I wanna be much more like you

3×14 «Эль Матадеро» 3×15 «Начало плохих вещей»

      Несколько часов тяжкого сна без сновидений слегка привели Троя в чувство после безумств этой ночи. Память кажется решетом, через которое к нему в мозг струится полдень, ярко и навязчиво переливаясь, резью разносясь в глазницах. Он вновь закрывает глаза, едва успев их открыть, и чувствует, как свет проникает под веки. Мозг ощущает жажду к жизни, пронизавшую тело, а в обличии грядущего больше не видится столько яда и неопределённости. Только голос и отрывистый смех, и руки, и дурманящий запах крови и спермы порхают перед его плотно закрытыми глазами.       «Хочешь кое-что попробовать?» — вновь эхом звучит в пульсирующей голове весёлый голос Николаса.       «Кое-что» — ещё слабо сказано и совсем не описывает того, чем оказалась эта ночь и утро для Троя. Он очень старался запомнить всё происходящее подробно, ведь больше всего открытий произошло с ним за эти сутки, чем за всю жизнь. Всё произошедшее оказывается слишком ошеломляющим для неподготовленного, неопытного Троя — это настолько невероятно, что лучше всего, чем он жил до этого момента. Его прошлое автоматически блекнет и истончается по сравнению с такой подавляющей яркостью. Ни разу в жизни он не накачивался наркотиками, не разгуливал ночами по пустым улицам мёртвого города и никогда у него не возникало желания подрочить кому-то кроме себя, тем более уж точно не делал этого.       Имея привычку подмечать и фиксировать каждую мелочь, Трой никак не мог предложить, что так много разнообразных реакций могут вызвать чужие умелые движения, и он полагал, что всё дело в Нике и только в нём.       Трою нравилось изучать его торопливыми касаниями, голодными импульсами и всеми органами чувств — это волнует и возбуждает. Воспоминания похожи на перемешанные обрывки картинок и смазанных ощущений: он отрывисто вспоминает, то великолепие разнокалиберных чувств, как будто электрический разряд пронзал его тело, когда губы Ника оказывались на его шее, выцеловывали каждый дюйм.       Неукротимая сила, скрывающаяся в худом теле, делает Ника ещё более привлекательным, и Трой не способен взять контроль над собой, сознательно идя на поражение, лишь бы вновь ощутить горячие и уверенные руки, где бы он ни касался его. Отто отчётливо помнит яркое впечатление от его тела, и в первые секунды он был отчего-то восхищён: его нечёткими, но твёрдыми мышцами, упругой кожей, совсем не мягкой — грубой, сухой, плотной; его длинные руки и ноги были не такие уж и худые, как Трою казалось, — они гораздо сильнее и крепче, чем он мог себе представить, также, как и напор их обладателя. Вспоминает то, как Кларк почти рвал его рубашку в попытке поскорее снять её, то, как губы сомкнулись на члене и крышесносный влажный бархат внутри его рта заставил забыться окончательно. После этого Трою сложно припомнить, что было: он с трудом вспоминает, как им удалось добраться обратно на базар.       И это ощущается как прыжок с вышки. Как рывок вперёд. Это чувство делает его цельным, способным выстоять в любой борьбе. Из опрокинутого этим утром экстаза Трой черпает силы, вновь поднимается на высоту, избавляется от пут душевного гнёта и усталости.       Он нашёл незыблемую связь в резких прикосновениях ловких рук, что разожгли в нём пожар, иссушили мозг, смяли под своим напором любые сомнения; в губах, что уняли страхи, бушующие в крови, наполнив его жилы всепоглощающей энергией жизни. Ни у кого не получалось заставить его почувствовать себя таким же живым и счастливым, как делал это Ники.       Он — омут, в который хочется упасть, нырнуть с головой, и он уже слишком близко подходит, касаясь подошв, и бежать некуда, остаётся лишь утопать в нём, желать, чтобы волны укрыли, забрали с собой. Вспышки и удары молний, разгуливающие под кожей, так живо приводят в дрожь и трепет, когда Трой вспоминает, как его мрачный меланхоличный омут смеётся, запрокидывая голову, уводя его с собой навстречу бредущей смерти, и дорога под их ногами шипела змеёй, привязывая к Нику самым прочным в мире узлом.       Опоённый ночным психоделическим безумием и разбитый болью в голове, Трой облизывает сухие губы и сглатывает горечь с языка, медленно поднимаясь с прохудившегося матраца. Ему хочется поскорее отбить этот гадкий привкус во рту; хмурится, тяжело вздыхая, ощущает себя выжатым как лимон. Отто до сих пор чувствовал на себе стойкий запах смерти. Под ногтями осталась запёкшаяся кровь. Он медленно приподнимается, оглядывает просторную комнату, которую арендовала их группа и встречает пристальный взгляд тёмных глаз.       