I wanna be much more like you

3×14 «Эль Матадеро»

      Трою редко снились сны. Он не видел кошмаров, они превратились в его противоположность; сон для него — прыжок в темноту, полное погружение в долгожданное успокоение души.       Чаще всего он пробуждался, словно выныривая из абсолютной пустоты. В этом безжизненном провале, который звенел внутри него, Трою было привычно и спокойно, а просыпаясь, он будто бы падал с высоты, оступившись на самом краю изнывающего рассудка. Падал с ускорением, когда вновь не выходило убежать от себя, спрятавшись в затягивающей пустоте уснувшего мозга.       На смену милосердному мраку приходило страшное осознание его никчёмной действительности, в которой он опять натворил непоправимые ошибки. Трой видит перед собой зияющие кости в отрубленной руке брата, от которых не мог оторвать шокированный взгляд, а затем бледные губы Ника, кричащие ему, что пора сматываться. Он бездумно взирает на горящее ранчо, чувствует отвратительную вонь сотен мёртвых тел, разгуливающих рядом с ним в безумной смертельной пляске, дальше перед взором мелькают белокурые волосы Мэдисон и её опустошающие яростью стальные глаза.       Последним муторным видением встаёт перед ним пустыня и знакомые тропы, по которым он волочится стёртыми в кровь ногами, бродящий под испепеляющим солнцем родной пустыни: оглядываясь, обнаруживает себя сидящем на старом аванпосту, всё на том же злополучном стуле, задумчиво крутящим в руках пистолет с единственной пулей.       Трой буквально видел улыбку смерти, неотвратимо приближающейся к нему, словно собственное кривое отражение; и ничего не мог с этим поделать, кроме как привести её за собой, натравив подобно бешеному зверью на род людской. Сам процесс убийства для него выступает научением — вот, что обеспечивает и поддерживает необходимый склад ума, позволяющий Трою до сих пор оставаться на плаву, ведь в мире полном смерти человечество так легко подвергнуть резне, изувечить, изничтожить, измучить.       Трой считал, что имел на это полное право: за то, что они обрушили на него всю ту несправедливость и предательство, лишив всего, за всю ту боль, которой его подвергли, а он низверг на их головы ужасающую правду. Сердце по-прежнему жаждет крови, стремится к выживанию, сродни извечному механизму, неспособному остановиться.       Ему нужно было убежать так далеко, чтобы он не смог найти обратной дороги. Трой отдавал себе отчёт, почему вернулся, кого не смог оставить в прошлом, ради кого свернул и избрал кровавый тяжёлый путь обратно, опускаясь на самое дно. Отто сказал себе, что это не так уж плохо, ведь оставить Ника в прошлом — было худшим из зол, непростительной ошибкой, которую он предотвратил. Плевать, чем он вынужден был заплатить. Ему хотелось знать, на что это похоже — иметь волю к жизни, пробуждённую чувством принадлежности кому-то. Ему не по душе то, кем он вынужден был становиться, находясь наедине с собой, и только Кларк ещё заставлял его верить в себя. Ник — единственная ведущая сила, неутолимая жажда, в которой Трой хотел раствориться. Раствориться в Нике Кларке.       Отто не умеет сдаваться, не хочет закончить свою жизнь таким образом, но рука сама тянется вверх, приставляя пистолет к виску и спуская курок, и только в этом деянии он обретает долгожданную возможность привести свой уставший разум к чистоте и ясности, а мятежный дух к покою.       Трой вздрагивает и открывает глаза, всё ещё слыша протяжный воющий выстрел, эхом застывший в голове. Грудь вздымается в такт отрывистому дыханию, уверяя, что жизнь не покинула его, опять возвращая к нескончаемому сражению с самим собой.       Он ненавидел просыпаться под тяжестью своих ужасных воспоминаний, раздавленный ими. Память всегда молниеносно наваливалась, не давая даже шанса на передышку. Трой более чем уверен, что вот так ощущает себя тело, завершающее свободное падение с высоты, раскалываясь на части, когда, наконец, ударяется о землю. И он каждый раз разбивался, приземляясь в реальность, не забывая притвориться, что не чувствует никакой боли.       Трой с облегчением выдыхает, увидев пистолет, лежащий между сиденьями, там, где он оставил его несколько часов назад.       Он проснулся весь в липком поту, пальцы рук слегка подрагивают, и Трой непроизвольно двигает ими, чувствуя что-то скользкое между фалангами: когда он сонно смотрит на свои руки, то видит их окровавленными, сжимающими чёртов пистолет. Ночь вокруг обволакивает его, укрывая, словно тёплым одеялом безмятежности, завлекая и показывая короткую, верную дорогу обратно к абсолютному мраку, из которого ему не следовало выползать.       Трой опять закрывает глаза, размеренно считая про себя до пяти, чтобы заставить сердце колотиться в ровном, правильном ритме, а дебильный мозг заткнуться и перестать подкидывать ему видения остывшей крови на пальцах. Ему и без галлюцинаций было паршивей некуда.       Отто и так прекрасно понимал, каким человеком является на самом деле: бездушный робот с картонным сердцем, самодержец всех подавленных чувств, который только и был горазд, что разрушать и уничтожать всё, что видел. Только недавно, с появлением Ника Кларка, который умудрился устроить бардак в его голове, преображая смысл всего, что Трой мог сказать и подумать, — он принялся изменять себя, подгонять под новые требования, больше всего желая стать тем, кого хотел видеть перед собой Ник; стать нужным ему, занять ту же главенствующую позицию, какую занял в его жизни мрачный, нервный парнишка.       Трой пропадал в одиночестве, закрываясь в нём от всего вокруг, кидая себя прямо на передовую собственного отречения, пытаясь отыскать свою человечность. Окутанные болезнью, стремящиеся вырваться наружу насильственные желания, резко уступили место стремлению улучшить себя ради простого одобрительного кивка вечно растрёпанной головы и понимающего взгляда тёмных мягких глаз. Приведя на ранчо свою смертоносную армию, Отто думал лишь о том, что мир рушится, мир безразличен и ему больше нечего в нём делать: правильным было остановиться, обезопасив своих людей. Но Трой ненавидел играть по правилам. И он лишился всего, но не мог потерять Ника. Только не его.       Бывают мгновения, когда он чувствует себя побеждённым, выпуская всё из-под контроля, становясь глупцом, но ради Ника он готов был оставить бой, гремящий в нём, капитулировать, перебороть запутанность в собственных суждениях и идеалах, прервать хождение кругами, пересечение границ дозволенного, отказаться от обычного и привычного.       Изображая из себя дикаря, на самом деле он был уязвимей чем любой другой человек, оказавшись выброшенным за борт прошлого и обретя свободу, которой не мог распоряжаться, не представляя куда себя девать. Новый, открывшийся горизонт разнообразных возможностей виделся Трою опасно зияющей пастью неведомого зверя, и он боялся остаться в новой жизни совершенно один. Он не мог представить своё дальнейшее существование без Ника.       Ник — всё, что у него есть. Ник был всем, что он хотел, всем, чего страстно желал — он весь превратился в его фетиш.       Ощущение странное, непривычное, но до дикости приятное, словно бы оно взрастало в душе многие годы, а не несколько недель. Словно так оно и должно быть.       Кларк — его сигнальная система; он стремительно врезался Трою в голову, вплёлся в мысли, скользил под кожей, крепко привязывал к себе со страшной, неведомой силой. Ему необходимо было показать Нику, что он может быть другим: выстоявшим, выдержавшим всё до конца, научившимся отличать хорошее от плохого. После осознания этого, Трой готов преодолеть любую преграду в своей дурной голове лишь для того, чтобы покорно ждать, пока Ник взглянет на него не как на животное, не знающее милосердия, а как тогда, ночью, после обстрела. И Трой снова встретился с этим пронизывающим взглядом в вертолёте, когда им казалось, что всё потеряно. Ники выдал себя с потрохами, подтвердив догадки Троя и убедив его окончательно. Отто был в диком восторге, даже пребывая на волоске от смерти, пылая и сходя с ума от одного вида взволнованного Ника.       Его потрясающие тёмно-карие глаза чересчур выразительны, они выдают Ника подчистую, восхищают Троя, но при этом предостерегают: они молчаливы, словно скрывают в себе глубину, в которую страшно прыгнуть вниз головой, потому что она обманчива и коварна — ударишься о камни там, где кажется, что глубоко — и считай уже покойник. Трой готов был пойти на риск, если бы Кларк ответил ему, объяснил, что за хрень происходит между ними, потому что Трой просто не знал во что верить. Он терялся в ощущениях, запутывался в новых эмоциях… но ведь это был его Ники, такой яркий, взбалмошный, свой.       С Троем раньше не случалось ничего подобного: происходящее было настолько захватывающим, насколько и пугающим. И тем более он не решался прощупать почву странного поведения Кларка, проверить истинные мотивы, боясь нарваться на отпор или презрение — он бы не вынес ни того, ни другого, только не тогда, когда мир рушился и летел в пропасть.       Он сражался со всей своей яростью, с самим собой, за возможность приблизиться к порогу за которым стоял Ник. Трой влачит себя в пространстве и времени, живёт словно мина, что ждёт взрыва. Это лишь вопрос времени, как и всегда, ибо он готов взорваться, стоило Нику только поманить к себе. После всего, что им довелось испытать, Трою стало совершенно очевидно, что он повернулся на Нике бесповоротно.       Но Николас упорно избегал общения, и это было вполне понятно и объяснимо, так что Трой старался вести себя как можно адекватнее и доброжелательней, не встревая больше в спор и не засыпая того пустыми расспросами. Отто готов подавить в себе даже самый яростный ураган, только бы Кларк не послал его куда подальше. Трой не хотел в своём шатком положении нарываться на разборку, предпочитая отступить на время, пустить ситуацию на самотёк. Он не хотел становиться для Ника причиной очередных неприятностей.       Давить в себе истинные чувства и желания было его обычным ежедневным занятием с самого детства. Необходимость, переросшая в вынужденную привычку. Трой вспоминает о Джейке и стискивает зубы, тяжело выдыхая: он привык терять близких людей, давно перестал страшиться смерти, но образ покойного брата навсегда останется с ним незримым глубоким шрамом, напоминающем о том, куда способна привести его слепая ярость и самонадеянность.       Парень сжимает руки в кулаки, чтобы унять подёргивание и косится на Ника: тот выглядит погружённым в слишком глубокое раздумье, очевидно, не заметив его пробуждения. Трой пользуется этим, принимаясь беззастенчиво разглядывать друга в тусклом свете салонной лампочки, ощущая долгожданное расслабление. Навязчивые призраки вчерашнего дня медленно отпускают его сердце. Ему отрадно думать, что Николас принял его сторону и спас ему жизнь, соврав о настоящей причине гибели лагеря.       Сколько себя помнил, Трой жил от попытки к попытке дойти до грани, за которой искал тех, кто верит, и тех, кто верен, и только Ник решился переступить с ним этот рубеж. Человек со странностями, пылкий, отчаянный, чертовски особенный, но понятный и близкий, как никто другой.       Рассматривая его, Трой отвлечённо размышляет, что Ник в эту минуту выглядят гораздо старше своего настоящего возраста — он так же подавлен всем, что им пришлось пережить, но держится уверенно, упрямо делая вид, что плюёт на то, что с ними происходит, хотя Трою не сложно догадаться, что в душе у друга царит беспросветный хаос. Он слишком хорошо знал его, чтобы поверить в такое наигранное спокойствие.       Трой распрямляет спину, вытягивает длиннющие конечности, чтобы побудить тело, потерявшее за ночь подвижность, к какому-нибудь осознанному действию. В нос ударяет терпкий, застарелый запах пота и тяжёлый, гнилостный запах мертвечины. Трою показалось, что он просто насквозь провонял трупным смрадом, словно бы дрянь уже впиталась в грязную кожу. Пустой желудок слегка скрутило, и он поморщился, здоровой рукой разминая нещадно затёкшую шею. Двое изматывающих суток, проведённых на ногах, сказались тянущей болью в спине. Трою казалось, что он вовсе не спал, судя по тому, как жутко болит голова, а сухие глаза тяжело двигаются в глазницах, режут, словно стекла насыпали. Почему-то так странно всё тело колотит.       — Надолго меня вырубило? — прохрипел Трой и тут же расплылся в улыбке, заметив, как вздрагивает от неожиданности Ник, метнув на него короткий взгляд чёрных глаз.       — Нет, — отозвался, наконец, Кларк, опять уставившись на дорогу с каким-то преувеличенно сосредоточенным видом: лицо его было таким… странным образом скорбным, бледным и угрюмым. — Часа два от силы.       — Ладно, тоже сойдёт, — широко зевая, заключает Отто. — Остановись, мне нужно отлить.       Ник тормозит и откидывается на сиденье, взъерошивая ладонью спутанные клочьями волосы. Он выглядит вполне мирным и беззаботным, но Трой видит краем глаза, что тот с лёгкой тенью напряжения наблюдает за тем, как он выходит из машины и движется к обочине. Его спокойствие вымораживает, кромсает, как охотничий нож — подчистую, без надежды, а молчание становится очевидным игнорированием.       Отто расстёгивает ширинку, всей поверхностью спины чувствуя, что Ник до сих пор сверлит его острым взглядом, от которого по телу плывёт горячая волна.       «Любишь подглядывать, Ники?» — ехидничает про себя он.       Трой, ухмыльнувшись, оборачивается, глядя на того через плечо: Ник действительно подвис, уставившись на него немигающими задумчивыми глазами, всё с тем же выражением на сером лице. Трой шире улыбнулся ему, как улыбался всегда — открыто, весело, слегка насмешливо. Только тогда Ник в конец смутился, и растрёпанная вредная голова неловко отвернулась, уставившись в темноту. Трой лишь хмыкнул — ему всегда нравилось играть с Ником в гляделки, потому что он никогда не проигрывал.       — Чёрт, от меня несёт как из выгребной ямы, — выдаёт Трой, возвращаясь к машине, небрежно сдирая с руки повязку, ставшую грязным куском заразы. — Никогда ещё так не мечтал о душе.       — Держи, — Ник кидает на сиденье старый потрёпанный рюкзак серо-зелёного цвета. — Нашёл в кузове.       Трой радостно выуживает чёрную плотную рубашку и тёмные хлопчатобумажные штаны. Он даже не может вспомнить, чьи это вещи или кто собирал рюкзак, но размер подходящий, так что он, не раздумывая, стягивает с себя старую рубаху и майку, отшвыривая их на дорогу. Ему просто нестерпимо осточертело дышать этой дрянью.       На ранчо у них в каждой машине был приготовлен «экстренный набор» с самыми необходимыми вещами, на случай спешного отступления, потому что отец всегда любил повторять им с Джейком — тот, кто готов ко всему, не может быть застигнут врасплох. Эта мысль позабавила Троя: Джеремайя только и умел, что разглагольствовать. Он бы ни за что не покинул дом, чтобы там не говорил. Зато Трой мог передвигаться и голым, если бы не осталось выбора. Мало что в этом мире могло по-настоящему смутить его или остановить.       — Теперь мне значительно лучше, — жизнерадостно сообщает Трой, медленно застёгивая мелкие пуговицы, давая коже мимолётно насладиться ночной прохладой; он расслабленно запрокидывает голову, уставившись в чистое бескрайнее небо, полной грудью вдыхая свежий воздух, наконец, распрощавшись с удушающей солоно-ржавой вонью крови и пыли.       Он натягивает штаны и перешнуровывает ботинки, пока Ник усердно делает вид, что на карте есть что-то крайне увлекательное.       — Там есть аптечка, — говорит ему Кларк, заводя машину и кивая на его руку, когда одевшийся Трой усаживается в пикап.       — Хорошо, что у нас на ранчо были такие предусмотрительные ребята, да, Ник? — роясь в рюкзаке, весело спрашивает Отто, но натыкается на серьёзный мрачный взгляд и умолкает, шутливо покачав головой, изображая сожаление о сказанном.       Промолчав, Ник красноречиво закатывает глаза, рассерженно швырнув в ухмыляющегося Троя карту.

