I wanna be much more like you

3×10 «Прорицатель» 3×12 «Хранитель брата»

      Остаток ночи и часть утра Ник так и не смог уснуть, бездумно ожидая своей участи. Последним, что он видел, было то, как Троя ведут к автомобилю. Совершенно очевидно, что его изгоняют с ранчо. После этого весь мир сузился до пределов чёртовой раскалённой жестяной банки, в которую Ника, не церемонясь, зашвырнули этим утром. Он был точно насекомое на накалённой сковороде. Настоящая духовка, ад без огня.       «Достойная благодарность за то, что я пытался спасти вас всех от него, — зло думал Ник, кое-как усаживаясь поудобнее. — Спасал ли ты их? Смешно, просто. Не их ты спасал, герой».       Ник расплылся в грустной улыбке, поймав эту очевидную, но такую отталкивающую мысль. Он не мог удержать в себе то небольшое ликование от осознания, что ему всё же удалось спасти жизнь Троя. Изгнание даёт ему шанс выжить, а именно это Отто умел лучше всего. Тревога за Троя медленно разжимала свои крепкие тиски и отпускала его.       Спустя несколько часов каторги Нику стало казаться, что голова треснула от нагрева, царившего внутри ящика. Задвигающееся маленькое окошечко вверху не спасало. Снаружи день сияет золотом и лазурью, но через тусклое, крохотное отверстие пробивается только серый, нищенский свет. В спёртом воздухе стало нестерпимо душно, еле возможно было дышать. Сердце ужасно стучало, дыхание участилось… голова болела немилосердно, рот и глотка пересохли до того, что казались покрытыми струпьями; в груди не хватало воздуха. Ник с сожалением думал, что ещё немного времени в подобном заточении — и страшная медленная смерть неизбежна. Он прикрыл липкие веки и тяжело уронил голову на руки.       Прошедшие несколько часов пребывания взаперти на солнцепёке казались бесконечными под полуденным зноем. Скудный воздух вокруг него, сжимаясь, разогревается и иссушается, кожа яростно пылает. Это напоминает о том, как он таскался по пустыне. Ник знает на собственном горьком опыте, насколько тяжело бывает во время скитаний при таком пекле, когда трудно вздохнуть, трудно взглянуть, но ему достались самые большие мучения, какие достаются тому, кто лишается воды. Рано или поздно пески исчезнут, убийственные лучи солнца погаснут, жара спадёт и сменится освежающей прохладой ночи. Но жажда привёдет только к смерти. На этот раз ему не уйти, ведь он не в пустыне, не найти заброшенные машины и дома. Он полностью лишён надежды на заветный глоток воды.       От обезвоживания у Ника, словно в волшебном калейдоскопе, в закрытых судорожно глазах ежеминутно меняются цвета в различных сочетаниях, всегда в таких дисгармонических, режущих и кричащих, что эти мнимые цветовые ощущения представляются одною из пыток. Губы уже давно сухие и растрескались, кожа потемнела, дыхание горячее. Скачущие перед глазами багровые пятна, головная боль, одышка и головокружение не дают ему возможности даже отвлечься от своей муки посторонними мыслями. Длинные ноги затекли, влажная кожа спины через тонкую ткань футболки с болью прикасалась к обжигающей металлической поверхности ящика, на которую Ник без сил облокачивался, тихо и сипло дыша в мучительном беспрерывном кошмаре.       Ещё через какое-то время Ник с большим трудом может различить доносящиеся звуки извне: странная глухота сбивает его с толку окончательно, вынуждая потеряться в маленьком пространстве горячего гроба. Единственное, что доносится до него — устрашающее рычание где-то неподалёку. Этот мерзкий звук он бы не спутал ни с чем.       Николас непроизвольно дёргается, медленно поднимая тело, ставшее будто бы не его, выглядывая через окошко. В голове стучит всё невыносимее, усталые глаза невольно жмурятся от пронзительного дневного света… Кларк растерянно видит движущуюся к нему фигуру. Неровные шаги пошатывающегося корпуса, пустые глаза и запрокинутая кудрявая голова, приоткрытый рот, из которого вырывается хриплое гортанное рычание.       