IV. Это эволюция
15 января 2018 г., 01:44
3×12 «Хранитель брата»
Трой бредёт по бескрайним пескам пустыни, которая представляет собой необъятную засушливую равнину, изредка прерываемую многочисленными горными грядами, изрезанными суккулентами, полынником и зарослями опунции. С виду это очень впечатляющая местность: безграничное голубое почти всегда безоблачное небо и красно-жёлтая песчаная почва, на которой кое-где еле держатся кустики юкки и колючих кактусов; глубина небесной синевы растворяется в жёлтой пыли, скользя по краю горизонта. Трой знает, как безопасно пересечь ближайшие горные хребты, как выйти к зелёным равнинам на западной границе. Эта суровая безжизненная земля давно не пугает его: привыкший к жёстким условиям здешних мест он спокойно движется по знакомым тропам. Почва, по которой Трой ступает — это и есть он весь, его мысли и тело, зоркие глаза и чуткие уши, сильные руки и ноги, которые уверенно шли по земле; Трой связан с ней чем-то прочным, хотя и неясным для сознания. Единственным его пристанищем была их дальняя база — с недавних пор опустевшая и потерявшая своё стратегическое значение. Только там Трой думал, что мог восполнить силы и привести мысли и чувства в порядок. Взять перерыв в этой безумной войне. Он ощущал необходимость пройти весь путь как можно скорее, но максимально экономя силы, поэтому передвигался монотонным, хотя и быстрым шагом, минуя каменистые уступы и осыпи, охотясь на мелких грызунов и рептилий. Трой ступает на знакомую дорогу, с усмешкой вспоминая, как пару недель назад его отряд возвращался с базы пешком на ранчо: разоружённые, босоногие, без еды и машин, обворованные шайкой наглых краснокожих, фактически умирающие на длинном пути домой. Тогда Мэдисон спасла их тем, что уговорила Уокера дать им воды на обратную дорогу. Мэдисон… Трой не мог думать о ней без щемящей боли в сердце. Ему хотелось понять, почему она так бесчестно поступила с ним. Восхищение, которое Трой испытывал к этой женщине, ранее вызывающее у него абсолютную гордость — теперь было покрыто сухими песчинками разочарования, окутано апатией и погружено глубоко во мрак его замкнутого мирка. Над землёй колеблется горячее марево, воздух вокруг сух и жарок, и Трой облизывает пересохшие губы, размышляя о странном влиянии, которое способна оказывать на него эта фурия. Трой никогда не видел таких, как Мэдисон Кларк, и был уверен, что при других обстоятельствах она могла бы стать женщиной исключительной. Дуло пистолета, который Мэдисон наставила на него, прогоняя прочь, намертво поселилось в памяти, как полыхающее ярким пламенем предательство. Тем утром Трой попросил Джейка, чтобы именно Мэдисон отвезла его за пределы их земли, потому что в тот миг своего фееричного провала — он уповал на нелепое по своей сути желание остаться с ней, слепо надеясь, что та покинет ранчо вместе с ним. «Хочу спасти тебя, хочу, чтобы ты был со мной», — звучит отголосок её отвратительной лжи в уставшем мозгу Троя. Ряд глупых мыслей, слов и поступков вспомнился ему, заставляя содрогаться всем существом — как мог он довериться такой, как Мэдисон Кларк, и надеяться на её благосклонность? Как мог он рассчитывать, что эта непреклонная жестокая женщина примет его сторону или добровольно уйдёт вместе с ним? Бредовая мысль крутилась в тупой черепушке, колоколом звуча в ушах, оглушая и разрушая его нервы. Отто чувствовал себя полным идиотом, ведь надеялся, что у Мэдисон есть план и она скажет ему, когда в дальнейшем они приступят к свержению шайки Уокера, где встретятся и будут планировать облаву… Сидя запертым в трейлере, он размышлял, не предложила ли хитрая белобрысая бестия эту идею с позорным выгоном, чтобы его парни вновь подняли головы и воспрянули духом, объединяясь и вставая на защиту своего друга и командира. Но он явно переоценил Мэдисон: истинная Пандора, губительная и лживая, оставившая его без надежды, словно бы запершая её в том самом злосчастном ящике. Трой удивился сам себе, когда вспомнил, что готов был сложить оружие и мирно капитулировать, всего-то после одной простой лжи, произнесённой ею. Ему нестерпимо хотелось поверить, что он был нужен ей, пока не увидел презрение в стальных глазах. У Троя не оставалось сомнений: Мэдисон Кларк опять обставила его, вынудив играть по своим правилам, а теперь бросает на произвол, лишь бы он, вечная заноза в заднице у всех вокруг, испарился, затерявшись в бескрайних пустошах. — Я не сдаюсь, Мэдисон, — решительно говорит он ей на ухо, в момент, когда удаётся обезоружить её, надёжно удерживая на месте и вынуждая слушать. — Я не сдаюсь. Поиск ошибок — его любимое занятие. Трой давно убедился: без этого анализа нельзя учиться самому и тем более учить людей, невозможно стоять на позиции лидера. И он уныло брёл, анализируя и сокрушаясь, признаваясь себе, что совершил ошибку, веря Мэдисон, с её мозгоправными штучками, ухищрениями и охренительно отработанным умением загонять других в безвыходное положение и вынуждать действовать соответственно только её интересам. Нельзя вечно согревать на груди змею, которая потихоньку впрыскивает в тело яд; Трой понял слишком поздно, что Мэдисон никогда не испытывала к нему и малейшей доли тех чувств, какие он питал к ней со дня встречи и до момента, пока она не ударила его, отшвыривая от себя и освобождаясь от его захвата, угрожающе наставляя пистолет. Парень сдавленно улыбается, чувствуя на зубах кровь из разбитой губы, и смотрит на неё, всё безнадёжно ожидая, что Мэдисон вот-вот опустит оружие и как раньше взглянет на него с тем тёплым одобрением и пониманием, с каким она поддерживала его последние недели, но на её неподвижном лице читается застывшая ледяная ярость. Мэдисон утомлена, и причина этого состояния сидит на песчаной дороге, пошатываясь и ожидая от неё хоть какого-то участия. Но вот они по разные стороны баррикад, хоть Трой и отказывается верить в происходящее. «Ну же, давай! Соври мне снова, Мэди…», — тихо крутится у него в голове; он не хочет больше спорить с ней, сплёвывает кровь и грустно улыбается, неожиданно робко произнеся: — Ты же хотела, чтобы я был рядом. — Не вынуждай меня! — шипит она Трою, и тот уже совершенно не уверен в её готовности нанести ему сокрушительный удар: она не спустит курок, но этот взгляд убивал Троя надёжнее, чем пуля. — Говорила, что я тебе нужен, — продолжает он, преодолевая скованность в горле, пытаясь сохранить спокойное настроение, превозмогая нарастающую печаль и жжение в глазах. — Пожалуйста! — Я устал. Ужасно устал, — обречённо понурив голову, говорит Трой. Трой ждал реакции на свои слова, изучая каждый жест Мэдисон, запоминая её каменное лицо. Это выражение режет не хуже клинка, на который он напорол свою пострадавшую руку несколько минут назад, чтобы вырваться из-под надзора индейца Клахи Джексона, их сопровождающего. После того, как он вырубил индейца, мир завертелся для Троя в бешеной пляске ярости. Только эта острая, пронизывающая