***

      Спустя полчаса они заметили джип Алисии, припаркованный у большого заброшенного дома, и теперь сидели внутри огромного гаража, спасаясь от голода и серьёзного разговора консервами.       Они уже четверть часа обсуждают всякую несущественную хрень или вообще умолкают на долгие пронзительные минуты гробового молчания, и каждый из них загружен под завязку своими мыслями, не желая вступать в спор, без которого им явно не обойтись.       Трой молча сидит поодаль, медленно жуя пересоленного тунца, очень внимательно наблюдая за происходящим между Кларками. Он отчётливо видел, что Ник не решается заговорить с Алисией, а когда всё же нужный момент приходит, голос парня звучит скованно и надломлено, неуверенно, словно бы он не доверяет собственным словам.       — Алисия, это безумие, — наконец, сдавшись на уговоры своей совести, говорит сестре Ник.       — Я видела безумие, — усмехается Алисия, вдумчиво ковыряя консервную банку. — Это ещё ничего. Хотя и отвратительно.       — Ты не представляешь каково снаружи, — на полном серьёзе заявляет Ник, бегло осматривая голые стены, избегая смотреть на неё.       — Но ты вполне справляешься.       — Безопасность в количестве. Ты это знаешь, — настойчиво продолжает он, хотя для всех троих становится очевидным напрасность его проб и попыток, ведь никакие различные ухищрения не переубедят упёртую девчонку развернуться.       — Нет, не знаю. Я чуть не погибла вчера в толпе людей. Ник, это твои слова или мамины? — в подтверждение этому нетерпеливо спрашивает Алисия.       Звучный голос полыхает уверенностью, а цепкий, непреклонный взгляд подавляет, легко вынуждает Ника умолкнуть, горестно опустив голову, принимая всю безвыходность ситуации. Алисия горько улыбается уголками губ и вдруг безо всякого перехода сообщает:       — Выживание убивает меня.       Трою знакомо это стойкое строптивое выражение, с каким Алисия буравит брата, потому что он сотни раз видел такое же застывшее упрямство и в его глазах. Определённо, упрямство — семейная черта Кларков. Откровенно говоря, Отто плевать на рвение Алисии уехать куда подальше: её дальнейшая судьба ему безразлична, но смотреть на то, как Ник изводит себя волнением становится всё тяжелее.       Вся подавленная фигура Ника разом приобрела серость, покрываясь тяжёлой чугунной растерянностью: он открыл рот, словно для судорожного вдоха, но как-то резко обмяк всем телом, с беспросветной безнадёжностью вымолвив лишь:       — Она рехнётся, если я вернусь без тебя.       — Я знаю, что ты пытаешься сделать. Тебя это мучило всё время на ранчо — ты искупаешь вину, — вдруг говорит Алисия. — Не надо. Я прощаю тебя. Ты мне не должен. И маме не должен. Ты заслужил сам распоряжаться своей жизнью.       Ник бросает короткий взгляд на Троя, задумчиво перебирающего пальцами, и тот неоднозначно едва заметно вскидывает брови, соглашаясь с доводами Алисии. Он бы хотел каким-нибудь образом стать опорой для Ника, подставить плечо, помочь тому перебороть чувство вины, за которое он до сих пор хватается, не в силах освободиться от гнетущего давления матери, избавиться от несправедливости претензий собственной совести. Трою совсем не тяжело представить, в каком друг отчаянном положении и как ему хочется сделать хоть что-то полезное для семьи, заглушить собственную никчёмность, изгнать из головы ощущение своей хронической виновности.       Он целыми днями видел, как тёмная тень неподъёмной ответственности мелькает на точёном лице Ника, понимая, что корнями его вина уходит в дни прошлой жизни, о которых Трою известно крайне мало. Возможно, ответ где-то там, в одном из запечатанных родников его памяти. Трой знал те немногие крохи его прошлого, лишь по отрывистым высказываниям Мэдисон, по частичным признаниям Ника, иногда вынося что-то из собственных наблюдений. Отто делает единственный допустимый вывод: Ник ощущает себя в долгу перед тем, что изначально было заложено в нём, но реализовалось в такое же кричащие разочарование, каким был и сам Трой, в глазах всех тех, кто создавал мир, а не калечил его.       Их окружали люди, считающие себя благородными и правильными, составляющие псевдо-добродетельное общество, пытающееся взрастить новую цивилизацию, а они оба являлись обузой и якорем. Но кем были эти людишки Трою? У него не осталось никого, кроме Николаса и только ради него он двигался дальше, испытывая ощутимую радость от полученных перспектив их дальнейшего партнёрства, не чувствуя особой вины или угрызений совести за потерянное прошлое. А все другие люди — просто изнурённые и поблёкшие фигурки, стремительно скатывающиеся с игровой доски; дерьмо, которым его кормили все вокруг, призывая к порядку и спокойствию разума — было переоценено. В них обоих не было ни капли нормальности. И в этом они были одним целым. Едины.       Трой никогда не думал, что может попасть в такую переделку и настолько зациклиться на ком-то. Он не мог предположить, что ему будет не наплевать.       С любопытством кусая губы и наблюдая за Ником, Трой уныло раздумывает, что способен сделать, чтобы помочь парню пережить очередное паршивое падение духа, но не знает, примет ли Ник его участие, позволит ли ему проникнуть в голову и залезть в душу. Трой готов был попытаться сделать это. Готов был пойти на что угодно, только бы Нику стало легче. Те скудные, но жгучие проявления истинных чувств, которые вырывались из Кларка, давали Трою стойкую надежду, что он справится.       Понимая, что и в этот раз ему не удалось восполнить пробел в ожиданиях, возложенных на него матерью, Ник загоняется в самый мрачный угол, низко опуская голову и нервно заламывая пальцы. Казалось, после слов сестры он озадачился и опечалился ещё сильней, но всё-таки утвердительно кивнул в ответ.       — Ладно, — с досадой вздохнув, смиренно произносит Кларк и вновь погружается в раздумье, больше не решаясь продолжать свои пустые уговоры.