Ник расслабленно сидит поодаль, оперевшись спиной о стену, и рядом с ним заключается целый дивный мир, вращаясь в круговороте мягкой пелены рассеянного света. И этот мир выглядит лучше, отражаясь в его глазах.       Ник молчит слишком долго, чтобы успеть невольно устроить кавардак в скованном мозгу Троя. В головах вот таких простых солдатиков, как Отто, не укладывается дикая истина: как беспокойный невротичный парень начал заполнять собой каждую мысль, усевшись в башке, словно у себя дома, почему начал доканывать и сводить с ума? Трой был убеждён, что Ники действительно любит его, что его действия — нечто большее, чем способ развеять тоску и неуверенность, больше, чем простое пьяное влечение плоти или ведомая адреналином вспышка желания, что это настоящее, идущее от сердца, искреннее чувство. Как и то, что он сам испытывал по отношении к Нику.       Трой невольно улыбается, глядя на Кларка: он всё ещё порядком пришибленный, помятый, грязные, спутанные волосы торчат в разные стороны и похожи на воронье гнездо, глаза красные, заспанные и ленивые, смотрят внимательно, слегка напряжённо. Поглощающий гладкий жар разливается по телу Троя, когда он цепляется за его бегающее смущение, тщательно скрываемое за маской привычной отчуждённости.       Трой не знает, стоит ли ему начинать разговор о произошедшем между ними, да и Николас не выглядит расположенным к подобному диалогу. Он понимает, что возможно завтра всё переменится, и темп их жизни изменится раз и навсегда, может — свернёт в глухие дебри, может — заставит их остановиться навеки, прощально склонить уставшую голову, облачившись в страшный саван, подведя окончание любым импульсам и порывам их горячих душ; но пока что Отто готов был двигаться в заданном ритме, без зависаний и всяческих обсуждений.       Трой не хотел подавлять открывшееся в нём странные неизведанные инстинкты, благодаря которым при взгляде на Ника у него твердело в штанах, мутнело в голове и слепло в глазах. Будто плоть — это всё, что у него есть, а Ник — его пристанище.       Он с лёгкостью сумел проглотить крутящиеся на языке неловкие вопросы. Его больное эго истлело, прогнувшись под волей к жизни, в которой он видел рядом с собой Ника. Его Ника. Ставшего для Троя всем.       — Чёрт, как же голова раскалывается, — жалобно прохрипел Трой, нарушив неловкое молчание и стараясь удержать голову на плечах, разглядывая сонную фигуру Ника.       — Это нормально, — с насмешкой отмахивается тот. — Переживёшь.       Трой порывается ответить какую-то ехидную колкость, но вдруг замечает в глазах напротив что-то быстро потухшее, улизнувшие и напоминающее отнюдь не только что плескавшееся на глубине зрачков веселье. Трой не может с точностью определить, что за напасть гложет Кларка, покусывающего нижнюю губу, незаметно, чтобы скрыть свою разящую неуверенность от Троя. Мрачная скользкая линия невысказанного волнения ложится между ними.       Трою кажется, что в этих глазах-воронках можно захлебнуться, и он машинально делает глубокий вдох, озадачено спросив:       — В чём дело?       — Даниэль сказал, что мы можем поехать на дамбу. Там есть убежище, — говорит ему Ник, задумчиво почёсывая лохматую голову и любезно протягивая бутылку с водой, предугадав просьбу Троя. — Но у меня есть к тебе предложение получше. Давай задержимся тут ненадолго? Провернём парочку сделок для дополнительного обеспечения дамбы.       — Хочешь сбежать от мамочки, Ники? — почти беззлобно язвит Трой, жадными глотками опрокидывая в себя воду, пока карие глаза недовольно следят за каждым его отрывистым движением.             Трой легко поддержал эту идею. Он был согласен на любое его предложение, по правде говоря, ведь для Троя так безумно важно, чтобы Ники не смел сомневаться в нём. Да и вообще, он может без зазрения совести признаться, что охотно выполнит всё, что Кларк потребует от него, и он пошёл бы, как привязанный, куда угодно вместе с Ником, только бы тот перестал так подозрительно и беспокойно щуриться, зыркать волком и вообще расслабился бы немного.       — Ладно, — безразлично подёргивает плечами Трой, вцепившись в пластиковую бутылку сильнее чем нужно. — Я им всё равно не нужен, так что…       — Ты нужен мне здесь.       Трой пропускает в себя эти слова, как самую важную и недостающую свою часть, — они опадают на дно души, будто бесценные артефакты, раздобытые после долгих и упорных поисков. Он удивлённо изучает его лицо, казалось, целую вечность и приятное тепло расплывается между открывшейся ему истиной и иллюстрацией этой истины в действии: он ясно видит, что Ник говорит откровенно и честно. Трой был нужен ему, и поэтому жизнь обретала настоящий смысл.       На губах снова пробуждается довольная улыбка, сердце ускоряется, теряя ритм, и Трой чувствует, как тугой пламенный узел у него внутри развязывается, отпускает неловкость и колебание неуверенности в их сюрреалистических отношениях.       Отто довольно улыбается, глядя, как друг спешно натягивает джемпер; со стороны это выглядит, как забавное смущение, вроде подросткового. Затем, не сказав больше ни слова, Ник быстро поднимается с пола и сваливает курить.       Спустя четверть часа Ник заявил Мэдисон, что они остаются на базаре.       — Мы обеспечим провизию для дамбы, когда понадобится, — непринуждённо говорит Николас матери, после недолгого объяснения своей идеи.       Их группа уже готова отправляться в путь, и как же искрит эта тихая напряжённость, недосказанность, недоношенность, разлетаясь по шумной парковке.       Трой стоит за спиной Ника, но даже оттуда отчётливо видит, как пылает огонь раздражения и негодования в стальных глазах Мэдисон, которая смотрит на сына, не моргая, подавляя, как и всегда. Николас непреклонен: он стойко принимает это холодное давление, вопросительно склоняет голову.       Трой хмыкает про себя: он точно знает на кого похож Ник в те моменты, когда разыгрывает бескрайнее спокойствие, показательную уверенность и безразличие, прикрывая ими подлинные переживания, которые так сложно скрыть или подменить на его подвижном, живом лице.       Ник становится похож на него.       — Делай, что считаешь нужным, — понимающим, выдержанным тоном отвечает Мэдисон, но Трой всей поверхностью кожи ощущает, как она метает яркие всполохи колкой досады. — Ты знаешь, где нас найти.       Хотя со стороны она и кажется невозмутимой, всё же Трой знает, что лицо этой женщины — на самом деле искусная маска, свидетельствующая о чём угодно, но отнюдь не о внутреннем спокойствии и не о достойном принятии решения сына. Впрочем, сейчас это лицо оживляла едва заметная гримаса гнева или, по меньшей мере, раздражения. Мэдисон понимает, что более не имеет ровным счётом никакой власти над Ником, а это значит, что и её протекция, с помощью которой она контролировала его все эти годы, аналогичным образом перестаёт что-то значить — она не хочет выпускать Ника из рук, однако идёт на компромисс. С её непутёвым взбалмошным сыном тягаться невмоготу даже ей самой.       Николас, ухмыльнувшись, ободряюще кивнул матери и двинулся обратно ко входу на базар.       Прежде чем последовать за ним, Трой коротко глядит на Мэдисон, и когда встречается с ней взглядом его всего ошпаривает злость и недоверие, испепеляющее презрение, что переполняют Мэдисон, выплёскиваясь через край. У таких, как она, что ни слово — укус, что ни взор — то разрывающийся снаряд. Трой прекрасно знает, чем заслужил всё это, но он не испытывает ни стыда, ни вины, ни других болезненных порывов своей прохудившейся омертвелой совести.       Она ведь не знает, что главное своё безумство Трой уже совершил и ничто не в силах превзойти его. Была ли то игра больного разума, неконтролируемый изворот садистского характера или месть за предательство — Трой смело отвечает себе, что всё разом и каждое по отдельности. Но он хотел бы, чтобы эта игра была его последней. Нечего было больше уничтожать, не отчего бежать, глотая пыль родной пустыни.       Отто любую игру превращал в кровавую скотобойню, а людей — в гниющие полчища ходячих. Но, вспоминая свою первую ночь в изгнании, когда он был уверен, что проживёт так все последующие, — Трой ясно осознал себя брошенным в одиночестве на необитаемом острове пустоты, окружённом океаном смерти.       