боль в дважды распоротой руке вернула его к действительности, и Трой осознал всю бессмысленность и нелепость своей истерической выходки: нападение на Мэдисон ничего не решило, нападение на Леворукого и без того усугубило напряжение между ним и Мэдисон. Он не в состоянии переубедить её, не может заставить понять, и ему остаётся лишь принять это бессердечное оскорбление. Они смотрят друг на друга бессмысленно и напряжённо, зная, что выбора нет, а решение конфликта простирается широкой дорогой за спиной Троя. Отто заковал сердце в железный обруч, оно пропиталось глубочайшим смирением и стало биться ровней, позволив ему тихо и спокойно сказать, понимающе кивнув: — Ладно. Трой поднимается с земли, скривившись от боли в руке и, подхватив свой рюкзак, ещё раз смотрит на Мэдисон. Трою вдруг кажется, что с него содрали кожу и что каждая по́ра тела — это зияющая рана, и свет струится в его потроха. Все чувства забиваются под рёбра, застывая над пустым вибрирующим пространством в груди. Сколько времени это продолжается, Трой не имеет ни малейшего представления, он вообще теряет всякое понятие о времени и месте. Наконец, он впадает в какое-то полубессознательное состояние, уравновешенное чувством покоя. Он не замечает, как прошло несколько часов, а машина, Мэдисон и его унылое прошлое остаются на много миль позади, полностью выпадая из тусклой жизни, а он всё так же шаркающей походкой идёт по дороге. После такого Трой чувствует себя обречённым на нескончаемое одиночество, словно бы ему было отказано в том единственном средстве, которое способно поддержать его, приложить целебный бальзам к истерзанному сердцу, умиротворить изболевшуюся душу. Эта женщина очень быстро стала для него примером и опорой, а теперь так же стремительно отшвырнула его дружбу и преданность в безжизненные земли. Мэдисон несколько недель убаюкивала его льстивыми утешениями, однако в конце концов это привело Троя к его обычному состоянию высокомерия и эгоистичности, к вынужденной изолированности и привычному отшельничеству. Своим финальным поступком Мэдисон внесла ещё одну мелкую, но жестокую черту в его жизнь: своими действиями и враньём, тем, что она сделала и что оставила не сделанным, Мэдисон отяготила каждый час его недолгого скитания разрастающимся безумием. Это было сокрушительное поражение, но оно влило сталь в его хребет и огонь в кровь. Трой пристальней, чем обычно, стал всматриваться в полыхающий солнечными румянами край неба, представляя, как земля, вращаясь, скидывает его к чертям с орбиты — ненужного, отверженного. Жалкий, вышвырнутый погибать в одиночестве после верной службы. Какой бессмысленный, глупый конец. Трой задумчиво крутит в руках пистолет с единственной пулей, выданный ему Уокером. Милосердие для того, кто никогда не заслужит искупления. Какое изувеченное понятие о благородстве. Трой был одиночкой, который родился и вырос в уединении огромных пустых пространств, возводя стены неприкосновенности вокруг себя, и, как бы они ни пытались, Трой был уверен — его смерти в пустыни они не дождутся. Избавиться от него было выше их сил. Человеку, который достиг того, что в душе его есть великая идея, справедливая жестокость, — ему всё равно, где жить, что чувствовать. Трой убеждал себя, что должен преодолеть тяжёлый период подавленности, сомнений, слабости, чтобы собраться с силами и довершить начатое. Поквитаться с каждой тварью, отнявшей родной дом, уничтожившей его устрой, его жизнь. Он настраивал себя, что способен справиться с навалившимся бременем самостоятельно. Трой пришёл на аванпост. Осматривая знакомую местность, он видит, как на обзорной площадке сидит гниющий под солнцем труп Фила. Один Фил Маккарти со вскрытой черепушкой оставался непоколебим и всё так же стабилен в этом дебильном мире. Мёртвый сторож для мёртвого заброшенного места, где только ветер гуляет по разорённым комнатам, да скрипят старые половицы. Трой посчитал это довольно поэтичным, тут же вспомнив о строках стиха, которые как заведённый раз за разом повторял умирающий старик, зашедшись в агонии. Внезапно он почувствовал дикий голод, граничащий со слабостью, и сообразил, что голоден уже давно; последние несколько часов обманывал ноющий орган, набивая желудок остатками воды. «Надо поесть», — сказал он себе и двинулся внутрь амбара.***
Трой раздражённо перечёркивает последнюю пометку и захлопывает журнал. Он уже не уверен, стоит ли продолжать вести свои наблюдения, ибо мозг отказывается работать и запоминать, а Трой бесится, отшвыривая дневник, тщетно пытаясь возродить склонность к чёткой логике событий и повсеместной механистической ясности. Странные, бессвязные словосочетания носились в его голове, словно гонимые ветром бумажные тенты. Он всё чаще упускает какие-то детали и не может взять себя в руки, теряя последние крупицы самообладания, а после того, как похоронил бедолагу Фила несколькими часами ранее, у Троя окончательно иссякли силы. Две банки мясных консервов, которые он вскрыл вместе с найденной старой газировкой, словно канули в никуда. Единственным поводом для его скупой радости стала находка гранатомёта с боеприпасами. Обшаривая комнаты форпоста, Трой предполагал, что у старины Маккарти должен быть где-то тайник, ведь старый вояка не мог не перестраховаться на случай непредвиденной атаки. Найти подобную вещь было большой удачей, но среди бардака, оставленного после грабёжки индейцами, парень не нашёл больше ничего стоящего. Трой развёл костёр во дворе, не желая оставаться в пустых промозглых стенах, — мрак сгущающейся темноты снаружи был привычнее. В прозрачном воздухе пустыни, во тьме, царившей на земле — на сотни километров вокруг ни единого искусственного огонька, — создавалось впечатление, что только звезды спускаются и падают, чуть ли не касаясь песка. Трой угрюмо смотрит на пляшущие языки пламени; тишина становилась такой плотной, что даже давила на уши. Оставаться здесь одному было как монтировкой по голове. По спине пробежали мурашки, и Трой поёжился, вглядываясь в горизонт, едва заметный на фоне чернеющих вдали гор, думая — насколько легко раствориться в этой горизонтальной бездне. Ему становится всё хуже: одиночество гнетёт, боль предательства разрывает на куски. Надежда на то, что его поняли и приняли, что для кого-то он стал больше чем просто опасным психопатом, рассыпалась, острыми осколками царапая внутренности. Если бы он мог сейчас засмеяться, то обязательно высмеял бы свою глупость: ни одной женщине никогда он не был нужен, ни один мужчина не был ему настоящим другом. «Разве кто-то может тебя полюбить?» — от этой мысли им овладевает холодная опустошённость, которая вскоре сменяется непролазной тоской. Из глубины груди вырвалось сдавленное отчаяние, всепоглощающее горе, ужасная, бессильная ярость, горькое возмущение; обида, не находившая голоса, и скорбь, оставшаяся безгласной. Никогда ещё Трой не испытывал подобных чувств, и никогда не