***

      Утром Трой чувствует нереальный подъём сил, пребывая в хорошем настроении: ему наконец-то удалось как следует выспаться, так что жизнь больше не казалась столь абсолютным кошмаром, а в воздухе витал запах долгожданной свободы. Ник всегда хреново водил машину, поэтому Трой сразу усаживается за руль, нетерпеливо ожидая, пока он попрощается с Алисией. Они выдвигаются, держа путь к торговой точке Эль Базар.       Отто не помнил, когда последний раз был в районе Мехикали, совершенно не узнавая окрестности. Ему казалось, будто прошло миллион лет с прошлой жизни.       Трой ведёт машину, равнодушно разглядывая безжизненный городок, через который они движутся, и искоса поглядывает на хмурого, задумчивого Ника, грустно взирающего в окно. Ник молчит уже довольно давно, проронив только пару невнятных фраз, пока они едут без остановок последние несколько часов. Всё это время Ник выглядит преисполненным уверенности, что вновь облажался, не уговорив Алисию уехать с ними.       Тишина начинает конкретно напрягать Троя, считавшего, что Кларку уже давно пора встряхнуться и выползти на свет из своей ментальной пещеры самоистязания, выбраться из затянувшейся овердрамы.       Периодически и Трою хотелось спрятать голову поглубже в песок, покопаться в своих пулевых ранениях, но ничего из подобного самокопания не помогло бы ему выжить: эта слабость захватывает разум и тащит в никуда. Ника пора было вытаскивать с тонущего корабля его угнетённого сознания.       — Так почему тебя все ненавидят, Ник? — будто невзначай спрашивает он. — Похоже, в своё время ты был настоящей занозой в заднице.       — Это не новость и к тому же тебя не касается, — огрызается Кларк, не поворачиваясь, но Трою не обязательно видеть его лицо, чтобы понять насколько оно мрачно, словно грозовая туча, и как тот презрительно прищуривает большие глаза. — Кроме того, Алисия ошибается. Я не поэтому остался на ранчо.       — Нет? И почему же тогда ты остался?       — Трэвис погиб, — нехотя и уклончиво отвечает Ник. — Люсиана была больна, а мама просто расклеивалась на части… Я должен был её поддержать.       Ник осёкся, медленно переведя на него пронизывающий взгляд, прерывая поток своих надуманных оправданий, когда Трой, не выдержав, начинает смеяться, давясь невнятными восклицаниями. Стоит Нику найти для себя хоть один ложный довод, как ему сразу же в голову взбредёт ещё сотня, и тогда он останется в точности таким же, как и прежде, так и не признавшись себе. Они оба одинаково хорошо умели давить эмоции. Не это ли могло быть самым совершенным его отражением в Нике?       Трою надоело играть в игры недосказанности и глядеть в своё молчаливое кареглазое отражение, до сих пор не готовое признать очевидное. Он замечает помехи в глазах, будто что-то блокирует восприятие, искажая их связь, не давая Нику опомниться. Трой не позволяет ему потерять нужную частоту.       — Это бред. Полная хрень! — простонал он, заливаясь смехом, ещё больше заводясь при виде ошарашенного Кларка, изумлённо уставившегося на него, явно не понимая, что происходит.       — Может, ты скажешь мне, почему я остался на ранчо? — упрямо вскинув голову, напряжённым тоном спросил Ник.       — Ладно. Ты остался на ранчо, потому что любишь меня, — в упор глядя на него, расплылся в самодовольной улыбке Трой, наслаждаясь видом обескураженного друга, хотя его собственное сердце пропустило удар. — Это нормально.       Ему не составило труда произнести эти слова, ведь он знал, что это чистая правда, хоть и облачённая в шутку. Трою просто захотелось, наконец, озвучить, что думал сам Кларк, но малодушно держал в себе. То, что он говорит, касается главным образом и его самого, и в этом Трою гораздо легче сознаться себе чем Нику, хотя сентиментальность — не его черта. Отто нужно было увидеть его настоящую реакцию.       Ники встречает это высказывание с кривой усмешкой, озадаченный услышанным, насмешливо фыркает: он тут же поменялся в лице и перешёл из напряжённого мрачного угнетения в состояние полного смущения, так ничего и не ответив. Трой готов воспринять его молчание как некое согласие, подтверждение, пусть и настолько скомканное, придушенное сомнением; он невозмутимо переводит стрелки, наблюдая за его фальшивой ироничной улыбкой.       — Мы с тобой похожи больше, чем ты думаешь, — опять заявил Трой, распрямляя плечи и в миг сделавшись серьёзным. — Паршивые овцы. Дети насилия. Просто это то, кем ты не хочешь быть.       Трой снова не дожидается ответа, хотя он особо и не рассчитывал услышать что-то. Тем более, всё их внимание привлекает пункт назначения, вырастающий на дороге. Отто въезжает на площадку перед торговым постом и внимательно рассматривает огромную парковку, заполненную десятками машин и людей. Базар простирается за огромными стенами давно заброшенного стадиона для корриды, на фасаде которого красуется большая статуя матадора, куда съезжаются сотни выживших из всей Нижней Калифорнии.       Трой удивлённо разглядывает кипящее жизнью шумное место: он совершенно не привык к подобному скоплению людей, вмиг став предельно собранным. С самого детства, живя тихой размеренной жизнью фермера, Трой крайне редко выбирался дальше придорожных баз оптовых магазинов, что были на окраине близлежащих мелких городков: можно на пальцах одной руки пересчитать количество его поездок в большие города.       Взгляд выхватывает из толпы многочисленных торговцев, покупателей и зевак группы вооружённых охранников, расхаживающих по периметру. Он не привык жить в тени непонятных силовиков, держащих всех под прицелом, контролируя каждое действие: всю сознательную жизнь это была сугубо его прерогатива и сдавать кому-то позиции было крайне тяжко. Такое положение вещей сильно тревожит, но Трой надеется, что, возможно, их пребывание тут пройдёт относительно гладко.       Трой подъезжает ближе ко входу, заполонённому людьми, краем глаза заметив, как Ник всё так же сосредоточенно глазеет на него исподлобья. Что-то неуловимое в этом причудливом взгляде заставляет Троя слегка встревожиться. Он припарковывает пикап, упорно делая вид, что всё под контролем.

***

      — Смотри, вот как покоряли Запад, — говорит Нику Джеремайя, доставая из-под заваленных обугленных досок старый револьвер. — Красивое оружие.       Ник поворачивается и смотрит на Отто, который пару минут назад пришёл к нему на развалины сгоревшего домика Рассела и Марты Браун. Ник не был особо против его компании, но старый ковбой всегда настораживал. Кларку было интересно слушать его, узнать, что этот дом на самом деле принадлежал Джеремайе и его первой жене, что в нём же на свет появился Джейк, а потом Отто отдал его Расселу. Пока он рассказывал все эти подробности, Ник чувствовал, что занят правильным делом.       Маленький аккуратный домик, первым построенный на этой земле, привлекал Ника своей скромностью и сдержанностью; ему было больно смотреть, как он полыхал, уничтожая своих престарелых хозяев, ему было неприятно смотреть теперь на ужасающее пепелище. Ещё пару дней назад он с упоительным удовольствием наблюдал, как Рассел и Марта танцевали на крыльце, радуя взгляд и словно бы напоминая, что даже в апокалипсисе есть место нежности и любви.       Теперь они были мертвы, чувства их похоронены, догорев где-то здесь, на старых, почти истлевших досках, осев золой и пеплом на обожжённых каменных стенах. Ник усердно отмывал сажу и пытался, хотя бы частично, вернуть прежнюю прелесть дома. Он полагал, что, восстановив его, переселится сюда с Люсианой, в единственное место, которое казалось подходящим и приятным во всей общине, словно старая реликвия, не должная кануть в пропасть забвения.       — Здесь нет противоречия? — спрашивает он старика Отто, скептически глядя, как тот с благоговением рассматривает оружие в своих руках, трепетно стирая с него копоть.       — Этот прибор сделан с таким мастерством, что стал произведением искусства, — задумчиво парирует Джеремайя, любовно поглаживая револьвер, колким стальным тоном спрашивая:       — Думаешь, что сможешь сделать лучше?       — Думаю, что пистолеты — это не искусство, — Ник абсолютно убеждён, что страшный предмет в руках Отто не должен восхищать нормального человека, лишь отпугивать.       — Такой лаконичный дизайн… Инструменты — это красиво, — отрезает Джеремайя, и голос его пропускает лёгкую искру раздражения, когда Ник ехидно усмехается в ответ.       — Этому ты учил Троя, что оружие — инструмент? — Ник знает, что нарывается, но сердитый предостерегающий вид мужчины ни капли не пугает.       Его не страшит чудовищность этого паскудного человека. Пожалуй, где-то под налётом презрительного раздражения Николас даже жалеет несчастного ублюдка, заложника собственных пропитых мозгов. Жалеет где-то слишком глубоко, чтобы стать правдой.       Джеремайя, слепо верящий, что конец демократии близок и скоро мир погрязнет в анархии, искренне считал, что оказывал своему младшему сыну одолжение, с малых лет убивая в нём человечность и создавая идеального солдата, способного защищать это ранчо ценой жизни — детище, которое старый алкоголик любил больше, чем обоих своих детей.       Он вырастил монстра, варвара и садиста, но даже, став идеальным произведением оружейного искусства, Трой всё так же безразличен отцу, по-прежнему не достоин внимания, в отличии от бездушной беспощадной вещи, которую Джеремайя так бережно держит в руках. Это выбешивало Ника, не давало ему покоя, не позволяло снисходительно промолчать, упрямо и стойко встречая взгляд суровых тёмных глаз.       — Трой пытается разобраться в себе. А ты себя знаешь? — твёрдо говорит Отто, и парню очень не нравится, как тот немой угрозой сканирует его, однако Ник ухмыляется, услышав, что старик упрямо выгораживает своего мерзкого отпрыска.       — Нет. Понятия не имею, — честно признается Николас, недовольно скривившись и с вызовом посмотрев на мужчину. — Но я точно не такой.       Ник с досадой понимает, что язык опередил мозг, выдав то, что волновало и занимало его с самого прибытия на ранчо. Он действительно считал, что не похож на убийцу Троя. Разумеется, нет. Он точно не такой. Считал, но не мог заставить себя поверить, а гнетущий вопрос тем временем зрел внутри. Отто увидел это. Он его подловил.       — Я не об этом спрашивал, сынок, — слабо улыбнувшись, насмешливо отвечает ему Джеремайя.       Ник сидит в одной из комнат, которую арендовала их группа, рядом с умирающей от инфекции Офелией.       Пронзительные мысли беспокойным роем вошкаются в голове. Перед глазами встаёт образ Алисии, которая умирает где-то там, в пустошах, мучаясь от такой же лихорадки, вызванной инфекцией от укуса заражённого. Он оставил её одну на произвол, за что немилосердно корил и изводил себя. Видел этот укор в глазах матери, хоть говорила она об обратном, поддерживая его и заключая в крепкие объятия, но Ник знал, что она на самом деле думает на его счёт.       Ник никогда не считал себя хорошим старшим братом и не стал им теперь. Он мысленно даёт себе подзатыльник, вынуждая и уговаривая поверить, что Алисия справится. Она была лучшей из них, сильнее, выносливее, умнее. Она была лучше чем он.       «Как я мог так подвести её и маму? Опять сплоховал. Чего я такой мудак?»       Парень тоскливо оглядывает спящую Офелию и думает, что причиной её смерти является Трой. Но он не может винить того в случившемся, как не может отдёрнуть себя и напомнить, что Офелия ещё жива. Николас уже разучился ужасаться себе в некоторых аспектах, хотя стоило бы. Он выгораживал жестокого убийцу, не чувствуя себя при этом последней тварью.       Ник ведь понял, кто перед ним, каков он, ещё с первых минут знакомства с Троем, на дальней базе, когда тот едва не убил его.       Всё началось жутко, угрожающе, и с самого начала опасность грозила им обоим, одному за другого, одному от другого.       Не лучше ли ему было уйти восвояси, не правильнее ли было убить Троя, когда у него был шанс? Он упустил несколько возможностей положить конец разрастающемуся безумию. Но разве самому Трою давали возможность стать нормальным?       Ребёнок, которому наплевали в душу, принудив избрать шаткий путь насилия. Его сделали инструментом, пригодным только для убийств, но он не был бездушной скотиной. Ник это точно знал. Он мрачно сознаётся себе, что уже превратился в такого же человека, как и Трой, покрывая его, опрометчиво спасая ему жизнь, но губя всех, кто находился рядом с ними. Фатальное, но логическое завершение.       Ник презирает схожесть, их составляющую, но не может отринуть её. Они были ошибкой друг друга, ошибкой, без которой больше не обойтись.       «Мы рождены для насилия, Трой прав. Но сможем ли остановиться вовремя?»       Убийство Джеремайи видится ему возмездием за то, что мерзкий выблядок сотворил с Троем, сломал его, не дав приблизиться к порогу нормальности, взращивая и подпитывая в нём всё то зло, с которым пришлось сейчас бороться Нику, помогать Трою, предостерегая и отгораживая от опасности, поджидающей за все его прегрешения.       Всё страшное, жестокое, беспощадное, что обычно отталкивало его в других людях — в Трое привлекало, будоражило, заводило, сводило с ума, притягивало ненормальным, болезненным образом. Притягивало настолько, что он не мог возненавидеть Троя. По его вине Ник лишался равновесия, срывался, выходил из строя, гнил изнутри, обманывал родных, отворачивался в сторону мира, лишённого дневного света. Когда он делал всё это в последний раз?       Просто незримая тень прошлого, внезапная ассоциация, которая потащила за собой воспоминания о том, что он старательно пытался забыть, вытеснить вон из головы. Так, иногда, человек вздрагивает, неосторожно задев края зажившей, вроде бы, раны. Это был чёрный призрак наркоболезни, исколотая память об игле. Вместе с этим вновь проснувшиеся ноющие воронки дорожек вен, стремящиеся к привычному героиновому самообману, желающие истончиться под током отравы.       Ничто не сравнимо с глубокой, губительной, гнетущей болью, которую испытывал Ник, вспоминая себя под дозой, тем, к чему он не хотел возвращаться — ничто не сравнимо, кроме Троя.       Кларк убеждал себя, что можно принимать одно вещество, чтобы снять зависимость от другого, можно разбивать руки в кровь и швыряться на стены, заглушая ломку, выкручивающую суставы, пережить внутреннее горение. Но к чему прибегнуть сейчас для исцеления от пристрастия в виде Троя Отто? Он циркулировал в его крови, заполонял туманную голову, насыщал каждую клетку. Худшего наркотика в своей жизни Ник не помнил. Доза, что убивает его. С ним каждый день может стать последним.       Он давно построил из наркотиков жизнь, похожую на смерть, пока не обнаружил, что мир за окном погиб, став таким привычным и знакомым. Пока не оказалось, что теперь всё это упрямо замещал собой Трой.       «Почему так? Из-за тебя я готов пойти на весь этот кошмар. Если ты способен делать такое, как ты можешь мне нравиться, да и почему ты? Потому что из-за тебя мои мысли всегда не на месте… Паскудство. Пора призвать их к порядку», — судорожно шевелилась где-то в затылке неуправляемая мысль, когда Ник схватил пакетик с обезболивающими таблетками Офелии, говоря себе: «Ты, дерьма кусок, заслужил всё, что происходит».       Он достаёт несколько штук и увлечённо разглядывает своё викодиновое спасение, отрешённо думая, что бедняжке они уже не смогут помочь. А у него ещё был шанс притупить ошмётки своего ноющего разума. Тяжесть настоящего упорно тащила его в пагубную зависимость прошлого. Прокручивая в голове воспоминания, он будто просматривал старую заезженную плёнку, а сам Ник — кадр плохого фильма, весь его облик теряет форму. Он попросту разваливается, сломанный поперёк.       Он глотает таблетку, готовый снова увязнуть в стремительном круговороте бредовых ощущений, лишь бы отстраниться от пугающей реальности. Николас не умел справляться с этой скотской жизнью, терялся в ней, выгорал, но прекрасно знал, как выживать под наркотиками. Только это удавалось ему с блеском: в пьянящем сумасшествии ему не было равных. Хоть в чём-то он мог быть лучшим. Может, после этого ему позволят спать тягостные нервишки, и сердце не будет болеть, лишённое права стучать в таком жутком ритме.       Ник наблюдает, как тяжело вздымается грудь бесчувственной девушки, как поблёскивает на бледном больном лице россыпь испарины, влажные чёрные волосы спутанными лианами спадают на плечи, а сама жизнь неумолимо покидает её. Им нужно было продержать Офелию в живых до приезда её отца. Ник не мог вообразить, что сотворит Даниэль Салазар, когда увидит свою единственную любимую дочь в таком состоянии. Кларк нервно закусывает губу, решив, что, возможно, эту ночь не переживёт не только одна Офелия.       Он слушает тихие хрипы и прячет в карман часть таблеток. Через какое-то время Ник чувствует, что знакомая приятная волна накрывает тело, принося лёгкое первичное наслаждение, сводя на нет усталость и боль в голове. Этого совершенно недостаточно: ему нужно нечто большее, ему необходимо словить настоящий приход.       Кларк на ватных ногах выходит из комнаты и зовёт Уокера, прося подменить. Он направляется в бар, где его дожидался Трой.       Ник хочет показать парню, что представляет из себя существование в его больном фантасмагорическом одурманенном мире, потому что Ник задолбался жить в жестоком мире Троя.