Он думал, что вырыл себе могилу — оказалось, то была траншея, с помощью которой Ник спас его с поля боя. Благодаря Нику он перестал быть машиной, бездушным идеальным механизмом, но иногда Трою жалко, что он не робот — робот бы ждал приказа, как делал он с самых ранних лет и больше не волнуясь ни о чём. Теперь же он в силах делать выбор, освободившись, переродившись, но вокруг него сжимаются какие-то мутные времена, странные перемены. Не плохие, а именно мутные, в которых он не разбирает дороги. Совсем. Только Ник может стать его путеводной звездой, его дорогой, новым домом. Трой хочет видеть его глазами и говорить его хриплым низким голосом, поселиться внутри взбалмошной головы.       Он не мог допустить очередного срыва, помешательства, как и не мог подвести веру Ники в него. Трой не мог даже рассчитывать на подобную щедрость, на второй хромоногий шанс, поэтому ему жизненно важно было доказать Нику, что он достоин быть рядом. Доказать, что он не зря спасён им.       Последний отчаянный порыв стать хорошим человеком.       Отто никогда не сдавался, не пасовал перед трудностями, неукротимо шёл вперёд и многих людей заставлял тянуться вслед. Выделялся, виделся особенным, выкованным из другого материала, казался больным на голову, чудовищем. Но теперь Трой точно знал, каким хотел стать в конечном итоге. Он гордился Ником, отчаянно завидовал, желал подражать, хотел разделить с ним себя. Ник представляет собой каждую черту, которой ему так недостаёт. Он делает его прощённым, цельным, свободным, живым, заново сотворённым.       Они оба теперь слишком сильно проросли друг в друга, и Трою кажется, что это нечто первобытное, звериное, необъяснимое — их переплетение крепче, чем страховка ремней безопасности на американских горках, а желание такое же пугающе-ошеломляющее, как смертельное падение с верхушки аттракциона.       Жизнь пока не сточила об него свои мясницкие ножи. Трой стойко держался, потому что ему было ради кого.       Неведомым способом проникло в его паскудную жизнь глубокое и высокое чувство, которого он не достоин. Трой до последнего не верил, что кто-то из окружающих способен был разделить его порывы, принять его пороки — таким для него стал Ники, и между прошлым и настоящим пролегла река их общей борьбы за жизнь, вражды с собственной деструктивной натурой, схожей в своём безрассудстве.       Он равняется с Ником и тот слегка улыбается ему. Трой втягивает засушливый воздух, с облегчением чувствуя, как расслабляется каждый уголок его тела. Ему почему-то кажется, что духота отступает и становится непривычно свежо, и воздух больше не горчит. Привкус диковинной свободы вдохновляет его, а новизна кружит голову — так сходят с челнока на берег, поймав шаткий равновесный шаг, после долгого путешествия к суше.       Прошлое должно покоиться в прошлом, и нести за него просроченную ответственность Трой не собирался. Всего лишь привычный, легковесный крест, с которым так просто ужиться, когда больше ничего не остаётся.

***

      Трой обнаруживает Ника с западной стороны Эль Базара. Яркие всполохи оранжевых лучей заходящего солнца ослепляют, и мирно сидящая худая фигура отпечатывается ожогом на сетчатке. День неторопливо густел вместе с вечерними тенями — растягиваясь, как таявшая карамель.       Ник сидит у ограды, обнесённой колючей проволокой, слегка раскачиваясь на краю парапета, чуть подавшись вперёд, упёршись локтями в колени, с сигаретой, прилипшей к губе. Вид у него был мрачно-задумчивый, рассеянный, изнурённый, он выглядел так, словно восстал из могилы. Со стороны Кларк казался воплощением стоического, холодного отчуждения. Нажрался ли он опять викодина или закинулся чем-то покрепче, а может у него просто нет сил, потому что он не спит нормально — Трой не мог с точностью сказать.       Он — просто ходячий инфаркт со слипшимися от крови и пота волосами, олицетворение всех нервных переживаний, заклеймённых в душе Троя.       Позади остаётся оглушительный навязчивый шум, где, кажется, ни на мгновение не затыкаются сотни голосов, не стихают разные ритмы раздражающей музыки, перерастая в необъятный хаос; Трой за весь день задолбался ходить среди этого гула, ожидая, что с минуты на минуту у него кровь из ушей польётся от мерзкого, режущего слух мексиканского акцента на каждом углу. Он слышит каждый звук, крик, смех, как будто весь мир соткан из гипсокартона. Шевеление громкой насыщенной жизни в этом гадюшнике сравнимо с рёвом несущегося локомотива или поднимающегося боинга — Трой не видел ни того, ни другого, но отчего-то думал, что так оно и есть. Эти утомляющие звуки человеческой жизни проносились непрошеным и невырубаемым слайд-шоу. Его натурально начало мутить от обилия звуковых спецэффектов. А худшим было то, что чёртов Кларк весь день пропадал где-то, оставив его с этими странными людьми, в их уродском мирке.       