преследовало его стойкое ощущение, что у него оторвали часть себя. Или же нет? Он почему-то вспомнил мать, и как однажды, глядя на него остекленевшими глазами, она сказала: «Ненавижу тебя». Это воспоминание разбередило душу. Он словно бы наяву видел её сморщенное усталое лицо, за которым скрывались гнилые пропитые мозги: одурманенный болью скелет на койке некогда был женщиной выдающейся красоты. Она погибла у него на руках, так и не полюбив. Разум Троя медленно превращался в ад. Тело горело от напряжения, отказываясь живо повиноваться приказам разума. Он любил её, а она одарила сына ненавистью и презрением. Он полюбил Мэдисон Кларк, и она сотворила с ним то же самое. Все, кому он готов был раскрыться, отвергали и вышвыривали. Ему осточертело ошибаться. Ему надоело чувствовать. Он с лёгким сердцем признавался себе, что искал в Кларках новую семью взамен несостоявшейся и ущербной прошлой, но ему так и не представилось возможным найти в хладнокровной Мэдисон замену материнской фигуре, а в Нике — понимающего брата. Хотя, с последним всё обстояло намного сложнее. Его открытые бессонные глаза блестели в полутьме, отражая вспышки костра. Откуда ни возьмись знакомая долговязая фигура вырисовывается перед ним, садясь ближе к огню. Длинные пальцы подкидывают хворост, а карие глаза пристально смотрят ему в лицо. Ник, Ники… его навязчивая идея. Непредсказуемый и контрастный в своём поведении. Бредом сидит напротив, живо и резко напоминая о случившемся между ними в трейлере, когда Ник напористо прижимался к его рту, неуверенно и нервно скользил языком по сомкнутым губам, а сам был словно натянувшаяся струна. Трой смотрит на сидящего перед ним призрака воспоминаний и улыбается от ощущения, рождённого всего лишь мыслью о том, что их тела соприкасались в жарком порыве, возбуждая нервную систему до такой степени, что сила наслаждения проявляла приятное оцепенение во всем теле. Ники сладок для взора, на вкус и на запах. Глаза Ника бездонные, как тёмная вода колодца. Даже теперь, когда Трой просто вспоминает, сердце трепещет, и он чувствует, как при мысли о парне начинает кружиться голова. Для него такой скомканный, сдавленный, короткий поцелуй гораздо великолепнее и чувственнее, чем когда-либо прежде Трой мог себе вообразить. В тот момент он хотел потерять контроль над своим телом, запустить руку Нику под футболку, сжать его в объятиях как можно крепче, целовать жёстче и грубее, касаться обнажённой кожи, податься навстречу, получить всё и сразу, но он резко лишился всех сил, словно остался без единой косточки в теле. Трою до боли хотелось, чтобы настойчивые тонкие пальцы принялись ласкать его смелее и резче, так, чтоб ноги превратились в воду. Трой чувствовал, как гулко билось сердце напротив, и искренне поразился остроте непривычных ощущений. И с каждой секундой, утекающей между их ртами, терялся всё больше, забывался. Он заметил, как краснеет лицо Кларка и покрывается розоватыми пятнами его напряжённая шея; смотрит, как у того на лице мешаются стыд, страх, смущение, злость, вина. Такой Николас кружит голову, и Трой крепко закрывает глаза. Под веками плавали цветные пятна, дыхание стало рваным и частым. Трой отпихнул Ника от себя, только когда ему нестерпимо сильно захотелось толкнуться бёдрами вперёд, иначе он боялся, что не устоит и вцепится в чужое горячее тело, сминая кожу до белых пятен: внутри него росло возбуждение, яростная звериная страсть, которая очень скоро могла взять верх над его действиями. Отто помнил, как закидывает голову и почти рычит сквозь зубы, едва успев оторвать руку, готовую проложить свой собственный наглый путь сквозь спутанные тёмные волосы, сжать в кулаке жёсткие пряди, отклонить назад упрямую взбалмошную голову, оставляя на шее, плечах свои метки-укусы, и разорвать его всего на части — Трою слишком мало осторожных прикосновений, которые рождали внутри потрясающее ощущение собственной нужности и желанности. Однако Трой не мог позволить себе забыться в руках Ника, только не так, когда вина ярко сверкала в застывших мягких глазах Кларка, подталкивая того на необдуманный поступок. Если бы Трой ответил ему, воспользовавшись моментом его отчаяния и сомнения, то лишил бы Ника права на отступление. Хотя, вероятно, себя самого тоже. Происходящее было просто невозможно приятным, но допускать продолжения было нельзя. Трой смутно думал, что Ник, даже если и был искренен и честен с ним в это время, всё же не мог довериться окончательно; он не мог не подвергнуть сомнению его странную нестандартную выходку. Отто надеялся, что вскоре его тело, осознав бессмысленность своих желаний, успокоится и даст ему передохнуть, но даже сейчас возбуждение накрывает его тяжкой волной, а воображаемый образ Николаса бесстыже улыбается, с интересом разглядывая ёрзающего Отто. Трою было обжигающе, абсолютно, просто непередаваемо необходимо вдыхать его аромат, и он втягивает ночной воздух, вспоминая его природный запах тела и терпкий запах пота. Трой ухмыляется и пытается расслабиться, избавиться от тяжести в штанах; он хочет верить, что ему удалось не показывать своего волнения и уязвимости, когда сползающий по стенке трейлера Ник вяло вскинул растрёпанную голову, что-то говоря ему распухшими покрасневшими губами. Он снова привычно и неуместно отшучивается, стараясь не смотреть на Ника, ставшего вдруг каким-то хрупким, разбитым, уныло усевшимся на полу. Тогда у Троя по спине и плечам прошли мурашки, он не был уверен, что увидит Ники таким ещё раз: возбуждённым, раскрасневшимся и надломленным — у него ещё будет время посокрушаться над сделанным и сказанным, но сейчас — к чёрту. Получалось не очень-то хорошо, хоть Трой и начал уже привыкать справляться с любыми проявлениями своих эмоций. А кроме этого, ему хотелось поверить, что это был не порыв взбесившегося адреналина в крови Ника или шок после перестрелки. Было приятно чувствовать себя нужным ему. Живот сводило сладкой судорогой и хотелось… Просто кончить и сбежать в какой-нибудь тёмный угол, сделать что угодно, лишь бы разгорячённая кровь отлила от ноющего члена. Ему просто неудержимо хотелось Ника. Всё равно, как и зачем. Даже если это была очередная уловка, чтобы взять его под контроль. Жизнь, похоже, перестала быть сточной канавой, хотя бы на тот дьявольски короткий миг. Это было прекрасно. — Ты тоже мне соврал, да, друг? — вдруг вслух произносит Трой, испытывающе глядя на свою молчаливую фантазию. — Теперь я точно ни в чем не уверен, Ник. Даже если Ником тогда и двигал адреналин или он нарочно погружался в бездну, охотясь за новыми ощущениями, играл, манипулируя им — Трой всё равно бы не отступился. Только не теперь. У Ника всегда было туго с инстинктом самосохранения, вот он и привязался к Трою. Отто отшвыривает от себя пустую банку консервы, размышляя, что Ник забыл рядом с таким, как он. Трой понимал, что чуть не стал причиной его смерти и абсолютно не был уверен, что Ник будет в безопасности, если