Трой.       Ник не знает сколько прошло часов с момента его заточения, может быть даже сутки. А Трой уже мёртв. Ему показалось, что сердце резануло поперёк дисковой пилой при виде этого скитающегося тела.       В глубине его души разгорался пульсирующий пожар, потрескавшиеся губы сжались до немоты, до белизны. Это чувство давно было знакомо Кларку, и самое ужасное, что оно было непреодолимо. Страшное чувство потери близкого человека. Разве мог он теперь отрицать, что Трой был для него близким, своим, обязательной и неотъемлемой частью? Увиденное прошибает его насквозь.       Пошатнувшись в последний раз, Трой падает на землю и делает кувырок, резко подпрыгнув обратно на ноги.       — Та-да! — восклицает он, широко улыбаясь и приветливо разведя руками, прекращая притворство.       Николас борется с подступившей к онемевшему горлу тошнотой. Он не сразу понимает, что парень жив и всё это просто хреновая шутка. «Живой… живой… боже, какой же ты засранец». Если бы у Николаса были силы на рациональную работу мысли, он бы вряд ли поверил, что Трой стал одним из безвольно бродящих по земле трупов. Просто оттого, что Ник бы не поверил в его скорую смерть — это казалось ему совершенно неправдоподобным. Троя Отто было нелегко доконать. Купившиеся на тупой развод нервы пронзительно визжали и выли, кровь пульсировала в ушах, агонизирующие сердце пропустило пару ударов.       Поступки Троя, конечно, часто выходили за рамки разумного, но даже несмотря на это Нику было не вполне понятно, почему он всё ещё на ранчо.       — Нет? — удивляется тем временем Трой, хлопая в ладони и весело глядя, как хмурится усталый Ник, не подавая никакой реакции. Снова напевает:       — Та-да-а!       «Идиот».       Николас падает обратно на горячий пол темницы, не находя себе места, чувствуя то ли облегчение, то ли полную опустошённость. Говнюк Отто выглядит чертовски довольным собой. На одно короткое мгновение Нику становится легче дышать.       Трой спокойно подходит ближе, с любопытством заглядывает внутрь, всячески продолжая привлекать к себе рассеянное внимание подавленного Ника. Он оглядывает стены крохотной тюрьмы и понимающе улыбается.       — Знаешь, — начинает Трой, ласковым взглядом смотря на измождённого друга, — ходить — это не самое трудное. Хуже всего глаза. Они… ни на что не смотрят. Всё время таращишься в пространство между атомами.       — Воды, — надломлено выдавливает Ник, не в силах поднять голову.       Он не хочет сейчас никаких игр, никаких ужимок, не понимает, зачем Трой рассказывает ему эту чушь. Нику стало совсем плохо: он перестал чувствовать свои ноги. Когда предпринял попытку привстать, мышцы живота напряглись и затвердели, как стальные канаты; он повалился обратно на горячую стену, его тело не подчинялось мозгу. Собственного движения он почти не осознавал. Было ощущение, что лёгкие слиплись, словно лепестки, вывешенные сохнуть на солнце. Голова у Ника трещала, в ней царил нещадный хаос, когда среди гула в ушах расплылась очередная издёвка:       — Пить хочешь, убийца? — мягко спрашивает Трой; голос его простой и ровный, в нём нет ни злобы, ни ненависти.       — Я не… это.       — Что не это? Пить не хочешь? — продолжает изводить его вопросами Трой, благосклонно усмехаясь и заинтересовано блуждая серо-голубыми глазами по мокрому, раскрасневшемуся лицу Ника. — Так Отто у тебя первый?       — Я убил его, чтобы спасти нас, — упрямо повторяет Ник, но под ложечкой засосало от осознания того, что он вновь говорит об этом Трою — весь стыд перед ним за совершенное до сих пор поглощал и вытягивал последние доли самообладания.       — Ты правда думаешь, что спас? — с нарочитой весёлостью в голосе осведомляется тот.       — Я спас тебя, — Ник очень медленно и болезненно проговаривает слова, стараясь придать речи человеческий вид, но сознание его упрямо не включалось.       — Нет. Я так не думаю.       В глазах потемнело, и всё вокруг покачнулось, когда Трой резко задвинул ставню дверного оконца, перекрывая и без того скудный воздух. Голова горит лихорадочным огнём, сердце работает вяло… Ник задыхается, его передёргивает, и он громко просит:       — Пожалуйста, открой. Тут нечем дышать.       — Так кого ты спас? — снова возникает в окне радостное лицо Троя, который бросает на Ника долгий испытующий взгляд.       — Пожалуйста.       — Да я просто играю. У меня есть ключ, — отшучивается Трой, гордо помахав перед лицом Ника маленьким кусочком его свободы. Он быстро отдёргивает руку, настоятельно потребовав:        — Стой, стой… Пароль?       — Трой, я умираю… — слабо стонет Ник с мольбой в глазах, пытаясь дотянуться до заветного ключа, но Трой непреклонен, и Кларк сдаётся, произносит, тяжело вздохнув:       — Я твой должник.       Послышался металлический лязг отодвигаемой заслонки, и долгожданный воздух обдаёт лицо Ника прохладой. Перед ним стоит довольный Трой, всё в той же окровавленной армейской майке, старой рубахе поверх, с перемотанной рукой. Он по-прежнему сильный, бодрый.       — Идём, — радушно зовёт улыбчивый Трой, присев перед ним и протягивая руку. — Всё, давай.       И куда только подевалась его уравновешенная апатичность и какое-то постоянное притворство. Тембр его звучного голоса — лёгкого, хрипловатого, зовущего с такой нежностью и заботой — действовал на Ника ещё сильнее, нежели его улыбка. Он хотел последовать за ним. Николас готов на что угодно, лишь бы отстоять за собой ту малую толику свободы, какая ещё осталась в его распоряжении.       Трой был его свободой, облачённой в муки совести и насмешливый голос разума. Этот голос взывал скорее к диафрагме, нежели к мозгу, проникал в самые дальние части тела. Его присутствие успокаивает Ника, вытягивает из трясины собственных иллюзий и невероятной усталости. Где же она, та неясная грань, за которой он блуждает вдали от привычного мира с его зыбким равновесием, утратившим, наконец, свой ясный, но безумный облик?       Казалось, Трой медленно притягивает Ника к себе, и тот должен признаться, это чувство было таким приятным, что он полностью отдался ему, повинуясь и протягивая руки. Пространство, покачнувшись, поплыло вокруг него, вращаясь и колыхаясь, унося с собой очертания человека, сидящего перед ним. Туман застил глаза, когда Ник выглянул наружу через окно в по-прежнему закрытой двери. Глаза сделались ужасно чувствительным к солнечному свету. Коллапс его сознания наступил раньше, чем освобождение. Тело, словно отлитое из бронзы, пронзила пульсирующая судорога, мозги вскипели и стремились вырваться из черепа. Навязчивый мираж в лице Троя исчез.       Что-то внутри у него сорвалось, и Ника стали душить беззвучные рыдания, но сухие глаза медленно закрылись, губы дрогнули. Почему он был так слеп всё это время, почему не понял, что чувствует к нему, не осознал насколько Трой необходим ему? Словно заветный глоток воздуха. Ник с трудом может примириться с этой странной истиной. Образ их внезапного поцелуя неизгладимо впечатался в его память, как свежий ожог, оставивший такой шрам, который никогда не пропадёт. Однако если бы в его силах было очистить память от всякого дерьма прямо сейчас, то он бы убрал оттуда абсолютно всё, но не посмел бы забыть этот момент.       Ник не мог бы сказать, сколько времени провёл, думая о нём, отдавшись потоку бессвязных чувств, минуту или несколько секунд, но постепенно в нём укрепилась едкая горечь утраты. Николас боялся, что больше не увидит его. Их злополучная и тягостная дружба кончилась для обоих бессильной злобой и полной растерянностью. Ник заскрежетал зубами, досчитал до пяти, всматриваясь в пустоту перед собой, где только что ему примерещился Трой Отто.       — Ты уже совсем близко, — слышится далёкий и тихий голос его потерянной галлюцинации.