***

      В баре он заказывает у официантки две текилы, подсаживаясь к Трою.       — Нет, нет, нет, я не пью! — возражающе восклицает тот, дёрнувшись и непонимающе уставившись на Кларка. — Слушай, я не пью.       — Что значит не пьёшь?       — То и значит — не пью, — настойчиво повторяет Трой, придвигая к себе тарелку с едой.       С таким отцом, как у него, это неудивительно, но Нику насрать. Трой наотрез отказывается пить, отодвигая принесённые стопки, растерянно глядя на Ника широко раскрытыми глазами, не понимая, что на того нашло. От всей поверхности его тела полыхнуло раздражение, но Ник заговорил спокойно, вкрадчиво, пропуская этот разряд мимо внимания.       — Я уже накачался, так что тебе придётся догонять, — он выкладывает перед ним пригоршню таблеток.       — Серьёзно? Я не… Мне это не нужно, — слабо протестует Трой.       Ник недовольно морщится, насмехаясь над его нерешительностью и смятением, а затем подзывает официантку. Он узнаёт, где раздобыть то, что ему нужно, под возмущённые, но неубедительные возгласы Троя. Ник беззастенчиво флиртует с симпатичной девушкой. Он замечает, как Трой деловито жуёт еду, недовольно уставившись в сторону, лишь бы не видеть его заигрываний с незнакомкой. Он возвращает внимание к Нику только, когда официантка уходит восвояси. Его реакция откровенно веселит Ника: плевать на то, что хочет Трой, потому что он грёбаную кучу раз делал то, что хотел от него Отто, вопреки своим интересам и здравому смыслу. Пришло время занять свою позицию. Пришёл его черёд вести игру, а Трою подстраиваться под него.       И он не пасует, не уступает, вынуждает Троя принять участие, не допускающим возражений тоном, напомнив:       — Я спас тебе жизнь. Ты мне должен.       Не отводя взгляд от встревоженного Троя, он медленным, показательным движением кладёт таблетку на язык, залив сухую гортань текилой.       — Давай, допивай своё молочко, — вызывающе говорит Николас.       Светлые глаза наливаются секундным замешательством: там резво плескается пылающая неуверенность, но Ник поглощён ими, как и прежде. Улыбаясь, вглядывается в них, и глаза друга тесны, давят на грудь, он теряет дыхание: и страшно, и сладко тонуть, спускаясь на самое дно. Нику нужно нырнуть глубже, потерять себя в спасительной глубине, вырваться из собственных омертвелых волн. Он не хочет тратить время. Дерзкое желание окунуться в ощущения опустошающего сумасшествия сжирает его мозг.       Было нечто суровое в лице Троя, несмотря на колебание и растерянность: энергия и сила сочились сквозь перепутанные кончики кудрявых волос, ясный гипнотический взгляд голубых глаз, чёткие черты лица. Может дело в ровном носе или вечно насмешливом изгибе рта, которые делали его таким привлекательным. Может, суть в его жестокости. Ник не мог дать себе однозначного ответа, но оторваться от Троя было невозможно, а его энергетика будоражила и заводила, что Ник едва мог усидеть на месте.       Кларку известно к каким диким последствиям приводят дурман и опьянение, догадывается, чем всё может обернуться для них обоих, и готов к этому помешательству. Свой билет в точку невозврата он уже принял. Трой может дать ему больше, если решится.       «Ты же хотел ответов, Трой? Ты их получишь… Просто дай мне разобраться с дерьмом в башке. Помоги с этим».       Трой недоверчиво и долго глядит в упор. Ник встречает его колкий взор, но легко выдерживает: процент содержания яда в его крови уже слишком высок. Трой ломает об него клыки и, спасовав, недовольно вскидывает брови, покачав головой. Всё-таки хватает предложенную таблетку, быстро закинув её в рот.       — Ладно, сейчас, — сдаётся Трой, запивая большим глотком газировки. — Ну вот, доволен?       Николас ободряюще улыбается, продолжая надираться бесцветной крепкой мутью, пока Трой глушит газировку и давится какой-то непонятной хренью, внешне отдалённо напоминающей кесадилью.