их пути опять сойдутся. Трой ухмыляется своему умозаключению, мысленно называя себя трусом, вечно скрывающимся за своими саркастичными и неуместными шутками. Если у Ника была бы хоть капля здравого рассудка, он бы спустил тогда курок, в начале их знакомства, защищая Люсиану от безумного ублюдка Троя. Это было бы справедливо. Это было бы правильно. Трою сразу стало ясно, что Ник — один из тех, кто создан для исключений, а не для правил. И Трой готов нарушить их все. А Ник всё так же молчит, огоньки пламени гуляют на его воображаемом сером лице. Самым поразительным в его внешности были глаза, тёмно-карие, почти чёрные, зоркие; Трой восстанавливает в уме каждую его черту, всматриваясь, собирая образ до мельчайших деталей. Он любит смотреть на него: нервное подвижное лицо с полными губами и неглубокие впадины на щеках, вечно спутанные комьями волосы, выступы скул под беспокойными глазами, блеклая кожа и длинные гибкие пальцы рук, которые так ловко, но неуверенно шарили по телу Троя, притягивая к себе. Простое их прикосновение приводит в трепет всю нервную систему и наполняет Троя восторгом. Он не испытывал такого влечения никогда и ни к кому, не знал, как выразить всё то, что почувствовал при касании Ника к нему. Но это новое воспламенило его и в то же время — как это ни странно — успокоило. Теперь Ник также владел и его душой, и странными желаниями, вплоть до самого сокровенного и забытого из его инстинктов, которым он никогда не поддавался. Мгновение счастья и удовольствия запечатлелось в памяти. — Ты это серьёзно, а? — горько спрашивает Отто, тяжело вздохнув, и обречённо закрыл ладонью глаза. — Я не вынесу очередной подставы, старик. Не буду даже пробовать, я реально не хочу опять сидеть вот так и трепаться сам с собой. Но это ведь ты. Только ты направляешь меня. Так что, я, наверное, и правда поверил тебе. Прикинь, у меня до сих пор дрожь по телу. Ну, надо же… Думаю, ты нравишься мне потому, что не пытаешься понять. Да я и не жду от тебя этого. Сейчас, когда Трой чувствует его присутствие, он совершенно ясно видит, что делать — что непременно должен сделать. Он готов был бороться за них двоих. Троем завладело отвратительное и редкое чувство жалости к себе: представив, какими пустыми будут его ночи и дни, когда не окажется рядом единственного близкого друга, Троя одолела настоящая злость. Ник не пытался понять его или переделать на свой лад. И это стало облегчением, если не сказать больше. Он хотел бы пережить заново каждое мгновение, каждый день, особенно тот, когда между ними всё круто поменялось. В Трое неожиданно нашло своё отражение нечто более благородное, нечто более насущное и всеобъемлющее. Отто вдруг почувствовал бредовое состояние: желание оживает в глубине его тела, стремясь овладеть им. Его мускулы окаменели; Трой пытался заглушить, подавить растекавшееся по телу безумие. Ему нужен был Ник. И Трою казалось, что он тоже нужен ему, хоть и не понимал почему. Он смотрит на Ника, словно бы ища подтверждение своих догадок, и видит, как тот встаёт на ноги, медленно растворяясь в темноте, оставляя его одного. «Даже если он и нуждается во мне, то разве могу я вернуться и хоть что-нибудь сделать? Я схлопочу пулю сразу же, как подойду к воротам». Трой дёрнулся как от удара, не издав ни звука, лишь оборвавшееся дыхание захлебнулось тихим внезапным хрипом на вдохе. Он вдруг резко поджал губы и мотнул головой. «Забудь, — жёстко сказал он себе. — Здесь не место чувствам. Хватит раскисать, так и подохнешь тут. Лучше удавиться, чем сидеть и ныть дальше. Хватит, хватит, хватит… Мне всё равно. Я могу принять это. Могу ведь? Совсем нервы стали ни к чёрту. Опомнись, приятель. Выкинь это дерьмо из башки, какого хера с тобой творится? Забинтуй лучше свою треклятую руку». Ночь казалась бесконечной, а в кромешной тьме медленно возникала ярость. Трой достал из рюкзака импровизированную аптечку, стягивая испачканную землёй и кровью повязку, аккуратно промыл и прижёг руку, словно рыба хватая ртом воздух, когда в рассечённую ткань попал йод, дыхание перехватывало, и на лбу выступил пот. Трой неуклюже забинтовал её новым куском ткани, затем улёгся, опустив гудящую голову на рюкзак, устало глядя на огонь, стараясь избегать очередных идиотских мыслей. Ему действительно нужен был сон. Тяжёлый сон измученного человека, без сновидений, без малейшего движения и почти без дыхания.***
Яркий диск солнца, раскалив вблизи себя голубое небо до светло-жёлтого, показался над землёй. Начинающийся день выплеснулся из-за горизонта. Пекло, где впору впасть в отчаяние и сойти с ума, странным образом завораживало Троя. Он смотрит на яркие сверкающие небеса и думает, думает, думает… Его расстроенный мозг медленно включается в работу, сбрасывая с себя дурацкий экзистенциальный шок. Он сидит на стуле, закреплённом верёвками на самой верхушке холма, восседая на месте покойного Фила. Остаток будущей жизни виделся ему полным отвратительными вариантами: Отто должен принять всё как есть и научиться жить в накипи, плавать, как канализационная крыса, или утонуть. Как старина Маккарти, кормящий из своей черепушки кружащих над головой стервятников. Трой не собирался влачить бездумное существование, терять себя среди загнивающего мира. Лишь на короткое мгновение, поддавшись странной апатии, он подумал: не выпустить ли себе в лоб эту несчастную пулю? Самый короткий путь и самый лёгкий вариант. Неуважительно было расстраивать всех тех, кто так мечтал загнать его в могилу. «Любопытно, что ждёт тебя там, старина Фил — новая жизнь за пределами разумного или полное забвение и тлен?» — вспоминая о старом приятеле, отрешённо спрашивает он себя, уставившись в пустое пространство. Сидит, задумчиво-безмолвный, снова крутя пистолет, наслаждаясь тяжестью металла в руке. В каждой вещи имелась незначительная деталь, которая особенно приковывала его внимание. У Троя был глаз-микроскоп, нацеленный на пороки, на убийство и насилие, единственно составлявшие для него прелесть пистолета — оружие притягивало и завораживало. Оно было лишено чувств, страха, слепо выполняя свою миссию, и Трой тоже хотел стать той карательной силой, что разносила людей в клочья, отправляя на тот свет. Учитывая его непринадлежность к миру, произраставшему вокруг, Трой видел, что для всех остальных он и сам стал похож на вещи, которые обожал: оружие, предмет вне законов морали, мощное противодействие, машину, — но не на человека со своей личностью и чувствами. В конце концов Трой вызывал к себе лишь недоверие, подозрение, ненависть, которая, поскольку была инстинктивной, оказывалась непреодолимой. Но временами Отто действительно уставал выносить всё это и уверять себя, остальных, что другого выхода нет, что кто-то должен делать эту грязную работу ради всеобщего блага. Он уже забывает, что значит жалеть человека, уже и понятия не имеет, что значит его опасаться. Всегда лучше сражаться до смерти, чем победить, для