***

      В последние четыре дня всё шло наперекосяк. На ранчо начались нешуточные волнения. Вода выдавалась порционно, народ стал всё больше тянуться к Нику, ища в нём нового лидера оппозиции. Кларка это совершенно не радовало: такое влияние на людей пугало его самого и не устраивало Офелию и Ли, не спускавших с него глаз с тех пор, как Ника выпустили из ящика.       Стычки за воду происходили всё чаще, и Ник ежедневно пытался вразумить людей на ранчо не вступать в конфликт с индейцами, ведь если, поддавшись подстрекательству, жители ранчо начнут нападение, они станут ещё неуправляемее. Он не мог допустить очередных бессмысленных жертв и не готов был смотреть, как немногочисленные оставшиеся в живых люди умирают без всякой причины. Ник просто хотел дождаться возвращения матери и Таки, уставший быть камнем преткновения на пути очередной потасовки — уж они то утихомирили бы враждующие стороны лучше, чем мог сделать он. Ник надеялся, что им и правда удастся раздобыть воду.       В нём уже не осталось прежнего духа борца за справедливость, он делал всё это ради сестры и собственного спокойствия. Он ненавидел стоять во главе. Николас хотел капитулировать, поскольку не видел смысла в борьбе, не хотел никого переубеждать и ни с кем сражаться, поэтому уже несколько дней держал ополчение на коротком поводке, запрещая лезть к людям Уокера. Несмотря на то, что его способности общения и убеждения были впечатляющими, его силы до сих пор угнетённо дремали, убаюканные тоскливостью муторных дней.       Ник никогда не стремился помогать людям в расчёте совершить доброе дело — он помогал, потому что просто не умел поступать иначе. Самое досадное для Ника было то, что люди принимали его, как правило, за хорошего, честного, доброго, образцового и даже надёжного человека. Он считал, что не обладал этими качествами, но, если даже и так, то лишь потому, что был ко всему безразличен.       Уход Троя разобщил людей на ранчо: особенно сильно изгнание повлияло на Джейка, который сделался раздражительным и молчаливым. Удручённый дух самой земли казался опустевшим без своего младшего эксцентричного владельца, устанавливающего свои правила согласно требованиям здешних краёв. Ник привык жить в его жестоком мире и отчаянно сопротивлялся привыканию к другому. Он волновался за Троя. В сущности, в любое время его жизни ничто не имело ни малейшего значения, по сравнению с тем, что он чувствовал сейчас, лишившись этой странной дружбы.       В последние дни он часто с горечью выискивал поводы, чтобы осудить Троя, облегчить свою совесть, вспоминая все его ужасные поступки, но в итоге понял, что не в силах разорвать ту нить понимания, которая завладела всем его нутром и полностью поселила в голове образ Троя Отто. Нику было вовсе не трудно простить того за прошлое — и это чистейшая правда. И в конце концов ему пришлось простить. Своей яркостью Трой стирал границы разумного, выстроенные у Ника в подсознании.       Трой имел полное право на борьбу, это была его земля с самого рождения, и то, как он выразил свой протест, было вполне предсказуемо и даже оправдано. Ник очень жалел, что так поздно принял сторону, где его ждал человек, единственный по своей природе способный понять. Ведь Ник во многом похож на него.       