Трой медленно подходит к неподвижному другу, хмуро поглядывая на неплотно прикрытые ворота рядом с Ником — ворота мира, ставшего настоящим кладбищем. Он обеспокоено оглядывает Кларка с ног до головы: на этот раз Николасу не нужно выдавать себя за мертвеца, чтобы бродить незамеченно среди дохлого полчища — его внешний вид не столь далёк от их.       Трой видел, как Ник выходил за периметр, умело вылавливая и отрубая покойникам головы, и вот час спустя обычная продуктовая тележка стоит поодаль, щедро наполненная доверху десятками рычащих и подрагивающих голов, продолжающих своё противоестественное существование. Их гниющие глаза омерзительно вращаются в стороны, пасти скалятся, извергая привычное трупное звучание, низко, угрожающе разносящееся по пустынной площадке.       — Впечатляет, — сухо бросает ему Отто, кивая на тележку.       — Эль Матарифе заплатит мне за них, — буднично отзывается тот. — Неплохая работа в подобных условиях.       — А я уж подумал, что ты решил обзавестись новой компанией, — улыбается Трой, наигранно покачав головой. — Какое разочарование.       — Мне и твоей более чем достаточно, — Кларк резко выпустил клуб дыма и бегло посмотрел на него, щуря глаза.       Трой пялится на эти невыносимые губы, и резкой волной захлёстывает дикое желание прижаться к его рту. Троя вело и ломало: от его деревянных скованных движений, от нарочито ровного тона, от того, как Ник упрямо сверлил пространство перед собой распахнутым стеклянным взглядом. Хотелось довести до точки, вынудить сделать что-нибудь безрассудное, опрометчивое, то, что Ник так рьяно пытался в себе придушить. Трою становится тесно, тяжело, неудобно под штанами. Он медленно теряет голову из-за Ника, оказавшегося таким страстным, откровенным, честным и прохладно-терпким на вкус. Внутри ныло, крутило неудовлетворённо долгим предвкушением продолжения.       Ник поднимает голову, пару секунд бездумно таращится в небо, и тонкий завиток дыма, срывающийся с бледных губ, рассеивается едва отличимый от серости его лица. Вокруг померкших глаз залегли тени, покрасневшие веки набрякли, нос и рот будто бы заострились, над впалыми щеками явственно выступали тонкие скулы.       Николас никогда не выглядел здоровым. Несмотря на его миловидные черты, у него всегда был вид особо болезненного человека, с бледно-жёлтой грубой кожей, на ощупь словно шершавая резина, с мелкой россыпью сыпи на коже лица, с вечно хмурым и давящим взглядом чёрных бездонных глаз. Растрёпанные русые волосы, постоянно окровавленная одежда и нервные движения длинных конечностей выглядят не особо впечатляюще, но Трой всё равно так сильно хочет его, что будто чувствует это желание на вкус. Ему казалось, что он просто сгорал заживо, утопая в мечтах о том, что Ник вновь прикоснётся к нему.       Одержимый терпкой похотью Трой медленно моргнул, прокашлялся, прочистив горло — эта безудержная сила желания рвала ему глотку. Ник отчего-то одним своим меланхоличным обликом стимулировал его мужские гормоны, порождая нешуточный всплеск, невыносимый накал в крови, что Трою сложно было удержать себя в узде. Простое и понятное течение жизни закрутилось в клубок вокруг него.       Ему нравится манера Ника вскидывать руки, поигрывая длинными пальцами в воздухе, его привычка отточенным движением откидывать назад волосы, приглаживая грязные липкие локоны, его привычка держать сигарету излишне плотно зажатой между пальцами. Отто нравится абсолютно всё, кроме его помешательства на алкоголе и наркотиках. Извечное стремление к расширению сознания и изменению его — сильно истощает парня, и Трой действительно волнуется: как бы с тем чего не стало. Случись с ним что-то, он определённо тронулся бы умом.       Кларк снова глядит на него — тяжёлым, нетрезвым взглядом. Глаза Ника было трудно описать: в пламенных лучах они обретали медный отлив, раскрывали живучую черноту зрачков. Стоит взглянуть внутрь янтарных глубин, и они мгновенно меняются: широко открытые, они вдруг сощурятся и смотрят, как солнце сквозь свинцовые грозовые облака. Пропасть этих карих сфер опрокидывает в себя.       