тех, кто не боится погибнуть. Он не боится, уже готовый окончательно стать таким, каким его видели все остальные. И только один человек заслуживал его доверия. Таким был весь Трой: смерть в любом её проявлении составляет значительную часть его натуры, неискоренимую, держащуюся особняком от ума. Он нёс смерть, бродил с ней под руку, как с единственной верной подругой, не избегающей его дурного общества, а помогающей пережить все спады и изломы судьбы. Но Трой больше не хотел смерти. Думать и размышлять о ней — да. Но хотеть — нет. У него был Ник Кларк, и Трой хотел его. Этот парень заслуживал, чтобы остаться рядом с ним живым. Надежды, мечты, чувства и эмоции, которым Трой никогда не подвергался, были напрямую связаны с Ником и вдруг проявили себя, со страшной силой взывая к мозгу, и каждый раз, когда думал о Нике, вспоминал о его поцелуе, у Троя внутри вскипал огонь. «Я действительно нужен ему». Трой очень сильно хотел вернуться домой и, как и планировал, перебесившись истерикой прошлым вечером, настроился взять своё, чего бы ему это не стоило. Ужас безысходности больше не сковывал его разум — тот был на удивление ясен и чист, так как была новая цель и его призрачная борьба возобновлялась вновь с удвоенной силой. Трою было за что так рьяно сражаться и сносить любые лишения на своём пути — Ник рассчитывал на него, ведь не могло всё закончиться той ночью, так ведь? Терпение для него — трусость, ужасная безропотная мирская покорность. Борьба за свою правоту — это нечто благородное, представляющее собой воплощение жизненной алмазной твёрдости; для Троя проявление великодушия, ради утверждения истины в этом постоянном, не прекращающемся сражении — было милосердие и спасение тех жизней, которые ещё не утратили своей человеческой природы. Только теперь Трой расстроено видел, что никто из людей на ранчо не заслуживает милосердия. Терпение никак не означает беспредельного попустительства. Особенно сейчас, когда его мораль подверглась всестороннему разрушению и предательству. Выбора нет. Раз уж они решили прилепиться к стаду — то внутри своего вакуума глупые людишки защищены, пока снаружи к ним приближается неминуемый конец. Чтобы человека приняли и оценили, ему надо обнулить самого себя, стать неотличимым от других. В голове Троя не укладывалась мысль о добровольном желании людей сбиваться в стадо, к которому, судя по всему, Мэдисон и Уокер хотели присоединить всех окружающих и с успехом исполнили замысел. Это была их роковая ошибка, как считал Отто. С того момента, когда все обитатели ранчо решили уживаться с чужаками, отдав им снаряжение и разделив провизию — они были народом, приговорённым к забвению, людьми, у которых не было никакого смысла существования, поскольку исчезло то, что составляло смысл бытия, — свобода. «У нас ещё есть силы сражаться, да, Ники? Мы будем несокрушимы, вот увидишь. Я покажу тебе». Трой не сразу умудряется вынырнуть из своих мыслей, вдруг различая знакомые клокочущие звуки за спиной, и встаёт со стула, подходя ближе к краю площадки. Внизу, в глубоком овраге копошится, перебирая разлагающими конечностями, его ответ, его мёртвое устрашающее оружие, которое цепляет и захватывает внимание, острее и прочнее, чем пистолет, резко ставший ненужным атрибутом прошлых сомнений. Что-то в мертвецах привлекло его, было необъяснимым и казалось нарушением обычной логики, пока он не ухватился за эту идею. Решение пришло к нему, приведённое самой природой, ему оставалось только привести его к исполнению. Это было что-то новое, неизведанное, манящее пытливый ум. Грандиозный эксперимент в естественной среде. Новое, чем ты обязано этому миру? Это призыв к действию, призыв к сражению. «Ох, милый братец… ты будешь удивлён. Ты тоже хотел избавиться от меня? Теперь ты узнаешь, как надо сражаться за свой дом». Трой медленно вскидывает руку над головой и нажимает на курок, разбив блуждающий пустынный ветер выстрелом. Где-то между дикой идеей и безумной самоуверенностью колышется его гениальный разум, быстро придумывая план действия. Эти покойники выглядят гораздо сообразительнее мерзких тварей, оставшихся на ранчо. Дюжина холодных безжизненных глаз жадно взирает на него снизу, начиная двигаться по направлению звука. Теперь он заправлял хаосом — привычная, родная стихия. По округе бродит его могучая армия, которая пойдёт за своим командиром и выполнит приказ без колебаний, пока не утолит свой острый голод и его жажду отмщения. В самом деле, его дом и ему решать, когда и как вышвырнуть оттуда незваных гостей. Трой знал, что личной ответственности за смерть всех этих людей нести не будет, ибо война есть война. Трой чувствовал себя прекрасно. Это великое очищение, как древний потоп. Убивать легко, а во имя справедливости ещё проще. «Бей или беги, таков закон природы. И они побегут, если дорогá жизнь». Ему необходимо стадо, которое уничтожит стадо. Дарвин был прав — это настоящее прогрессивное эволюционное изменение. Его веселит символизм ситуации. «Идеально. Это будет наш конец парада, ребята, — широко улыбаясь и не сдерживая смех, думает Трой, с восхищением разглядывая пробудившуюся смерть, готовую, по обыкновению, прийти к нему на помощь. — И, похоже, я только что перешёл Рубикон».***
Когда утром Ник пришёл к Джейку, чтобы передать ночное послание Троя, тот взбесился не на шутку, и они немедленно выдвинулись на поиски «зверя из пустыни», о котором говорил Трой. Они надеялись обнаружить и его самого, чтобы выпытать, какого беса творится. Джейк вдавливал педаль газа в пол, спеша отвратить от дома неясную опасность, с таким похоронным лицом, что Нику сразу стало ясно — если им на глаза попадётся Трой, нарушивший запрет своим проникновением на ранчо, то Джейк порвёт его нахрен. Ник уважает Джейка и доверяет: он добрый, благородный, надёжный и справедливый человек, поэтому легко было понять, что Джейк поступит по совести, в любой, даже самой дикой и непредвиденной ситуации, даже если придётся остановить сердце собственного брата. Этого Ник боялся до спазмов в животе. Когда парень демонстративно вытаскивает из бардачка ствол, Николас только убеждается в своей догадке и начинает ненавязчиво возражать. Слушая возмущённые возгласы Джейка, он пытается остудить его пыл, вразумить, рассказывает, что ночью Трой пришёл просто предупредить, совсем не желая убить его или навредить кому бы то ни было. Джейк только понуро качает головой; Кларк слушает, как Отто-старший придаётся воспоминаниям о самых ранних зверствах Троя, когда тот, ещё будучи мальчишкой, развлекался, убивая и калеча животных. Ник понимающе опускает взгляд на пистолет, лежащий на коленях Джейка. У братьев за спиной слишком много дерьма, и вот какая-то очередная подстава от Троя; Джейк чертовски задолбался расхлёбывать то, что творит младший. Он не может примириться с братом-убийцей, и Ник вполне мог понять его чувства, но не разделить их. Трой всегда был чудовищем, незнающим