***

      Проклятый, догнивающий мир сжат до предела, погружаясь в приветливую темноту ночи. Его мир состоит из пауз и пустоты, а весь остальной пролетает мимо; Ник, пошатываясь, в нарочито-расхлябанной манере, ступает по притону, в котором его ждёт избавление. Внизу, под трибунами стадиона, пристроилось злачное местечко, пристанище местных торчков — бар Эль Матадеро. Долгожданный итог его скитаний трезвости.       Бешеная энергия плещется через край, толкая только вверх, и он, всегда идущий напролом, движется вверх, вверх… тормоза у него ослабли, нелепые мысли вязнут, гремят и путаются, а ноги сами несут вперёд, пока голова норовит свалиться с плеч. Ник плывёт в кружащемся пространстве, чувствуя, как растягиваются мышцы тела, сглаживая резкость движения.       Общий порыв раскинувшейся по комнате массы людей обращён к ним и словно сжимает огромным, железным кольцом пристального внимания. Десятки пар обдолбанных остекленевших, как у насекомых, глаз, обгладывают новичков, провожают каждый их шаг. В воздухе витает одуряющий удушливый запах благовоний и травки, смешанный со спиртовыми испарениями и запахом потных тел. В ноздри пробивается едкий запах ацетона. Искатели кайфа и наслаждения расслабленно лежат и сидят на старых диванах, изодранных коврах и пуфах, в полусне, облепив своими жалкими тщедушными телами каждый угол грязной клоаки: одни из них кажутся отмороженными, другие перевозбуждёнными. Тени бывших людей, без всякой надежды на любое возвращение в прежнюю оболочку.       Они — в точности такие же, как и Ник: доканывают себя наркотой, сожалея о прошлом, боясь будущего и испытывая слишком сильное потрясение перед настоящим. В отличии от них, Ник просто ищет свою роль из любви к процессу, а не к жизни.       Ник отрывисто мотает головой, когда стены вокруг съезжают в сторону, расступаясь, а пол уходит из-под ног, превращаясь в зыбучий песок. Он всей грудью втягивает отравленный воздух и улыбается. Наркоманская шкура предательски покрывается холодным потом, воля терпит крах и теряет поддерживающую её корпус опору, сознание отступает, когда он оказывается в своей среде. Здесь он приходит в норму. Именно таковой всегда была привычная реальность Ника. Он не остановится, пока не покажет Трою свой уродливый мир.       Каждая косточка в организме, будто обмякла и разжижилась. Николас чувствует вокруг себя плотную пелену покоя и безмятежности, будто бы оказался в стенах родного дома, где царит эйфория, поглощаемая безнадёгами, шизоидами, торчками и прочими неудачниками.       Он оглядывается на плетущегося за спиной Троя, который дико глазеет по сторонам, старательно избегая встречаться взглядом с обкуренными обитателями бара. Насколько Нику тут хорошо и приятно находиться, настолько же Трою до чёртиков неуютно. Ему сильно не по себе, но Ник знает, что тот никуда не денется. Сегодня ночью он полностью в его власти. Осознание этого пьянит похлеще, чем алкоголь.       Приглушённую музыку разбивает чей-то сладостный стон, отовсюду разит пьяным смехом, слышатся отрывки непонятных слов. Слабые желтоватые отблески тусклых светильников озаряют бледные осунувшиеся лица. Казалось, будто тихая песня сплачивает их в одно вштыренное братство.       Владелец бара, немолодой наркодилер Эль Матарифе, любезно улыбаясь, оглядывает парней, приветствуя.       — Что именно вам нужно?       — Всё, — не раздумывая, отзывается Ник, опираясь на барную стойку и вперив в мужчину горящий нетерпением взгляд.       — Эй, полегче, — одёргивает его озадаченный Трой, неуверенно мнущийся за спиной, не решаясь подступиться ближе. — Притормози.       — У нас есть: героин, морфин, кокаин, амфетамин, кодеин, — доставая из-за прилавка и демонстрируя Нику свой обширный товар, перечисляет Эль Матарифе.       — Нет, я не могу понижать, — придирчиво разглядывая предложенное, качает головой Ник, задумчиво постукивая пальцами по подбородку. — Мне нужно повышать.       — Так, вы действительно хотите вверх? — слышится сквозь гул в голове понимающий весёлый голос торговца счастьем.       Ник заторможенно поднимает на него голодные глаза с негаснущим азартом и растягивает губы в заинтересованной улыбке.       — Слушай, бери, что тебе надо и пошли отсюда, — наклоняясь к нему, быстро шепчет обеспокоенный Трой, готовый поскорее сбежать из этого места.       Все его предупреждающие сигналы упрямо игнорируются Ником: он деловито отмахивается от друга, увлечённо наблюдая, как дилер ставит перед ними две стопки и ложку, затем взяв большую стеклянную банку с одной из многочисленных полок. На дне её покоится что-то крайне странное, но завораживающее. Прислушиваясь к голосу опыта, Николас даже не предполагает, что это может быть, но уже готов опробовать новое любопытное нечто, чем бы оно ни было, лишь бы сулило искомое наслаждение. Ему не хочется вмазываться старой доброй ерундой, чтобы потом свалиться замертво на лопатки и несколько часов ловить ненавистный отходняк: легче не ширяться вовсе. Шоу должно продолжаться.       — Это locus coeruleus, — выразительно говорит им Матарифе, сверкнув линзами очков.       — Что это ещё за хрень? — ошарашенно выдавливает Трой, неодобрительно разглядывая банку и то, как мужчина умело выуживает из голубоватой жидкости небольшие округлые кусочки.       — Это ядро мозгового ствола, — поясняет тот, опуская фрагменты мозга в рюмки. — Чистый адреналин. Взлетите на самый верх. Даже мёртвого поднимет.       — И сколько нынче стоит кусочек ствола головного мозга? — в замешательстве осведомляется Ник.       — Для вас, мой друг, бесплатно.       — Бесплатно ничего не бывает, — сбитый с толку, но довольный Кларк широко улыбается, недоверчиво оглядывая смеющегося мексиканца.       — Чьи это железы? — серьёзно и настороженно спрашивает Отто, исподлобья покосившись на Эль Матарифе.       — Скажем… свиней, — загадочно разводит руками тот.       — Так, ладно, идём, — Трой решительно разворачивается, чуть подталкивая Ника локтем. — Идём отсюда. Пошли.       Смеясь, Кларк поворачивается и встречается с требовательным и удивлённым взглядом. Если бы он не знал Отто, то подумал бы, что тот сейчас даст дёру: его ясные глаза затуманились тревогой, а тело было напряжено, словно парень бродил по канату над пропастью.       Что-то восторженное вспыхивает внутри Ника, когда он смотрит на Троя. Что-то на грани. Или просто Ника тащит, как последнюю скотину.       Такой Трой — взволнованный, неуверенный, испуганный, потерявший контроль, незнающий, куда себя девать, — слишком сильно внедряется в разум, производит магическое впечатление. Нравится настолько, что Нику становится немного жутко; впрочем, он нравится ему любым, и вот это пугает намного больше.       Ника захватывает тягучее, густое возбуждение, разливающееся в воздухе между ними и спускающееся по телу. В голове всё пылает, а в паху слегка пульсирует, в джинсах начинает теснеть. Трой недовольно нахмуривается, не сводит вопросительно-предостерегающего взгляда с Ника, воодушевлённо поднявшего рюмку.       — Попробуем свинку? — весело спрашивает Кларк, опрокидывая стопку, и для пущего эффекта демонстративно оскалившись, пожёвывая железу.       Нику совершенно безразлично кому принадлежали части мозга — живому или мёртвому. Бесплатные извилины на вкус как подгнившая груша, и Ник с трудом сглатывает вязкий кусок. Он замечает, что Троя передёргивает от отвращения, когда он окончательно проглатывает частичку ствола, довольно хмыкнув. Он представляет, какое впечатление производит своим поведением на Троя, даже прикидывает, что тот считает его психом всех психов. Может, ему даже нравится быть таким в изумлённых глазах Троя, может, это как раз то, что делает его таким же как Трой. Ник готов поспорить, Трой поймёт, почему его от этого так прёт.       Ник, прищуриваясь, таращится, как друг слепо ищет вокруг стоп-кран, чтоб махом прервать игру, пугающую его. Трой переживает несколько секунд мучительных метаний и раздумий, прежде чем отчаянно делает тоже самое, встречая поощрительную улыбку Ника.