Отто попытался отогнать наваждение, произнёс нарочито безмятежно:       — У них здесь есть душевые, ты в курсе? В блоке с бывшими раздевалками. Горячая вода — это прекрасно. Правда вот расценки у них ещё круче. Сходи, тебе не помешает, — Трой растягивает губы в довольной мечтательной улыбке, вспоминая, какое всепоглощающее удовольствие он испытывал, стоя под раскалёнными жёсткими каплями, наслаждаясь своими купленными пятью минутами блаженства.       — Ты пришёл сказать мне об этом? Ладно, — равнодушно пожимает плечами тот. — Что-то ещё?       — Да. Поднимай свою задницу и пошли отсюда. Хватит с тебя на сегодня, — прямо заявляет ему Трой, устав увиливать и устремив на него прямой, твёрдый, решительный взгляд.       — Нам нужны средства, чтобы зацепиться здесь и начать торговать. Таковы прелести бартера, а у нас толком ни хрена нет, — вкрадчиво произносит Ник, не моргая смотря себе под ноги на выщербленный асфальт; на лице его блестит безразличие к окружающему миру, как отчуждённый порок своего потерянного владельца.       — У нас тут апокалипсис, а не кризис, Ники, — покачав головой, говорит ему Трой, указывая на рычащую гниль. — Отвези это дерьмо старому нарику и вали спать. Твой рабочий день окончен.       — Решил окружить меня заботой, Трой? — с бесстрастной усмешкой спрашивает Кларк. — Мне это не нужно.       — Прекрасно. Тогда оставайся тут, пока не загнёшься, — превозмогая колкую досаду, разгневанно выплюнул Трой.       Будто у Ника под кожей что-то закоротило, сковывая порывы и всякое шевеление, и единственное осознанное движение заключено в его пересохших и потрескавшихся губах, тронутых лёгкой усмешкой. У Троя от этой улыбки кости плавятся, мороз гуляет по коже и земля под ногами зыбучий песок. Но даже такими, безжизненными и ядовитыми его губы хочется потрогать, помять подушечкой большого пальца, скользнуть по ним языком, смочить слюной, вдохнув жизнь обратно, преодолев рубежи пьяной тоски и границы язвительной апатии. Беда с этим живым воображением.       — На самом деле здесь довольно неплохо. За исключением запаха, — с тем же насмешливым звучанием говорит Николас не поднимая головы, а выгоревшие на кончиках ресницы затеняют внимательный взгляд вниз. — И хватит занудствовать, Трой. Ты меня утомляешь.       — Тебя утомляет наркота и алкоголь, Ник, — резко осадил его Трой, каждой клеткой чувствуя приступ невыносимого раздражения. — Пора завязывать с этим дерьмом.       — Количество таблеток, что я принимаю, уравновешивает объём выпитого, можешь не волноваться, — его шутливый и заносчивый тон окончательно исчез, растворившись в бесконечной холодной тоске. — Ты же хотел, чтобы я разобрался в себе. Ну вот я здесь, предаюсь самоанализу.       — Не будь идиотом! — взрывается Трой, разом окаменев от злости. — Знаешь, я просто пытаюсь показать, как много ты значишь для меня. Хватит делать вид, что тебе плевать. Я ведь нужен тебе, ты сам сказал.       Трой умолкает, быстро и нервно облизнув губы: он не может подступить к нему ближе, не находит в себе смелости дотронуться до серой руки, но он так сильно хотел бы разрезать невидимые путы его печалей и сомнений, вытащить на свет из разбушевавшейся, пагубной привычки, под солнце, как тот сделал с ним. Ему хотелось схватить Ника за понурые плечи, встряхнуть как следует или вмазать по хладному отрешению на лице, лишь бы выбить все противоречивые и острые элементы его непростой натуры.       Совершенно безличный кивок в ответ, словно нет никого внутри — и снова тишина. Николас весь выглядел как странная мрачная материя, пришедшая из потустороннего мира: безутешный, в какой-то своей отчуждённой действительности, он грызёт сам себя, не слушая, отказываясь отвечать, затерявшись в мёртвом пустом вакууме. Трой видит в карих глазах этот далёкий отблеск, эти искры, выжигающие внутри него пустыню — безжизненную, но существующую.       Небо тихо сползло за сияющий красным западный край, как воздушное одеяло, и небесный ночник теряет свою синюю бледность, наливаясь законной силой. В раскосых багровых дремотных лучах тает терпение Троя — он готов стерпеть любую чудовищную эпидемию, голод и мор, конец света, но не эти притянутые игрища в немоту.       Он колко ухмыляется и уходит, пылает от злости на несговорчивого засранца Кларка, спокойно докуривающего сигарету.