милосердия, живущим по своим исковерканным понятиям о норме, следуя больным инстинктам убийцы. Пусть так, но Ник единственный воспринимает Троя как человека, хоть и настолько отвратительного по своей сути. Но что нового или особенного он мог сказать о его брате-отморозке, в ответ на такое, чего бы не знал Джейк и что могло остановить поток злобы? — Он не остановится. И не станет лучше, — в конце концов говорит Джейк, упрямо глядя на дорогу. — Я предупреждал его. Кларк задумчиво отворачивается, уставившись в окно, и импульсивно расковыривает край своей толстовки. Два психа на его голову было непозволительно много, он едва представлял, что делать с младшим Отто и как предотвратить угрозу… Внезапно взгляд выхватывает свирепую песчаную бурю, которая всё возрастает и распространяется по мере продвижения по шоссе дальше на запад. Они выскакивают из машины и бегут к склону вдоль дороги, с ужасом видя, как настоящее полчище покойников заполняет долину внизу. Ник изумлённо пялится на тысячи заражённых и направляется к этому зверю, широко открыв глаза и стараясь запечатлеть в мозгу всё, что видит; было сложно, даже примерно прикинуть их количество. Он быстро вызывает Алисию по рации, предупреждая сестру о приближении орды. Такими темпами они будут на ранчо через пару часов. Каждая клеточка в теле Николаса, каждый нерв говорили о том, что он оторопел от ужаса и с трудом двигает онемевшими конечностями — картина действительно устрашала. Он никогда не видел такое количество мёртвых: они шли будто движимые какой-то ненормальной силой, так старательно собравшей их воедино. Глаза лезут на лоб. Одна пугающая мысль цепляется за другую. — Если уж они идут — их не развернуть, — ошеломлённым голосом заключает побледневший Джейк. — Пошли. Сядем в машину и уведём их левее, — придя в себя, быстро отвечает ему Ник, и они срываются обратно к пикапу. Но прежде, чем парни успели вернуться к машине, непонятный взрыв сокрушил землю где-то поблизости; в самом начале мёртвого шествия чёрным столбом клубился потухающий огонь. Они осторожно подходят ближе к краю холма, откуда открывается вид на самый низ склона, расставляя всё по своим местам. Почему-то Кларк даже не удивлён: внизу на небольшой площадке у самого подножья расхаживает Трой, будь он проклят. Он поворачивается и приветливо улыбается, словно бы ожидал их прибытия. Холодный липкий пот струился по лицу, вдоль позвоночника, когда, спустившись по пологой тропе, Николас видит мирно и неподвижно сидящего на земле Троя. Бешено колотящееся сердце пытается выскочить из груди. Выдох. Вдох. У Кларка кружится голова, волосы встают дыбом; ему не верится, что Трой настолько тронулся умом, приведя сюда эту зловонную ораву, и в то же время совершённое кажется вполне в его духе. Больной свирепый азарт, жажда крови и желание мести — вот что постоянно движет Троем. У Ника нет противодействия такой безудержной стихии. — Эй, дай мне с ним поговорить, — он спешно преграждает дорогу Джейку, стиснув его локоть и внедряясь между братьями. — Ник, посмотри, что он натворил! — яростно говорит тот, сжимая пистолет в руке и пытаясь обойти Кларка. — Это не обратить. Ник не может сдержать праведный гнев Джейка, порывающегося прикончить Троя голыми руками. Чувствует себя зажатым между молотом и наковальней, неуверенность в собственных силах стремительно крепла. — Я попробую, — вопреки своему страху отвечает Ник. — Если он снова выстрелит… — многозначительно переводит взгляд на оружие в его руках, и Джейк неохотно кивает. — Это очищение, — подаёт звучный голос Трой, не глядя на них. «У тебя прямо талант отыскивать всякую погань, Трой». — Трой, послушай, — Ник старается говорить как можно ровнее и мягче, присаживаясь сбоку от него, но выдерживая дистанцию, опасливо таращась. — У тебя плохо с головой. — Да… — быстро взглянув на Ника, легко соглашается Трой с непоколебимой честностью. — Немного мутит. Признаю. Он выглядит ещё паршивее, чем этой ночью. Потрёпанная грязная одежда, спутанные кудрявые волосы, покрытые пылью и песком, кожа бледная, словно у покойника, на рубашке и штанах следы засохшей крови, здоровая рука бережно сжимает гранатомёт. Пыль висела в воздухе над его головой, оседала на осунувшиеся плечи, на волосы и на ресницы, на руки и на улыбающиеся губы. — Я вёл этих ребят пешком два дня и две ночи, — продолжает Трой, наблюдая за тем, как бредёт по долине его детище в густых облаках пыли, застилавших прилегающую местность. — Я встаю — они встают. Им нужны постоянные стимулы: зрелища, запахи, звуки… — он покрепче обхватывает рукоять оружия, положив палец на курок, поглаживая и играя. — Они любят громкие звуки. Ник на секунду задерживает дыхание, ожидая выстрела, но Трой бездействует. Кларк озадаченно смотрит на Джейка, стоявшего напротив, видя его укоризненный злой взгляд. Джейк уже блуждает на грани, едва держась, терпение лопнуло; он резко снимает пистолет с предохранительного взвода, предупреждая Троя заткнуться. Услышав щелчок предохранителя, Отто-младший расплывается в широкой улыбке. Трой выглядит как настоящая кровожадная аномалия природы похлеще чем покойники, разгуливающие перед ними. Этого человека трудно переоценить, ведь в нём поселилось само безумие, очевидное и кричащее. Лицо Троя было умиротворенно и светло; истощённые черты с тонкими бескровными губами и глубоко впавшими глазами выражали какое-то горделивое счастье. Каким-то образом Трой умудрился обрубить любую связь с миром, сотворённым человеческими руками и человеческим разумом, миром живых. Истинный фанатик — вот он, фанат убийств. Тот, кто беззаветно верит и поступает сообразно со своей верой, пригнал на их головы беду, а теперь веселится своему смертельному триумфу. Он — воплощение пугающей и выразительной беспощадности. Безжалостный варвар, для которого весь мир — зверинец. — Хватит, Трой, — говорит Ник чуть погодя, не зная, как совладать или бороться с такой свирепой, непостижимой жестокостью, судорожно ломая голову, что им делать. Мерзавец со стальными яйцами, непрошибаемый псих просто наотрез отказывался воспринимать слова Ника. Судя по затуманенным усталостью голубым глазам, Трою было безразлично происходящее, разве что какая-то незначительная крупица удерживала его расшатанное сознание, привлекая идеей досмотреть, чем же кончится устроенный им кровавый спектакль. Может, это безразличие — от отчаяния; Ник не знает наверняка и теряет терпение, мрачно наблюдая, как они проигрывают скоротечное шоу. — Люблю этот звук. Многим также нравится звук удара мяча по бите. Хорошее дерево… — неожиданно спокойно выдаёт Трой, совсем не по-хорошему спокойно. Странные слова застают Ника врасплох: весь его вид демонстрирует полную растерянность, он напряженно слушает, шаря глазами по обезвоженному лицу друга. — Ты когда-нибудь занимался спортом, Ник? — Нет, — недоуменно отвечает Кларк, исподлобья разглядывая Троя. — Джейк занимался. Джейк везде успевал, — устало процедил