***

      Им движет сплошной адреналин, когда Николас ловко перелезает через высокий забор базара. Он весь облачен в вольную энергию, способную взлетать над крышей, над землёй, стремится выше — к запредельному вне времени и пространства. Он весь как обезличенное, бескрылое проявление сверхчувствительной силы, невменяемого движения, неукротимого ритма; чуть ли не переставая ощущать себя человеком, потому что сейчас он выше этого.       — Ник! Подожди! — Трой отстаёт, неуклюже спрыгивает с забора вслед за ним. — Эй, Ник, стой!       — Чего? — беспечно спрашивает Ник, плотно застёгивая куртку, с улыбкой глядя на него.       Нелепое страдальческое выражение его лица веселит. Трой ловит настоящий приход, шокированный глубиной новых ощущений, поглощённый странным состоянием. Ник довольно смеётся, ведь, наконец, Трой находится в его мире. Они дошли до холодящего идиотизма, рискуя бродить за забором, но чувство страха покидает Ника, оборачивается колкой ржавчиной, распадаясь — к страху больше нет доступа. Предоставленные самим себе этой ночью, они не имели пределов для воображения.       — У меня, кажется, сердечный приступ… сейчас сердце выскочит! — с мольбой в голосе стонет Трой, сгибаясь пополам и цепляясь слабыми руками за плечи Ника.       — Не сопротивляйся этому, мужик, так только хуже, — обнимая друга, непринуждённо говорит Ник, а тело под его руками кажется мягким и податливым, доверчиво льнёт к груди, ища поддержку. — Просто расслабься и лови волну.       — Что значит… лови волну? Это для тебя что, просто обычный вторник, а?       Ник смеётся, запрокидывая голову, слыша, как всё-таки успокаивается Трой, беззаботно смеясь вместе с ним, покачиваясь и нетвёрдо ступая, повиснув на друге. Троя всего буквально скрутило от смеха, от беспредельного, бесконтрольного восторга, и Нику пришлось посильнее приобнять парня, прижимая к себе, чтобы не дать тому свалиться. Они так свободно смеялись, что Нику показалось, что никогда до этого ему не было так весело, легко и прекрасно на душе. Они хохотали и не могли остановиться. Их смех был не просто смехом — это было избавление от трагических моментов прошлого, от тяжести настоящего. Звонкие голоса тонут и расщепляются, их звуки горят и гремят над толщей утренней темноты.       — Знаешь, что самое печальное, Трой? — отрешённо говорит Кларк, отпуская его и быстро двигаясь вперёд. — Ты никогда не почувствуешь себя более свободным, чем сейчас, в пять утра, когда солнце ещё не взошло, а ты не в своём уме…       — О, Господи… — хрипит Трой где-то за его спиной, теряя координацию и пошатываясь.       — Остальное всё ерунда и человеческое разочарование, — тихо заключает Ник.       Трой несмело плетётся за ним, неловко переставляя ноги, наступая себе же на носки ботинок, спотыкаясь и силясь поднять тяжёлую голову. Они идут по широкой улице вымершего городка, отходя всё дальше от спасительных стен базара. Грязная, холодная, безразличная ко всему улица влечёт невесомые ноги. Дорога, невысокие домики, разбитые витрины, брошенные машины, деревья — всё дрожало от их захлёбывающегося хохота и, в тот же час, оставалось неподвижно.       Вокруг так много пространства, и оно расступается перед ними. Внутри этого эфира — чистота и холод — с лихвой на каждого. Ночь сбивает кулаки в рукопашной с ними, отступает, чёрное небо кажется тяжёлым свинцовым потолком, а тело будто бы из желе; гулко стучит в висках разгорячённая кровь, в ледяном извивающемся мозгу ни одной мысли. Ничего не существует вне текущего момента.       Ни единого дуновения ветерка, ни единого проблеска жизни, кроме той искалеченной, что медленным мёртвым шагом движется к ним с другого конца улицы. Ник переводит дыхание и осматривается по сторонам. Его не глючит: группа мертвецов тащится к ним навстречу. Трой, завидев их, начинает нервничать, ускоряя шаг, чтобы догнать Ника, пока тот задумчиво смотрит на покойников. Он вздрагивает, когда чувствует прикосновение тёплой ладони между лопаток, но не оборачивается. Нельзя упускать такой шанс.       Николас обращает внимание на огромную фуру, стоящую неподалёку, внутри которой застрял покойник, беззвучно разевая пасть, безвольной тряпичной куклой свешиваясь из окна кабины и протягивая руку.       Забвение присосалось к нему, словно второе сердце-пиявка. Оно оживает время от времени и питается его здравым смыслом, когда он думает о чём-то вроде этого, о совершении кровопролития: о раздробленных черепушках, колотых ранах, отрубленных конечностях.       С застывшей маской безразличия на лице, не мигая, не сомневаясь, Ник подходит ближе к грузовику.       — Хочешь кое-что попробовать? — вдруг спрашивает Кларк, резко рванув на себя дверь машины.       Что-то опять сломалось, закоротило в схеме, сбивая его до заводских настроек, таща за собой наружу оголённые инстинкты, обнажая давно забывшееся чувство невыносимой лёгкости.       Он хватает мертвеца за грязные волосы, наклоняя между дверным проёмом; со всей силы ударяет по голове тяжёлой железной дверью грузовика, вновь и вновь распахивая её и закрывая обратно, пока твёрдые кости черепа пронзительно проламывались под его нещадными ударами, выпуская густые бордовые струйки.       — Ник! Ник! Что ты делаешь?! — в испуге вопит за его спиной Трой.       Всё тело его содрогалось: бесконечно, бесконтрольно, больше не подчиняясь воле. Осталось лишь жгучее желание почувствовать резкую медную вонь крови, ощутить, как она мягко ложится на поверхность кожи, накрыться ею, как спасительной красной маской. Кларк отчётливо ощущает, как Трой прожигает шокированным взглядом его затылок. Ник ещё никогда не слышал такого страха в его голосе. Сногсшибательный трюк.       «Ты сходишь с ума».       С его собственных губ опять срываются ломаные звуки, и Ник понимает, что смеётся, подставляя руки под стекающую с мертвеца кровь. Он разворачивается и накрывает изумлённое лицо друга окровавленными ладонями, весело словив себя на мысли, что у Троя действительно сейчас будет инфаркт. Отто ни фига не догоняет, его прошибает и парализует страх. Он мог бы навалять Нику, на раз, а он просто ошеломлённо выворачивается, стоит растерянно, хватая ртом воздух, ошалело уставившись на Ника. Непонимание в его ясных глазах виснет мёртвым грузом. Нику кажется, что Трой только сейчас окончательно понимает, что от его безрассудства нет защиты.       — Намажь как можно плотнее, — привычным движением размазывая кровь по лицу и куртке, говорит Ник Трою. — Идти надо тихо… Просто смотри в пространство между атомами.       Его извечный личный враг незаметной тенью скользит поблизости и обжигает дыханием темя: он всегда коварен, непобедим, он и есть сам Ник, влекущий себя по направлению к покойникам. Смерть — всего лишь его путь к свободе. Она ждёт его, вялыми ногами передвигая свои подгнившие фигурки навстречу. И жар лихорадит привыкшую к утреннему холоду кожу, когда Ник срывается с места, со всей доступной ему скоростью.       Отчаянное стремление к свободе толкает вниз, сокрушает, давит, погружает в безумство: Ника тянуло в сточную канаву, к обитающим там тварям. Холодная энергия поглощается внутри тела и освобождается из него, подобно разрывным снарядам, вращается в ярком круговороте, создавая иллюзию силы и скорости, благодаря мощи в каждой клетке, благодаря движению каждой мышцы. Он не может противиться этому и просто бежит к ним, стремительно сокращая расстояние, прежде чем остановиться перед группой ходячих, встречая их, словно давних приятелей.       Он сам смотрит туда, где есть неисследованная область, где зрение замирает и в этом нет никакой логики, только спокойствие. Глаза, привыкшие сосредотачиваться на точках в пространстве, концентрируется и застывают, потому что нельзя выдавать себя, нельзя показать им, что ты живой. Это танец потерянной жизни в пустоте атома.       Трой был прав, рассказывая куда смотреть. Или же то был и не Трой вовсе… расшалившееся воображение, родной образ, навеки поселившийся в голове.       — Эй, Ник… Ник? — в ушах шумит, словно по голове ударили чем-то тяжёлым: испуганный голос Троя дрожит и прерывается, с трудом пробиваясь через шум, но Ник всё равно слышит каждое слово. — Погоди, Ник!       Слова его переплетаются и словно молотком отбивают объятые ужасом предупреждения, свистя над ухом, ударяясь о спину, разбиваясь на мелкие части в голове, испуганным роем порхая где-то в темноте. И как бы ни был Трой безрассуден — для него это слишком, но он не может сбежать, с какой-то больной преданностью следуя за ним. Кларк коротко оглядывается на Троя, с трудом передвигавшего ногами от сковавшего его ужаса и паники. Ник едва заметно кивает ему, приглашает в своё бесконечное пространство. Трой застывает на полсекунды, но затем идёт следом.       Это как рефлекс. Он всегда идёт следом за ним.       Ник так привык быть безнадёжно одиноким, среди каменных городов, толп людей, теперь среди гулкой пустоты окружающего мира, стоя среди стада мертвецов, таких же, что бродили вокруг него всю жизнь с самого рождения. Нику кажется, что он никогда не встречал живых людей на своем пути, ни разу не видел истинной жизни. Так было всегда: когда-то он также, как эти твари бесплодно слонялся по улицам Лос-Анджелеса, в сиянии выбеленных тротуаров, вслух говорил с собой, в полном одиночестве, на грани помешательства и не чувствовал ни единой живой души.       Мир для него так и не изменился, даже после конца света. Мир был потерянным всегда.       Погружаясь в воспоминания, он терял контроль над своим сознанием, и бессилие перед самим собой приводило его в раздражение. Он знал, что это — слабость. Слабость, которую вряд ли можно себе позволить.       Николас спокойно стоит среди мертвецов, которые мирно обходят его стороной, плывут сквозь. Он всегда любил этот фокус. Даже смерть была не властна над ним в такие моменты.       Трой медленно подходит к нему, боязливо оглядывая упырей, снующих вокруг. Он будто бы закоченел, напоминая статую, объятую страхом. В этой простодушной покорности Ник ощущает заботливое понимание, стремление разделить любую участь. От этого у него ноет сердце. Ник может себе представить, какая для него это дикость, стоять среди них незамеченным, своим. Он хотел показать ему иную реальность, где на смену насилию приходит оцепенение, перерастающее в мертвецкий покой.       «Ты всегда жил рядом со смертью, ты призывал её и дразнил, но ты никогда не бродил рядом с ней на равных. Мы действительно чертовски похожи. Ты был прав. Мы из одной плоти. Одной породы. Ну чего ты таращишься на меня? Попробуй сказать, что это не так».       Он был рад, что Трой сейчас стоит рядом с ним, вытянувшись струной. Слишком верный. Слишком преданный. Зависимый. Напоминание, что Николас не из их загробного мира, ибо временами ему кажется, что он мертвее всех мёртвых.       Одно и то же неотступное кошмарное видение вновь и вновь возвращалось к нему. Он видел мёртвую Алисию, бредущую рядом с трупами, её длинные тёмные волосы, спутанные комьями, подёрнутые вечным сном белёсые глаза, разлагающиеся ошмётки кожи. Гнилью и тленом пахнет воздух — он отравлен, и Ник дышит с большим трудом, стараясь контролировать каждый вдох.       Сцепив пальцы, сжав руки, Ник попытался остановить их дрожь, но конечности не подчинялись ему. Он не знал, встретит ли сестру вновь. А если увидит, то неужели такой же изувеченной? Собственная смерть — малая капля, но её жизнь совсем другое. Ему мерзко и невыносимо думать, что он виноват перед Алисией. Опять не помог, не уберёг, не защитил. А вдруг её уже нет в живых, а он всё влачит свою жалкую тушу, страдая, сходя с ума и носясь между своими домыслами в беспорядке, в отчаянии, в неведении? Эти скотские мысли раздавили своей тяжестью.       Кларк закрыл глаза и до боли стиснул зубы. Разум был на грани краха. Нервы сдали окончательно, и он сорвался.       — Я не смог вернуть её, — горько произнёс Ник, наклоняясь к идущим мимо покойникам и доверительно признаваясь смерти в своём позоре, чувствуя только усталость и безнадёжность. — Я не смог вернуть её.       — Т-с-с… Тише, тише, — быстро зашептал ему Трой, мгновенно выныривая из остолбенения и обнимая друга за плечи, осторожно и бережно притягивая к себе, предпринимая попытку угомонить разошедшегося Ника.       Нику кажется, что он повис в вакууме, только ещё более душераздирающим, немыслимом, приносящим с собой осколки пустоты. Он с трудом вынуждает себя заткнуться, потому что риск быть сожранным отрезвляет отравленный наркотиком мозг; потому что руки Троя слишком настойчиво прижимают к себе, стискивая в тёплых объятиях, крепко и надёжно, словно стальной обруч, скользят по плечам, гладят по голове, путаясь трясущимися пальцами в грязных волосах.       Ник цепляется за его плечи, удерживая равновесие. В голове всё плывёт, перед глазами двоится, сердце молотом колотится в груди. Он пытается вырваться из захвата, выворачивает голову и шипит одни и те же слова в сторону трупов, швыряя им под ноги осколки своей боли.       Он такое же обычно мясо, ожидающее гниения и распада. Погрузиться в тяжкий коматозный сон или, может быть, вновь ожить, только неупокоенным, безумным, бродячим существом? И никогда не познать, что таится за голубизной больших испуганных глаз, взывающих прийти в себя. Это вызов, повод вцепиться в судьбу клыками, разбить застоявшуюся тоску.       Чужая воля словно огонь выжигает в нём помешательство, возвращает на стезю саморегулирования. Воля и сила Троя — пришибает его к земле, вырывая из бреда. Даёт какое-то странное, не похожее ни на что желание чувствовать себя живым.       — Нужно уходить, Ники, — шепчет ему на ухо Трой, когда тот успокаивается в его объятиях. — Ну же, пойдём отсюда.       Парень смотрел с таким безграничным доверием, с такой щемящей сердце преданностью, покорностью, что просто невозможно отвести глаз. Ник сдавленно кивает, медленным шагом следуя за Троем, прочь от толпы.       Трой — его последнее и единственное убежище среди окружающего кошмара. Только благодаря ему приходит время вновь стать человеком.