Он стал замечать это только теперь, медленно куря по вечерам, изнывая от чувства омерзения к самому себе, уныло глядя на обстрелянные стены дома Отто; замечал, когда встречал проницательный острый взгляд Алисии, а в нём — отражение своего прошлого отношения к Трою. Долго Николас ставил себя особняком, но со временем понял, что не лучше Троя. Оглядываясь назад, Кларк видит, что крайне редко поступал сообразно своей воли, — почти всегда под давлением других, особенно матери. Трой же делал только то, что считал необходимым, и за свою честность понёс наказание. Столько бороться за существование — только ради того, чтобы однажды быть выгнанным из собственного дома, как ненужный пёс. Несправедливость случившегося убивала Николаса.       Неясный миру, отторгаемый им Трой показал Нику, как различна бывает жизнь в её причудливых, жестоких, искажённых формах. А тот, в свою очередь, вызывал в озлобленной, сухой и по-своему гордой натуре Троя человеческие чувства, привыкая к нему. Ник любил жизнь, но не мог насытиться ею, почувствовать вдоволь; постоянно гнался по пятам самовыражения, но даже простое стремление к независимости в своё время привело его к наркотикам. О своём былом существовании Ник думал как об огромной выгребной яме, в которую всё засасывается и тонет в непреходящем говне. И в том состояло его единственное утешение, единственная радость, что мир рухнул, а в новом появился Трой, со всеми его заскоками отъявленного психопата, хищнической жестокостью.       Про себя Кларк всегда знал, что несчастлив, что с ним не всё в порядке, что он не такой, как другие, что идёт он не в ногу с миром; но если бы всё сложилось иначе, если бы Трой остался на ранчо, Ник бы стоял с ним рядом. Он был свободен от обиды, ожесточения, ненависти к Трою, способный смотреть на всё вокруг куда увереннее, чем тогда, когда тело было облечено в постоянный страх перед жизнью. Отто научил Ника думать в другом направлении, смотреть на мир под иным градусом — непоколебимой воинственности.       Он хотел быть похожим на Троя, с его силой, решительностью, твёрдостью. Ник давно искал, к чему бы прибиться, и не находил ничего. Но в самом поиске, в попытках охватить, прилепиться, покончить с неустроенностью, он нашёл то, чего не искал — самого себя в другом. Отвергал это, изводил себя до момента обстрела дома, пока, испуганно вжимаясь в стену, Ник не понял, как сильно он хочет сберечь и защитить противного выскочку; пока не почувствовал, находясь запертым в трейлере, как сильно он хочет его.       Ник стоит на распутье, не зная, как привести себя в порядок. Он прекрасно знает, как терзать себя воспоминаниями. Спустя эти долгие дни тяжёлого бодрствования он, не переставая, думает о твёрдых сухих губах, злой ухмылке, ловком теле и сильных руках, оставивших красноречивые болящие синяки после удара.       Ник отчётливо помнил, как прижимался к его телу, помнил стремительный ток крови, поток кипящей лавы, заполняющей член, а перед глазами пролегла пелена — сводившее с ума удовольствие вставляло резко и стремительно. Так окрыляет героиновый приход — чистый и милосердный, долгий и пленительный, только желание дотронуться до крепкого тела Троя сильнее кружит голову и быстрее бурлит в крови. Почувствовав такой кайф и последовавшее расслабление, Ник ловит самое долгое спокойствие, какое знает его разум. От прикосновений к его загрубевшей коже у Ника немели пальцы, покалывало вдоль позвоночника. Ясность стального взгляда Троя сводила с ума. Ситуация была невыносимой, но сладостной.       Всё, что произошло, было нереально значительно для Ника, но по природе своей противоречиво. Ник обречённо признавался себе, что он невыносимо сильно хочет снова словить галлюцинацию в лице Троя, только бы увидеть его прежде, чем гадкий мир проглотит все мысли о нём. Ничто не могло отвлечь сознание от желания, которое всё ещё течёт по венам.       «Я на его месте не просто врезал бы. Шкуру б спустил. Трой, походу, ненавидит меня. Всё равно теперь не узнаю. Для него это чересчур… бля, а для меня разве нет, а? Фиг разберёшь. Эй, а ты бы пошёл дальше? Смог бы подступиться к нему? Да и зачем это всё вообще…».       Ник грустно улыбается уголками губ, слушая в голове нескончаемый галдёж возмущённых мыслей, различая среди них одну, которая тихо шипела в пульсирующем мозгу, что в изуродованном загнивающем мире любые поступки искажаются, приобретая смысл иного формата. Разве было в этом что-то более ужасное или неправильное, чем само их существование? Все сомнения в своём психическом здоровье вышли на первый план, когда Ник ясно сумел представить, на что он готов был пойти ради Троя и на что до сих пор готов. Признаваться в новой абсолютной зависимости от подобного человека было сродни урагану, выкорчёвывающему все устоявшиеся убеждения и ценности.       Он затягивается паршивой сигаретой, стоя на веранде. Это дрянная старая пачка: сигареты горчат, но он практически уничтожил все свои запасы за последние несколько суток. Едкий дым уже давно не приносит удовольствия, потому как больше пары сигарет в сутки позволить он себе не мог по одной простой причине — их в достатке нет. Хотя, конечно, можно было бы выкурить к чёртовой матери всю пачку да потом бросить. Одной проблемой стало бы меньше.       К нему подходит сестра, стрельнув сигарету. Ник усмехается, наблюдая за её попыткой закурить. Алисия настояла, чтобы он всё-таки переселился в дом Отто.       И Ник поселился в комнате Троя — единственном месте, где ему было комфортно находиться.       Опустевшие комнаты, продырявленные стены, разбитые зеркала и окна наводили на него зверскую тоску. Ник не мог спать. Не мог заставить себя забыть обо всём, что произошло здесь, что последовало после. Он чувствовал страшную слабость и разбитость. Из головы не уходили тревожные догадки о том, что могло бы произойти с Троем за эти дни: куда он теперь держит путь — парень, проживший в этом месте всю свою жизнь, потерявший смысл и оставивший за спиной гулкое разочарование? И его — раздавленного, уставшего, вновь одинокого.       — Ты волнуешься за Троя? — неожиданно спрашивает Алисия и пристально оглядывает брата.       Его кожа стала нездорового оливкового цвета, усталые покрасневшие глаза медленно моргают, словно под давлением, когда он спокойно отвечает ей, смятенно глядя куда-то в сторону:       — Я отнял у него отца.       — Ник, скольких отцов убил Трой? Скольких сыновей, скольких дочерей?       Николас садится в кресло, отвлечённо слушая гневные восклицания Алисии по поводу необоснованной жестокости Троя. Он лишь неопределённо переводит плечами, нервно похлопывая по подлокотнику. Чёрт, она всегда была крайне умной; в тяжёлом сестринском взгляде Ник читает понимание. Многочисленные чувства и мысли, обуревавшие в тот момент самокопания, вызывали бесконечную усталость и тревогу. И все они видны в его потухших карих глазах, с головой выдавая. Его неимоверно бесит, что для Алисии он просто открытая книга. Она всегда могла предугадывать его поступки, умела слушать так, что Николас охотно высказывал ей свои самые задушевные тайны. Давно решив для себя, кто такой Трой, он больше не хочет слушать о нём, не хочет говорить.       — Ты не должен Трою, — под её напором сложно что-то возразить, поэтому Ник молча хватает каждое слово, хмуро смотря в её серьёзное лицо. — Он тебе нравится. У вас общая тяга к саморазрушению.       — Может я также болен, как и он, — задумчиво говорит Ник, затягиваясь и выпуская изо рта длинную ровную струю дыма.

