!       — Позволь напомнить: если кто-то из нас двоих не дойдет до конца, твой маленький Валь навсегда останется без крыльев.       Филию перекосило от злости. В глазах заблестели подступающие слезы.       — Это ты не воспринимаешь это путешествие всерьез. Легко тебе — критикуешь, торопишь, раздаешь указания. А сам-то за последние дни что полезного сделал? Ты живёшь на всем готовом, и ничего, кроме своей мерзкой темной магии, за эти дни не потерял!       Ой ли?       — А ты, значит, много потеряла? — Зеллос равнодушно заправил за ухо волосы. Так было гораздо лучше — по крайней мере, они перестали щекотать лицо.       Если бы что-то случилось с мальчишкой, она бы сказала сразу. Деньги такую бурю эмоций у нее редко вызвали. Даже интересно, что же тогда…       — Ты не понимаешь. Ты не понимаешь, на какие жертвы мне пришлось пойти!       — На какие же?       — Я продала ее! По цене металлолома! Мое единственное оружие, — лицо у Филии было такое, словно только что умер ее последний родственник. — На переплавку какому-то деревенскому кузнецу!       Ах да. Эта ее драгоценная железяка.       — Давно пора. Я предлагал тебе оставить ее дома. Ты все равно скоро не смогла бы ее даже поднять. Кстати, заплатили-то сколько?       — Не твое дело.       — Мы товарищи по путешествию.       — Ты балласт. Даже от Валя в этом путешествии больше пользы. Только и знаешь, что проблемы создавать.       Зеллос, вдруг заметивший во внешности своей спутницы кое-что непривычное, на очередной упрек никак не ответил. Он просто застыл, молча на нее пялясь.       — Что ты… — озадаченно возмутилась Филия.       — Твои уши. Они совсем короткие.       Зеллос ждал продолжения спора, — Филию, если уж она начала жаловаться, редко сбивали с темы такие мелочи, — но не дождался. Ответила она в тон ему, негромко и спокойно.       — А у тебя очень странное лицо. Ты почти не щуришься.       Они помолчали. Он — лёжа в постели на двух подушках, и она — на стуле у его кровати, с чопорной осанкой гимназистки, сложив на коленях руки. По одеялу, как кляксы на бумаге, расплывались застиранные розовые цветочки. На дальней стенке тикали часы, в комнату сквозь маленькое окошко лился серый утренний свет.       Филия вздохнула и поднялась. Поискала что-то руками в складках платья и, совершенно магическим образом, вытащила оттуда кружку и здоровенный термос.       — К твоему сведению — ну так, просто чтобы ты знал, — после того, что случилось с тобой, люди обычно по несколько недель восстанавливаются. Такие серьезные переохлаждения почти никогда не обходятся без осложнений, — девушка порицающе уперла руки в бока. Прямо так, с кружкой и термосом. — А тебя к ночи лихорадило. Судя по всему, начиналась пневмония… и ты бы валялся здесь с ней недели две или три, если бы я не отдала все деньги, что у нас были, на оплату магического лечения. Только попробуй мне не выздороветь до завтра.       Филия бухнула кружку на тумбочку и налила туда жидкости из термоса. Нос защекотал знакомый сладкий аромат.       — Это что? Отрава? — пошутил Зеллос. И, не теряя зря времени, с предвкушением потянулся рукой к тумбочке.       — Подогретое молоко. С медом.       Юноша ей не ответил. Не мог оторваться от кружки. Ничего вкуснее он в жизни не пробовал.