он, коротко кивая в сторону Джейка, но на последних отзвуках слов цинично-ядовитые нотки сменились едва заметной печалью. Наконец истощавшее тело с трудом поднимается, оказавшись под прицелом Джейка. Николас запоздало улавливает острые стрелы его упрёков, направленные в сторону Джейка, и понимает, что застиг нечто крайне личное между братьями, момент откровения: затёртая обида на брата сильно тревожит Троя, как бы тот не старался её скрыть за показательной насмешкой. Он всё равно выглядит доведённым до последней черты. Да, Ник прекрасно осведомлён, что это за паскудное чувство, когда ты паршивая овца, презираемый и бесполезный ребёнок, но есть брат, типа Джейка, или сестрёнка, вроде Алисии, которые всегда спасают ситуацию — прекрасные дети, золотые дети, они не разочаровывают — идеальные и достойные. Благородные, широкие душой друзья, честные и справедливые лидеры, подающие надежды члены общества. А есть он — психически нестабильный Трой. И есть он — нервный торчок Ник. Кларк невольно смотрит на Джейка, внезапно осознав, что Трой в чём-то прав: Джейк нравился Нику, он и правда считал его хорошим и благоразумным парнем, но плохим братом. Ник подавлено разглядывает Троя с ног до головы, силясь прочесть по весёлому лицу хоть какой-то проблеск понимания, но можно только догадываться, о чём тот действительно думает. За время их общения Кларк убедился, что Трой умён, чертовски умён, гениален в какой-то мере, но талантливое зло опаснее вдвойне. А он и вправду был талантливым человеком, которому даже не потрудились дать образование родители-алкоголики. Вся его жизнь сплошная битва за место под солнцем, всё, что он видел — ранчо, ублюдка-отца, запирающего ненужного сына в подвале, спившуюся мать и идеального старшего брата, в образцовой тени которого Трой был вынужден расти. Николас знал, что Джейк всегда старался делать всё, что считал нужным, с высоты своего благородства, но не то, что нужно было от него Трою. Он не смог спасти младшего от самого себя. В убийстве и насилии — было заключено единственное доступное Трою саморазвитие. Он так сроднил жизнь со смертью, что для него перипетии сражения и выживания вошли в привычную колею. Поэтому он на всё плюёт, знает, что имеет право после всего. Они впустую тратят силы, это его мир и привычные методы отстаивания правоты. Троя не переубедить, он срывается с тормозов у них на глазах. Ник почему-то осознаёт, что это хоть и пугает, но странным образом укрепляет его дух, пробуждает ото сна каждый мускул, наполняет огнём изнутри. Джейк молча стоит, выжидает неверное движение, повод выстрелить. Трой весёлым взглядом наблюдает за ними: его красные глаза косят от усталости, тонкие черты скривились в какой-то пьяной улыбке. Пожалуй, он окончательно и бесповоротно спятил. — Не делай этого, Трой, — поднимаясь вслед за ним, снова просит Ник, по-прежнему не решаясь сделать шаг навстречу. — Я же сказал, что это прекрасно. Это эволюция! Это из Дарвина, — остервенело ухмыляясь, говорит в Трое гордое безумие: голос его звенел от торжества. Ник до предела сжал кулаки, всё ещё стараясь не сорваться, когда Трой выразительно изогнул бровь и указал рукой на кишащую трупами дорогу. Он внимательно смотрел на Ника и тот понял, что Отто потерял голову окончательно. Он всегда в состоянии постоянной готовности, развив в себе устрашающую весёлость, неестественную радость; Трой, даже самые неприятные вещи умеет говорить с искренней и чистой улыбкой. Его время истекает. Время людей на ранчо истекает. Трой чертовски счастлив, это несомненно, а Нику тошно слушать его, по-прежнему саркастичного, нелюдимого и просто далёкого от человечности. Тошно от язвительной усмешки, и хочется вырвать его ядовитый язык с корнем, лишь бы Трой заткнулся. Его эпично-дебильное поведение довольно сильно утомляет. — Нет. Это убийство, Трой. Ничего больше. — Убийство? — колким упрёком переспрашивает он, но подкалывание быстро переходит в серьёзный и непреклонный тон. — Ты правда хочешь это обсудить, Ник? Ник вздрагивает, загнанный в безнадёжный тупик, мысленно сжимаясь до размеров булавочного острия и выдавливает из себя: — Я не хочу, чтобы ты убивал людей на ранчо. — Они увидят и побегут, — категорично парирует Трой, поднимая гранатомёт. — Если нет — выселение или истребление. Было что-то незабываемое в его красноречивых движениях, когда твёрдые руки уверенно направили дуло пушки к ораве мёртвых: ровная спина напряглась, немигающий пристальный взгляд на секунду прояснился, мерзкая улыбка сползла, оголив его настоящего — серьёзного, уставшего, расстроенного человека. Николас хмурится, потерявшись в своих странных ощущениях, зная лишь, что только непробиваемый медный лоб и едкая усмешка Троя дадут ему силы пережить этот поганый день. Ник таращится в голубые остекленевшие глаза, с раздражением осознаёт, что не может позволить Трою погибнуть, даже если вынести ему мозги — единственный способ спасти остальных. Сама безумная мысль, учитывая ужас ситуации, действовала на Ника словно холодный душ. Трой намертво держит его, привязав к себе чем-то незримым. У Кларка оборвалось дыхание, когда взгляд устремился через плечо Троя, где Джейк уже готовился выстрелить в него. Глаза старшего яростно сузились, речь чёткая, отрывистая, когда он предупреждающе говорит Трою опустить оружие. Ник уверен, что если этот придурок выстрелит, снова подавая сигнал своей ручной мертвечине, то Джейк реально выполнит угрозу. Кларк дёргается всем телом, отступив от них на шаг назад, пытается собрать мысли воедино и как-то исправить положение. На удивление, Трой действительно отвлекается на брата, снова начиная язвить, в присущей ему витиеватой манере. В речи Троя звучит высокомерие, сменяющееся гневом, а гнев переходит в презрительно-горькую иронию. Ему, Нику, — с туманом в башке, спазмами в совести, болезненным страхом в сердце, — было нелегко растормошить себя и сделать хоть что-то. Но Троя надо было спасать от Джейка. А людей надо было спасать от Троя. «Да и себя не помешало бы…», — мимолётно проносится в голове. — Клянусь могилой отца, я убью тебя, брат! — порывисто говорит Джейк, но тот отказывается реагировать, холодно-отчуждённо смотря перед собой. От громкого выстрела снаряда у Ника вскипает кровь, и он невольно шарахается в сторону, видя, как Джейк швыряет Троя на землю.***