***

      Ник снова не мог заснуть, проворочавшись полночи, а когда наконец провалился в долгожданный прерывистый сон, посторонний громкий звук вырвал его обратно в реальность мирно спящего ранчо. Он поднимается, прихватив с собой нож-кастет и напряжённым шагом направляется к террасе. Ночью влажный, густой, как пар, воздух был неподвижен и душен. Вокруг стояла мёртвая тишина.       Николас достаёт мятую сигарету и облегчённо закуривает, воткнув лезвие в деревянный поручень. За спиной слышится звук скрипнувшей половицы, и Ник испуганно оборачивается.       — Господи! — изумлённо вскрикивает он.       Ник отступил на шаг и вздрогнул, как от сильного электрического удара. В дверном проходе стоял Трой.       — Это дерьмо убьёт тебя, Ники, — глухим ослабленным голосом говорит Отто, покосившись на сигарету в его руках.       — Тебе нельзя здесь быть! — быстро понизив тон, растерянно произносит Ник, рассматривая стоящего перед ним друга, будто привидение.       — Но я здесь, — Трой делает несколько шагов к Нику, и тот запоздало отмечает, что Трой едва держится на ногах.       Он приблизился, слегка покачиваясь из стороны в сторону, в упор смотря в лицо Нику. Его движения вялые, раскоординированные, неуверенные. Речь Троя замедленная, словно ему не хватает сил высказать то, что думал и чувствовал на самом деле. Все краски сошли с его отёчного лица. Трой выглядел крайне паршиво: заросшее мертвецки бледное лицо, красные глаза с опухшими веками, весь в пыли и грязи.       Кларк пытается словить его блуждающий грустно-задумчивый и рассеянный взгляд, непривычно отмечая странную покорность и робость в движениях, утомление, бессилие, следы глухой застоявшейся тоски. Его жизни угрожает опасность, пока Трой находится на ранчо, и одна эта мысль наводит на Ника невыносимый ужас.       Страх за Троя кажется каплями едкого, обжигающего вещества, вызывающим сильное, непреодолимое раздражение. Его истязал парадокс ситуации. Ник никогда не считал Троя рассудительным. Напротив, парень был безрассудным, небрежным и беспечным, вместе с тем искренним и открытым.       Его суть — сплошное противоречие. Он совмещал в себе те тяжкие качества, которые привели его сюда этой ночью. Он выглядел как человек, твёрдо пообещавший себе взять реванш, и Нику это очень не нравилось. Трой озадачивает его и поныне, несмотря на все хорошие черты, какие Нику довелось со временем в нём открыть.       — Присядешь? — приглушённо спросил Кларк через некоторое время.       — Нет, — отвечает ему тот, мотнув растрёпанной головой. — Если я сяду, я отключусь. А я не могу отключаться, у меня миссия.       — Хорошо, что ты жив.       Уголки его губ дрогнули, и ему стоило усилия вновь овладеть собой, но радость, что Трой живой стоит рядом, затмевала рассудок. Несмотря ни на что Николас испытал горькое удовольствие от того, что Трой пришёл к нему, рискуя последним, что у него осталось, флиртуя со смертельной угрозой.       Расфокусированный взгляд останавливается на лице Кларка, но Трой явно думает о чём-то своём, невысказанном. Ник ни разу в жизни не сталкивался с таким средоточием беды и опасности, какие застыли немым предупреждением в серости потухшего взора. Под ужасной усталостью тихо горит огонь — невидимый, незаметный, но он упорно разгорается, постепенно становясь большим пожаром.       Ник с замиранием сердца смотрит в его утомлённые, печальные глаза. Проще было заглянуть в кратер вулкана. Трой был нездоров, излишне озабочен, истощён, так что слова друга, должно быть, оказывали на его расшатанные нервы необычное воздействие. Ник видит, что с ним что-то не так.       — Ты вряд ли поверишь, но это ты спас меня. По-своему, так что… Я пришёл вернуть долг, — слабо растягивая губы, говорит Отто, и улыбка кажется приятной, но не естественной на измученном, больном лице. — Кое-что грядёт. Что-то новое. Что-то восхитительное.       — Что грядёт, Трой? — осторожно спрашивает Кларк.       — Зверь грядёт. Из пустыни, я думаю. Для него нет преград. Ничто не помешает ему расти. Это больше, чем ты можешь представить… — Николас видит, что Троя откровенно восхищают собственные слова, хотя звучат они абсолютно безотчётно, утопая в болезненной истоме его помутившегося рассудка.       