***

      Стиснув кулаки, он нечеловеческим усилием воли подавил в себе порыв сжать гудящую голову руками. Стремительно развернулся и, не оглядываясь, бросил Трою:       — Идём!       Ник прислонился к двери и подёргал ручку — и она распахнулась, с грохотом ударившись об стену внутри. Он ввалился в пустующий дом, один из тех заброшенных построек, что тянулись через всю улицу. Твёрдым шагом ступает, бегло оглядывая грязные изодранные занавески на покосившихся карнизах, сломанный торшер, валяющийся посреди загаженного коридора, сломанные раскиданные стулья, разбросанные книги и журналы, повсюду в спешке оставленные вещи. Весь дом был погружён в кому.       Нику казалось, что он знает мир таким уже сотни лет, ведь совершенно невозможно поверить, что эта свалка была некогда человеческим домом; не верится, что в ней было тепло чьих-то рук, запах ужина или утреннего кофе, шуршание газеты и людские голоса. Мёртвая, лишённая жизни зона, и только жирная муха гудела у него над головой, кроме неё здесь не было других обитателей. Повсюду застыла пыль, клубясь столбами под его ногами, сопровождая каждый шаг, словно ожидала чьего-то возвращения — она забивалась в глаза, в нос, а во рту стоял сухой, едкий привкус.       — Ник, вернёмся обратно, — опасливо осматриваясь, тихо произносит Трой, застыв на пороге.       — Хочешь назад к ним? — иронично усмехается Ник, бездумно проведя по жёсткой обивке старого потрёпанного дивана утратившими чувствительность пальцами, быстро шагая дальше в глубь дома. — Можешь идти, тебя никто не держит.       — Давай пойдём на базар, хватит уже. Завязывай с этим, — более уверенным тоном говорит ему в спину Трой, делая нерешительное движение вперёд и крутя головой в ожидании угрозы. — Здесь может быть небезопасно.       — Сейчас нигде небезопасно.       Ник обернулся на друга, который стоял, напряжённо выпрямившись, как грёбаный сурикат, и ждал, что Ник одумается, вернётся обратно, и они свалят отсюда. С него было достаточно отчаянных приключений.       Кларк приглашающе вскинул руку, указывая на приоткрытую дверь в комнату, с ноги пихая её. Петли заскрежетали, заскулили, приходя в движение, отворяя вход. Ник расслабленно проходит внутрь чьей-то бывшей спальни. Во всём доме было особенно тихо. Единственные звуки — тяжёлые шаги Троя по ковру в прихожей и протяжный скрип паркетных половиц в комнате, по которой расхаживал Ник. Возможно, это было психологическое воздействие замкнутого пространства, но в нём точно никого не было: все, кто когда-то жили здесь, сбежали, найдя пристанище на старом стадионе.       Николас не хотел возвращаться на Эль Базар, потому что там ждали укоризненные тяжёлые глаза матери, колкие перебранки между Уокером и Троем, которые не могли пройти мимо друг друга без презрительных замечаний, туда уже наверняка прибыл вояка Салазар. Там умирала Офелия. Он трусливо боялся вернуться в самый жуткий итоговый момент, потому что с него хватит смертей. Сейчас он просто хотел перевести дух.       Нику казалось, что он оказывает им услугу, позволив хотя б одну ночь отдохнуть от страданий других, отречься от всего, в пустынной тишине четырёх незнакомых стен. Наедине. Прежде чем новый день обездвижит их. Ничто не давалось ему легко; каждый день готовил новое испытание силы, новое поражение.       Пустота оставленного дома ласково убаюкивала, темнота медленно рассеивалась под неумолимым давлением начинающегося дня, заползала в измученные глазницы, а Ник всецело отдавался её власти — ему опротивел свет.       Через небольшое замызганное окошко в комнату пробирается рассеянный жёлтый проблеск восходящего солнца, облизывая блеклыми лучами облупившуюся краску стен, вскрывая все шероховатости и неровности, оголяя слой пыли на старой мебели.       Остановившись у линии света, лёгшей поперёк комнаты, Ник перевёл взгляд на низкий потолок, исчерченный трещинами, где безжизненно висела крохотная лампа. У обшарпанной стены справа стояла небольшая кровать, а слева комод и столик, на котором находился единственный старый телевизор с двухрожковой антенной, рядом два низких широких кресла мерзкой болотной расцветки.       Ник стаскивает с себя изгаженную куртку, вытирая тыльной стороной лицо, не торопясь поправляет слипшуюся чёлку, сбившуюся на лоб, приглаживая липкие волосы назад.       — Ну и нахрена мы здесь? — спрашивает Трой, видимо, устав бороться с его упрямством, до смешного искренне вздохнув, и этот вздох поплыл под утренними лучами.       Смирившись, что ему не уговорить Ника, Отто подошёл ближе, усердно стирая рукавом рубашки сгустки крови с лица и шеи.       — Не имеет значения, — прищурившись, смерил его непроницаемым взглядом Кларк, пожав плечами, отмечая, как тот зажался, будто всё ещё не мог прийти в себя. — Просто очередное бегство.       Ник разглядывает его бледное лицо и петляющие длинные ржавые мазки на острых скулах. Он таращится куда дольше, чем обычно, ощущает настороженность и тревогу, пугаясь собственных сильных чувств. Ему то жарко, то холодно, и события прошедшего дня не отпускают, в венах пульсирует тупая боль. Но что бы ни происходило вокруг них в целом мире, стоит только взглянуть на этого парня, и сразу все чувства и желания откликаются созвучной, тончайшей вибрацией.       — Частенько ли ты ищешь причины своих поступков, Трой?       — Время от времени, — недоуменно хмыкнув, отозвался тот своим обычным ровным, словно бы даже равнодушным тоном.       — Наверное, в этом нет никакого смысла, потому что ничего нельзя исправить, — Ник облизнул пересохшие губы, затем в упор посмотрел ему в глаза, вдруг поменявшись в лице, спросил сухим и лишённым эмоций голосом:       — Как ты с этим живёшь?       — Делаю вид, что мне всё равно — обычное дело, — недолго думая, просто отвечает Трой, поспешно стирая остатки крови с щёк и скул. — Как и ты. Только у тебя это паршиво получается.       — Не говори, что тебе легко притворяться, потому что это не так. Совсем не так, — вернув себе привычный грубоватый тон, Николас резко — даже излишне резко — приблизился к Трою, внимательно изучая реакцию. — Раньше я думал, что ты просто наглухо отбитый придурок, который не боится сдохнуть и которому на всё плевать.       — Сейчас ты думаешь иначе, да? Думаешь, что знаешь меня? — придавая себе максимальную невозмутимость, напористо спрашивает Трой, выжидающе смотря на него с нечитаемым выражением лица. — Может, проблема в том, что ты такой дохрена мозговитый? Слишком много анализируешь. Так чего же с собой не разберёшься никак, Ники?       — Иди к чёрту, Трой.       Каждый раз, когда он сыплет подобными вопросами, у Ника сосёт под ложечкой и возникает чувство, что Трой уверенно берёт его в оборот, проверяет гибкость и прочность на излом. Кларк тяжело мотает взлохмаченной головой, ощущая, как истошно гоняют воздух лёгкие, перекатывая в ноющей грудине, как в горле застревает ком слабой паники. Трой — единственный человек на планете способный вызывать в нём такие разнокалиберные и сильные эмоции.       — Я знаю тебя достаточно, чтобы понять, что на самом деле ты чувствуешь, — он старательно избегает зацикливаться на замечании Троя о собственной несостоятельности, подливая в голос желчи. — Я точно знаю. Но если тебе так легче, продолжай делать вид, что всё под контролем. А я сделаю вид, что верю тебе, как и всегда.       Отто скалится, смотрит на него так, будто это самая нелепая ложь, которую он слышал в жизни, в его покрасневших глазах сверкает неуловимо-насмешливый вызов. Кровь вскипает, Ник видит отражение своих желаний в голубизне озёр напротив, и у него слабеют ноги.       Сопротивляться становилось всё труднее: чем больше он смотрел на Троя, тем больше видел неразрывную связь между ними, прикасался к ней всеми фибрами. Ник неуклонно ощутил, как кристально-прозрачное прежде абстрактное чувство вдруг засияло красками, словно отразив любые сомнения.       Он бы не смог устоять перед ним: перед горячим, чуть высокомерным напором, перед отточенностью каждого движения и дерзкой, будоражащей привлекательностью его лица, перед гордостью и пытливым умом, и перед трогательной неуклюжестью в выражении эмоций. И решимость Николаса слабеет, а возбуждение ломится в двери, отталкивая на задний план всё, что руководило им до этого — невозможно противостоять. Трой почти уже взял верх над ним, вызывая тот жгучий голод, что Кларк чувствовал каждый раз, находясь рядом с ним на таком близком расстоянии. При взгляде на Троя все внутренние раны заживают, душа трепещет, восстанавливаясь и оживая. Высокий, сложенный из молний и ураганов, он покоряет, и весь мир кренится вбок, как при землетрясении.       Вот и сейчас лучезарная улыбка его обезоруживает. Трою всегда свойственны неуместные улыбки в качестве средства самозащиты. Эту его улыбку Ник видит каждый раз, когда закрывает глаза.       — Хорошо. Если так, то просвети меня, Ник. Скажи, давай, что я сейчас чувствую?       Трой был так близко, что Ник легко мог протянуть руку и схватить его за шею, придвинуться и захватить этот чёртов язвительный рот губами, закрыв его, вырезав эту мерзкую улыбку с его лица, проглотив яд его слов. В какой-то момент Трой поймал прямой взгляд, заворожённо глядящего на его губы Ника. Опомнился, тяжело сглотнул и, будто обжёгшись, быстро отвернулся от Троя, уставившись на свои руки, которые ещё были покрыты слабой коркой крови.       Несколько секунд Ник колебался, затем принялся нервными отрывистыми движениями стирать кровавые разводы о жёсткую ткань джинсов. Стоит ему только закрыть глаза, и фантомный голос Троя твёрдо зовёт к себе, издали беспардонно пробиваясь через ток крови в голове. Его как будто ведёт лоза. Звучный ласковый голос манит, зовёт из подсознания оттуда, где никто не был. Прямо сейчас Николас просыпается в новой для себя реальности, разбуженный им.       Кларк резко втягивает воздух, прикрывает глаза, тихо проговорив:       — Я знаю, потому что со мной происходит то же самое. У меня едет крыша и это из-за тебя. Я не врубаюсь, как справиться с этой хренью, старик. То, что произошло… между нами, в общем, я не хотел искать причины этого. До сих пор не хочу, на самом деле. Но на фига оно надо, если ты и так всё понимаешь? Просто скажи всё, что думаешь об этом, и закроем тему, иначе я реально двинусь.       Ник не припоминал, чтобы при виде него начинал пускать слюни или витать в облаках, скорее наоборот становился предельно собранным, внимательным, но в то же время каким-то умиротворённым и сильным. Чёртов сукин сын Трой, которого с частой периодичностью хотелось растерзать, забить до смерти, стал самой сильной страстью, желанный до боли в яйцах, до ломоты в суставах. Ник хочет его так, как не хотел никого до этого.       — Да ну. И это всё? — непонимающе хмурится Трой, но Ник отчётливо замечает какое-то затаённое удовольствие, притаившееся в слегка склонённой голове.       Трой делает резкий выпад, вскидывает руку, легко задрав его подбородок, вынуждает смотреть на себя. Ник вздрагивает от этого наглого прикосновения.       — А что ещё тебе нужно? — осипшим голосом выдавливает Кларк, встрепенувшись и обомлев, не догоняя, почему до сих пор не скинул его руку со своего лица.       Он не понимал, что на него нашло в момент, когда сам покачнулся и придвинулся вплотную, наваливаясь на тяжело вздымающуюся грудь Троя. Чертовски чересчур близко. Сознание снова захлебнулось грандиозностью происходящего между ними.       В груди Ника всё задрожало от гнева, — гнева на самого себя за то, что он до такого дошёл. Кожное зрение, которым Трой видит его насквозь, не оставляет ни единого шанса к отступлению, пожирая каждый импульс. Трой невесомо поглаживает край его губ, проводит большим пальцем по нижней, призывает погрузиться в мир, который доступен прикосновению вытянутой руки, в мир того, что Ник знает, видит каждый день и время от времени признаёт.       