Николас нервно оглядывается и переводит угрюмый взгляд на Троя. Тот всё ещё неподвижно сидит на земле, застыв рядом с телом мёртвого брата. То, что произошло с Джейком, то, что сейчас творится с рушащимся ранчо, доводит Ника до бешенства, безотчётный гнев охватывает его целиком. Трясущимися руками он сжимает бинокль, с ужасом глядя, как загинается ранчо, хлебнув жуткой мести Троя. Он смотрит на покойного Отто, и страшная тоска вгрызается в душу. Ник не отдавал себе отчёта, когда ударил Джейка, скидывая его с Троя. Джейк действительно уже готов был нажать на курок, целясь Трою в голову, а младший только упрямо подливал масло в огонь, упрекая брата, что тот бросил его на произвол. Даже когда Трой невзначай поведал кипящему от злости Джейку, что Ник убил их отца — он не остановился, хотя и был шокирован новостью, полностью раздавлен. Джейк уверенно потянул спусковой крючок, и Ник кинулся к нему. Изначально, всё между ними могло бы обойтись относительно мирно, если бы придурочный Трой не взял на себя роль карателя, а Николас — роль его защитника. Было слишком поздно что-то менять, исход конфликта становился слишком очевиден. Мысли Ника резво потекли в едином направлении — не допустить убийства Троя. Кларк постоянно повторяет себе: «У меня не было выбора». Он говорил себе это о Джеремайе, а теперь и о его старшем сыне. Парень, не думая и не сомневаясь, бьёт Джейка по голове прикладом ствола, и тот отлетает на несколько футов, скатившись вниз с холма. Кларк вздрагивает и бросается за ним; он явно не рассчитал силы, взвинченный и подгоняемый страхом за жизнь несчастного идиота Троя. — Джейк! — срывающимся голосом кричит Ник и бежит к парню, который оглушёно раскинулся на земле. Джейк медленно моргает, пытаясь прийти в чувство. Он не сразу замечает приближение мертвецов. Двое отбившихся от стада упырей быстро подступают к нему, и один из них наваливается всем весом своего изуродованного тела. Джейк испуганно вскидывает руки, пытаясь отстранить его от себя. Оголодавшая тварь впивается ему в предплечье, вырывая кусок мяса. Вся сцена казалась нереальной, словно далёкий кошмар, который резко сменился новым. Громкий крик разлетается по округе, и это действует на Ника точно удар хлыста, вызывая очередной бурный прилив страха и отчаяния. Постепенно в его оцепеневший мозг возвращаются звуки. А потом приходит осознание. «Что же я наделал?!» Ник подбегает к Джейку, с разбегу пырнув ножом голову мертвеца и отшвыривая тяжёлую тушу прочь. Трой стремительно несётся позади, быстро и ловко расправляясь со вторым трупом, идущим к ним. Ник тяжело дышит, бегая глазами от побелевшего лица Джейка до растерянного Троя — он выглядит настолько поражённым, будто очнулся от продолжительной комы, настоящий, без притворства и ужимок. Пожалуй, Ник первый раз видит его таким испуганным и беззащитным. Ужас пронзает до мозга костей, внутри головы словно рвутся сосуды; Кларк принимает единственное верное решение, которое ещё способно было сохранить жизнь заражённому Отто.***
Кларк гнал к ранчо насколько хватало мощи пикапа, вцепившись в руль побелевшими руками. Он поглядывает в зеркало заднего вида, наблюдая, как Трой беспомощно сжимает бесчувственного брата в объятиях, надавливая на отрубленную руку. Он не был уверен, что отсечение укушенной конечности остановит инфекцию, но так или иначе попробовать стоило: на ранчо Джейку можно было оказать помощь. Только, когда они добрались до смотровой площадки, стало ясно — Джейка уже не спасти. Как и само ранчо. Ник тяжело вздыхает, расхаживая из стороны в сторону — измученный, разбитый и нервный. Он безрезультатно пытается связаться с Алисией, но рация предательски молчит, и он откладывает её. С высоты хороший обзор на захваченную хлынувшей гнилью территорию бывшего дома. Люди не успели эвакуироваться, но решили защищаться, выстроив преграды из фургонов и грузовиков. Судя по всему, они собирались отвратить наступление мертвецов, вынудить безмозглых тварей пройти вдоль заграждения, мимо ранчо. Кларк подходит к машине и сидящему у неё Трою. Кажется, что больше всего на свете Трой хочет просто уснуть, отключиться, но он понимает, что это будет означать конец, и всё же борется с сонливостью. Однако держать глаза открытыми становится всё сложнее с каждой секундой, и Ник видит, как устало опускаются опухшие веки, а губы начинают слабо шевелиться. — Он не должен был умереть. Не так… как раз он должен был жить, — понурив голову, сдавленно произносит Трой. Нику отчасти жаль парня: он сидит весь осунувшийся, беспомощный, инертный, безразличный ко всему, мокрыми горестными глазами оглядывая окровавленное тело перед собой. Он весь выглядел, как сломленная соломинка, которую гонял несносный ветер. И всё же Кларк зол. Из-за этого мудака ему пришлось пойти против Джейка, подставить хорошего человека под смертельный удар. «Это откровенный пиздец». — Надо его похоронить, — сухо говорит Ник, отойдя и опять включая рацию. — Я хотел, чтобы он увидел, что я сделал для нас, понимаешь? — вдруг слабым хрипом отзывается Отто за его спиной. — Что он должен был видеть?.. — озлобленно выплёвывает Ник, сверля его презрительным, цепким взглядом и размашистым шагом подходит к нему. — Иди сюда, я покажу, что ты сделал. Пошли! Он резко хватает Троя за шкирку и тащит за собой к краю смотровой. Слабый и заторможенный Трой не сопротивляется, он лишь шатается, вяло передвигая заплетающимися ногами. Ник останавливается и грозно приказывает: — Смотри! Вот, что ты сделал для нас, Трой. Посмотри, это всё ты. Трой был расстроен и равнодушен в одно и то же время. Он не проявляет никакого интереса к тому, что происходит внизу на ранчо, где рыщут голодные трупы. Он не отрываясь смотрит на Ника; черты лица избороздили глубокие тени усталости, отчётливее проступали вены на лбу, ослабленнее становились движения, и всё более острыми и пронизывающими, как у сомнамбулы, делались его глаза. Миг напряжённой сосредоточенности — и почти тут же общее сонное безразличие, которое нагоняет на Ника раздражение, абсолютно выводит из себя. Последние четверть часа, что они находятся на площадке, Трой всё время зависает, выпадая из реальности, и Нику осточертело выдёргивать его из микросна. Апатия окончательно охватывает Отто: он сонно таращится на губы Ника своими чудовищными воспалёнными глазами. Кларк недовольно и брезгливо отталкивает его, прикладывая чуть больше сил, чем нужно, и тот падает на землю. Теперь Ник действительно взбешён. Единственность его существа становится неделимым атомом, холодной окаменелостью. — Просто убей меня, Ник, — горько улыбаясь, шепчет Трой, бросив на Ника отчаянный взгляд, точно собака, на шею которой накинули верёвку с камнем, готовясь скинуть в озеро. — Сделай то, что должен был сделать брат. Эта блядская семейка и так стала главной причиной его бессонницы и мук совести. Николас резко оборачивается и смотрит на Троя чёрными бездонными глазищами, выплёскивая раздражение и злость, отпихивая их ему под ноги вместе с пистолетом. — Убей себя сам, — сказал Ник, поражаясь лживому спокойствию в собственном голосе.
Примечания:
1. Фил Маккарти повторяет строки стихотворения Эдгара Аллана По – "Ворон" (3х5 - «Сжигание в воде, утопление в пламени»)
2. Перейти Рубикон – крылатое выражение, означающее: перейти черту, совершить поступок, который уже не может быть отменен, принять опасное и бесповоротное решение, когда изменить что-либо уже поздно. Возникло из рассказов Плутарха, Светония и других древних писателей о переходе Юлия Цезаря через реку Рубикон.