Трой на секунду умолкает, и этого хватило, чтобы вся жизнь пронеслась у Ника перед глазами, а сердце превратилось в ледышку: липкая изморось трусливого пота покрыла лоб, но он не смог выдавить ни слова в ответ. Ник ловит на себе мягкий доброжелательный взгляд Троя, изменчивый и выразительный; то беглый, осторожно и быстро всё подмечающий, немигающий, то вдруг игривый и лукавый. Отто спонтанно вскидывает руку, и Нику кажется, что он вот-вот ощутит тёплые шершавые пальцы на своём плече — дикое, странное, необоснованное движение, но Трой отдёргивает себя, ухмыляясь, заключив:       — Это из Библии.       Трой — чёртова бомба, которая взорвёт мир, когда придёт час. И он был уже близок. Ник часто говорил себе, что Трой есть огонь в прямом и переносном смысле, а огонь жжёт и сжигает. Младший Отто по-прежнему остаётся для них всех причиной безысходного отчаяния и беды без конца и края. Ник с некой долей испуга ощущал его взгляд всем телом, и это смущало: настолько он был безумный. Ник чувствовал, как знакомый жар проникает глубоко в грудь и распространяется ниже. С головы до ног его пробивала мелкая дрожь. Но даже сейчас Трой казался ему невероятно привлекательным в своём отвратительном сумасшедшем энтузиазме.       Ник мимолётно глядит на обветренные губы, и воспоминания безудержными красками расплываются перед ним. Он не понимал, почему не в силах избавиться от этого глупого, сентиментального наваждения, откинуть от себя одновременно с тем полную ярости и ненависти страсть, которая съедала изнутри.       Кларк готов язвительно похлопать себя по плечу и выставить круглое «отлично» за собственную дурость. Сердце лихорадочно стучало; Ник задыхался, словно что-то схватило его за горло. Неясные слова Троя лишь слабым рокотом отзываются в его ушах. Николас не понимал его. Пора было прекращать играть в эти поганые игры. Близился рассвет, и Ник опасался, что кто-то может застать их. Ему хотелось скрыть Троя или же выпроводить как можно скорее, лишь бы этот болван не попался на глаза людям Уокера.       «Зачем он говорит мне это? — озадачено спрашивал себя Ник. — Он же тупо не в себе. Надо что-то придумать и быстро».       — Так. У тебя два варианта: или ты сбегаешь так же, как пришёл, пока Пёс тебя не заметил, или могу спрятать на пару дней, — быстро говорит Ник безапелляционным тоном. — Трой?       Трой безвольно прижимает к себе перевязанную руку и задумчиво бредёт обратно к двери, переступая порог.       — Есть третий вариант, — поворачиваясь, заявляет Трой, мирно улыбнувшись.       На несколько мгновений он, казалось, ослабел, потом резко, с какой-то неясной энергией, захлопнул перед собой дверь. Звякнуло выбитое из неё стекло, за разбитой частью которого показалось лицо Троя.       — Послушай меня! Это важно. Через несколько часов это место будет стёрто с лица земли, — он говорит так лихорадочно и быстро, словно не верит, что завтра опять будет новый день.       Столь многозначащими слышатся его торопливые слова, что Ник озадачивается ещё больше — кровь стыла в жилах, дыхание сбилось. Он непонимающе хмурится, видя, что Отто испытывает одновременно неясный ужас и опьяняющее ликование.       — Открой! Открой дверь, Трой, — Ник подбегает к двери и дёргает ручку, но руки вдруг стали чудовищно неудобными — словно чужими. Чёртова дверь не поддаётся.       — Я хочу, чтобы ты пошёл к Джейку, — настойчиво продолжает говорить ему Трой. — Я хочу, чтобы он это увидел. Это прекрасно.       Улыбка, сопровождающая эти страшные слова, ещё больше выводит Николаса из себя, и он снова дёргает ручку. Трой быстро отступает назад, испаряясь в темноте дома, как тень.       — Трой!       Ник срывается с места, перелезает через деревянные поручни и сломя голову оббегает дом, стараясь хотя бы примерно угадать маршрут, которым Трою удалось обогнуть все посты и проникнуть в лагерь.       Когда он добегает до главного входа, никаких следов Троя даже не наблюдается, что и неудивительно. Кларк тяжело вздыхает, угнетённо думая о неизведанной скорой опасности.