Этот мир крутит кудрявой головой и тихо шепчет:       — У меня есть ответ получше.       Одна колкая фраза выводит из строя всю термодинамику, потому что Ник вспыхивает, а вдоль позвоночника разлетается ледяное покалывание — всё одновременно. Мыслительный процесс полностью катится под откос. Дышать становилось всё сложнее с каждым мгновением.       Находиться с ним рядом всегда было тяжело и утомительно, это напрягало, как треклятый зуд под кожей, который резко прошёл, сменившись желанием прижать его к стене и стереть дерзкую усмешку. Взять своё, получить нечто большее… На губах Ник ощущал горячее учащённое дыхание и хватал открытым ртом каждое его дуновение. Лицо Троя потеряло прежнее бесстрастное выражение отрешённости, становясь взволнованным: в глазах полубезумный блеск, на коже румянец.       Ник осторожно дотронулся до его второй ладони и ощутил тепло охвативших его кисть пальцев. Жизненная энергия пульсировала в теле Троя, обволакивая собой и его, а огонь стремится и льётся через пальцы, струится в мозг, живо отключая. Осознание близости гулко отозвалось во всех уголках тела.       Ник напрочь лишился контроля, покачнувшись вперёд, ведомый своим желанием, и рывком впечатывая Троя в стену, прикоснувшись к улыбающимся губам, с силой впиваясь и слизывая приглушённый стон. Он проглатывает этот звук, пробует на вкус, встречая кончиком языка несмелый ответ Троя: тот отвечает — неумело и торопливо, словно надеясь, что если их рты будут заняты, у них не будет возможности сказать что-то такое, что ни один не хотел бы слышать.       Ник раздражённо понимает, что похож на какого-то бесхребетного подростка, не умеющего управлять своей похотью, не способного контролировать тело, охваченное возбуждением. С ним никогда не происходило ни черта подобного. Сердце своё он считал пуленепробиваемым, пока Трой не снял с него бронежилет.       Трой — пульс в венах, гуляющий в теле как дома; он — принятый наркотик, и Ник позволял ему проникать под кожу.       Наркотики и секс всегда были для него одинаково безразличны, просто как две схожие вещи способные принести удовольствие да и только. И наркотикам он доверял больше. Но только не теперь, когда руки нагло шарили по телу, изучая и пробуя на ощупь: он просто позволяет им трогать себя — трогать везде, потому что это похоже на конец света в собственной голове. Он изголодался по его прикосновениям. Нику показалось, что его бьёт озноб. Каждую чёртову клеточку, каждую молекулу в теле пронзило острым нестерпимым вожделением. Теперь Ник предельно ясно осознаёт, что значит сгорать от желания, потому что Трой, его неуверенные и одновременно жадные прикосновения, даже какое-то мучительное сомнение в резких движениях, доводили до исступления.       У Николаса внутри всё замирает и наливается лавой, когда язык Троя скользит глубже. Его переполнял какой-то сумасшедший восторг. В одном этом поцелуе страсти было больше, чем он знал за всю жизнь. От его жёсткой щетины, от прилившей крови у Ника пылает лицо.       Ник целовал его бесконечно долго, вылизывал горячий рот своим языком, чувствовал, как быстро твердеет у Троя между ног, и наслаждался тем, что сейчас вот так же ощущает это возбуждение, разделяет его. Он плотнее прижимается, обвивает руками, стискивает, вдавливает в стену. Член свербит и пульсирует, Нику кажется, что его сейчас разорвёт на части от стремительного давления крови.       Он комкает в кулаке рубашку Троя, цепляется за ворот с такой силой, что ткань трещит. Ник, не глядя, нащупывает мелкие пуговицы, принимаясь расстёгивать их методично, но торопливо. Он оголяет твёрдые бугорки темных сосков, цепляя пальцами тонкую кожу. Трой живо включается и опускает руки к его джинсам, рывком расстёгивая и спуская их вместе с бельём. Ник не заморачивается, оставляя одежду болтаться на коленях. Слегка жмурится от болезненного стояка, который трётся о грубую ткань брюк. Нужно скорее вырываться из этой притупляющей боли.       — Чёрт, Трой… иди сюда, — шипит сквозь зубы Ник, дёргая его на себя, и Трой коротко отрывисто смеётся.       Ник хватает его за пояс, скользит ловкими пальцами по застёжке штанов, нетерпеливо стаскивая их с крепких бёдер. Он гладит Троя по груди, плечам, спускается вниз, поглаживая живот, ещё ниже, цепляя завиток жёстких волос и задерживаясь на каменном члене, сжимая ослабевшей рукой гладкую упругую плоть. Член покорно ложится в руку, слегка подрагивает, наливаясь приятно давящей тяжестью.       Трой хрипло стонет и тыкается губами ему в ухо, прикусывает мочку, скользнув кончиком языка по кромке хрящика. Он, несмело запустив руку в липкие волосы Ника, запрокидывает тому голову, спускаясь к шее, впивается губами в кожу, скользит языком по острому кадыку.       Ник вздрагивает, когда широкая влажная ладонь Троя ложится на его член, обхватывая ноющий ствол пальцами и медленно сжимая: прикосновение мягкое, тёплое, плотное, от него у Ника по ногам проходится дрожь, поджимаются ягодицы, сердце пропускает удар, а горячая вспышка пронзает до самых рёбер, срывая с уст приглушенный вздох.       Он разводит ноги пошире, насколько позволяют спущенные джинсы. От острого возбуждения трясутся мышцы и сокращается горло, и что-то звенит в ушах. Николас рычит сквозь зубы, испытывая болезненную, необоримую потребность разрядиться. Застонав от отчаянного желания, Ник потёрся о его бедро, толкаясь в руку.       Ему не нужна никакая дурь, чтобы знать, чтобы чувствовать, что эти длинные сильные пальцы на его истекающем смазкой члене — самые желанные в его жизни. Это похоже на лошадиную дозу адреналина в крови, но только круче. Ничто не могло сравниться с этим. Адреналин перезапускает сознание, когда Трой крепким движением стиснул основание члена, почти до боли, а потом начал двигать по нему судорожно сжатой рукой, — резко, жёстко, подгоняемый громкими вскриками Ника.       Он задыхается от ощущений, от того, как охотно тело отзывается на ласки, слышит сдавленное дыхание друга и собственные стоны, выходя на финишную прямую. Хватает жаркий воздух огромными бесстыдными глотками. Пальцы Троя скользят по члену с хлюпающим громким звуком, надрачивают сильнее, выравнивая ритм. Они уверенно обвились вокруг влажной головки, обнажая, задев ногтем узкую щёлочку, игриво смахнув прозрачную каплю.       Ник вскрикивает и кончает, схватившись рукой за плечо Троя, пока в ногах простреливает яростный спазм. Перед глазами всё плыло, как в мареве, его будто оглушило. Кларк опускает глаза на руку, всё еще сжимающую его выплёскивающий сперму орган, и, не отрываясь, смотрит, как белые густые струйки стекают по рукам Троя. Липкие горячие пальцы ещё гладят его опадающее естество. Ника ошеломило осознанием того, насколько он не владеет своим телом в присутствии Троя Отто.       Ухмыляется распухшими губами, смотрит на Троя своими чёрными бездонными глазами, восстанавливая рваное дыхание, пытаясь сглотнуть слюну. Удовольствие до сих пор пульсировало, отдаваясь по позвоночнику до самой поясницы, а промежность будто занемела, и её покалывало, словно иголками. Колени слабеют, но он не противится этому, медленно оседая на пол.       — Эй, Ники, ты же не…       — Заткнись, Трой, — отрывисто шепчет он и быстро кладёт руки на бёдра Троя, наклоняясь к паху.       Нику казалось, что он окончательно рехнулся, да и пусть. Пусть у него едет крыша, но невозможно бороться со своими желаниями. Он, не отрываясь, смотрел, как свободно покачивается налитый кровью член, и тот казался ему странным образом красивым. Он был ровным, гладким, розовая головка скользко блестела и казалась такой нежной, глянцевой, что её хотелось коснуться, не важно пальцами или языком. И Ник проводит по ней пальцем, отодвигая тонкую крайнюю плоть, и член в его руках задрожал — потому что рука его дрожала от перенапряжения и желания. Невозможно отвести глаз. Решившись, Ник потёрся о влажный ствол щекой, чувствуя бугры налитых вен и наслаждаясь мягкостью тонкого покрова под своей грубой и шершавой кожей. Ник отодвигается, уловив, как глубокий стон срывается с губ Троя.       Он поднимает на него глаза, с улыбкой глядя, какой у Троя сейчас ошалелый вид. Тот послушно молчит, лишь смотрит на Николаса долгим неверящим взглядом, в глубине которого сквозит почти детский восторг, и в этом было что-то честное, трогательное, мучительно привлекательное.       Он весь застыл, впечатавшись в стену, и его руки неуверенно тянутся к голове Ника, поглаживая спутанные комьями волосы. Кларк кончиком лизнул головку, а через секунду захватил её целиком, слизывая горько-солёную смазку и поглаживая изнутри настойчивым ритмичным движением языка. Он пропускал его глубже, втягивал насколько мог, зная, что недостаточно, но старательно двигал языком по всей длине, надавливая им на тонкую кожу, очерчивая край головки, следуя какому-то дикому внутреннему порыву и помогая себе рукой, придерживая член у основания.       Ему нужно увидеть, как кончает Трой, обжигающе, безумно, просто жизненно необходимо. Он не представлял как правильно, но интуитивно пытался делать так, как было бы приятно ему самому, просто не забывая дышать, и, кажется, двигался в правильном направлении, уводя Троя за пределы смущения, во власть раскованных вскриков и громких стонов. Трой дрожит всем телом, рвётся, напрягается, содрогаясь от движения внутри тёплого рта. Ник перемещает руки чуть назад, стиснув упругие ягодицы, впившись в них пальцами, и Трой начинает подаваться вперёд, двигаться мелкими толчками бёдер. Кларк заводится сильнее, слегка поглаживая кожу на его заднице, ускоряя темп, заглатывая глубже, пропуская почти в самую глотку, упорно сдерживая судорогу, сковавшую горло.       Взгляд падает на руку Троя, измазанную до этого его собственной спермой, которой тот сжимает его плечо, и Ник сам роняет довольное урчание, расползающееся вибрацией от горла по стволу, не разжимая плотно обхвативших его губ.       Приглушенный звук, который издаёт Трой, кончая, невозможно выразить словами — полузадушенный крик или же низкое рычание. Николас со смесью наслаждения и любопытства смотрит, как оргазм заставляет Троя дрожать и задыхаться, пока он, вцепившись рукой в стену, судорожно царапает поверхность ногтями.       Кларк крепко держит его за бедра, чувствует, как горячее семя заполняет рот, но он отодвигается, только когда Трой изливается окончательно, до последней капли. Ник легко проглатывает горькую сперму, слегка поморщившись, когда сорванное горло начало саднить.       Он смотрит, как Трой сползает вниз, оседая на жёсткие доски пола, откидывается на стену в изнеможении. Ему даже голову держать трудно, и Отто роняет её на грудь. Дышит так, будто только что пробежал кросс.       Ник до сих пор ощущает немоту в ногах, но находит в себе мужество оттащить своё разбитое тело на кровать, без сил заваливаясь на спину, не потрудившись даже натянуть джинсы. Медленно слизывает с губ горько-сладкое послевкусие. Дыхание скрежещет в горле, словно наждачка. В глазах рябит, он только сейчас замечает, что уже полностью рассвело и комната залита ярким утренним светом.       — Трой? — охрипшим голосом зовёт его Ник, едва удерживая сознание, теряющее равновесие. — Ты в норме? Не молчи, мужик.       Трой встаёт с пола, придерживая рукой штаны, и падает на твёрдое кресло напротив. Как-то в миг сбрасывает оцепенение и улыбается одними губами.       Сидит с минуту, молчит, бездумно перекручивая кромку расстёгнутой рубашки, потом откидывается назад, потирает шею и кладёт голову на кресло. Не произносит ни слова, просто таращится в выщербленный потолок.