***

      — Земля, приём! Подъём, мужик.       Трой резко открыл глаза, рывком сел на матраце и уточнил так спокойно, как только мог в данный момент, сипло говоря куда-то в темноту:       — Рехнулся, Кларк? Какого хрена ты разорался?       Рассеянный, блеклый свет старой ртутной лампочки над головой резко озарил комнату, и Трой невольно зажмурился от пронзительной рези в глазах. Отто мучился ужасной бессонницей, которая сопутствовала ему последние несколько дней, отключаясь лишь после полного физического истощения, и вот, едва заснув нормально, он вынужден терпеть выходки пьяного кретина.       — Вставай, Трой, я не собираюсь пить в одиночестве, — звонко вещает развесёлый голос.       Постепенно марево перед глазами растаяло, и он уставился на Ника, вяло переставляющего ноги и ввалившегося в комнату так, словно в спину его подгоняли пьяные в хлам сбрендившие черти.       Ник выглядел как человек, вымотанный долгим бегством от жестокого и неутомимого врага. Слезящиеся глаза у него горели, будто печное пламя, двигался он по инерции, явно считая, что и так сойдёт. Бутылка текилы в руках протяжным звоном заявляет о себе, громко треснувшись о дверной косяк. Эту проклятую бутылку Ник несёт с каким-то больным достоинством, как и все свои пороки, будто истинный уроборос.       Стрелка наручных часов остриём утыкается на два часа ночи, и Трой тяжело вздыхает, потирая заспанные глаза.       — Хочешь упиться насмерть? Я в этом не участвую.       Трой внезапно разозлился и понял, что сейчас имеет все основания вернуть наглецу Кларку все те оскорбительные игнорирования, какими тот одаривал его весь день, и упрямо вскинул голову, вопросительно осматривая качающуюся на пьяных волнах фигуру. Ему горько от того, что несмотря на все изменения, всю новизну их существования Ник продолжает жить подобным образом.       — Может быть, я уже, — сбивчиво отвечает ему Николас, каким-то судорожным, нездоровым движением почёсывая шею, а второй рукой покрепче перехватил бутылку за горлышко, приподняв. — Присоединишься?       — У тебя проблемы с памятью, — сонно огрызается Трой, устало склонив голову. — Вали спать, Ник. Хватит бухать.       Ник взглянул на него чёрными, блестящими глазами, горящими напалмом — они пленяли и в то же время отталкивали; таким взглядом, от которого по телу пробежала дрожь, от которого подгибались колени и становилось сухо во рту. Взгляд его был вполне понятным и однозначным: в нём вспыхнуло настолько откровенное желание, что у Троя перехватило горло.       Сейчас привычная хрипота в его голосе звучала странным образом чувственно, проникновенно, обволакивающе, как нежная кожа удава, намертво стиснувшего жертву, сладко вибрируя в мозгу Троя.       Ник подходит совсем близко, внезапно замерев у края матраца, словно от невидимого удара в грудь, покачнувшись.       Трой видит, что волосы Ника потемнели от влаги и на плечах его серой майки расплываются тёмные круги падающих на ткань капель. Он впервые за несколько долгих утомительных дней выглядит чистым, свежим и опрятным, и это разящее отличие от его привычного образа остро бросается в глаза. Ника выдаёт лишь нездоровая бледность, как морок, как признак его болезненной хронической тяги.       Трой чувствует, будто некий зверь пробуждается в нём, учуяв настоящий запах живого человека, а не вечный ржавый смрад крови и тления, неизменным отпечатком преследующими Ника, словно метка. Его пылкий, тяжёлый, кисловатый запах уставшего тела, излучаемый подобно электрическому току, кажется честней и жёстче — заводит с пол-оборота. Своими пальцами — длинными, чуткими, ласковыми и сильными одновременно — Ник крепче сжимает бутылку, скользя по тонкому горлышку, а Трой не может оторваться от его руки, живо вспоминая как эти же пальцы, лаская и играючи, двигались по его подставленной доверчиво шее.       Всё в комнате быстро покрывается рябью, а передатчик в его штанах дёргается, наполняясь волнами крови. Отто не знает точно, с какой секунды его стало сносить с рельсов спокойствия и равновесия, но ему кажется, что мир слегка поехал, замкнувшись на голосе Ника, на его подлинном запахе, на движениях. Мир становится монохромен.       — Вижу, ты последовал моему совету, — невзначай замечает Отто, едва заставив себя вновь заговорить, и выдавливает первое, что пришло на ум. — Неужели для меня?       От этого разговора потели руки и нервным покалыванием чесалась шея. Но откатывать уже было поздно, да и любопытно стало Трою, как далеко сможет зайти Ник или же это просто пьяная бравада вечно бегущего от жизни неуверенного мальчишки.       Ник утвердительно и тяжело кивает, роняя голову на грудь и, с немалым усилием, поднимая обратно, измождённо качаясь из стороны в сторону.       При всём том, что Николас наконец-то занялся своим телом, он явно начал дробить и рвать себя на осколки изнутри, слепо следуя зову своей треклятой зависимости. Вчера его глотка развязалась, вены раскрутились до такой степени, что он не мог остановиться и совладать с собой.       Трой не знает наверняка обдолбался ли Ник какой-то серьёзной дрянью или просто надрался как последняя сволочь, но то, что управляет им сейчас является чем-то поистине сильным, мрачным, губительным, необъяснимым. В сознание закрадывается мысль, что, несмотря на блядский допинг, придающий ему силы и энергию — это и есть Ник: целостный, настоящий, больной на голову, такой, каким он являлся на самом деле.       Ник неизменно напоминает Трою, что стоит всех безумств мира, сам будучи самой их отъявленной частью.       — Да ладно тебе, старик, не заводись… Хотя, постой-ка, вчера тебе это явно нравилось… или сегодня? Нравилось ведь, — он, накиданный спидами или чем-нибудь покруче, льёт в уши поток сбивчивых сумбурных слов, пока Трой, хмурясь, разглядывает друга, снова встречая эту беспросветную жажду внутри него.       — Нравилось что?       Неожиданно бутылка с грохотом падает у его ног, разливая остатки спиртного по холодному бетонному полу.       Прищуренные, острые, как битое стекло, карие глаза впиваются в упор, сверлят язву в стенах черепа, бороздя бурлящие потоки в венах, преграждая ток крови к голове. Трой внимательно рассматривал каждый болезненно-окаменевший мускул на его лице, как вдруг оно озарилось слабой улыбкой, и Ник, склонив всклокоченную голову, чётко произнёс:       — Я.       Трой вздрагивает, с усилием сглотнув вязкую слюну, пытается сконцентрироваться и говорить, но слова не текут наружу, и что-то рвётся внутри, что-то сносит голову окончательно, меняет его, как меняется суша после большого огня или наводнения.       Ник — пьянящий, как алкоголь и дурманящий, как табак: раз — и самоконтроль пошёл по шву, а Трой теперь даже не понимает, кто из них двоих больше под кайфом.       Он убеждал себя успокоиться, пытаясь преодолеть сосущую под ложечкой нерешительность, странно уживающуюся с безумным, беспорядочным желанием броситься к Нику, с головой погрузиться в него, утолить их общую зависимость друг от друга, прямо здесь и сейчас. Он разрывался от желания быть и от желания куда-нибудь исчезнуть.       Сердце бьётся десятками холостых выстрелов, когда он слышит, как Ник опять начинает говорить: тише, медленнее, более хрипло:       — Слушай, я вообще-то хотел сказать тебе… Ты правда много значишь для меня. Мне не плевать. Совсем нет, Трой. И пусть с тобой всё летит под откос — я хочу этого.       Мозг воспалился, кровь кипела, тело трепетало от волнения, когда Ник, нагнувшись к застывшему Трою, одной рукой взял того за подбородок, второй скользнул по щеке, ласково зацепив край губ. Трой коротко выдохнул, будто разом собрался с мужеством, и смело погрузил пальцы в копну жёстких влажных волос. Крепкие корни неконтролируемого желания растут в теле, пролезают в сердце, теперь и в живот, а затем в пах. Он хочет его на износ, больше всего, что когда-либо хотел в своей жизни. Это чувство могло спасти его или угробить в равной мере.       Любовь Ника или то похожее, что заменой ей поселилось во взъерошенной голове — острая, как лезвие, лоскутами разрезает кожу. Но Трой обнаружил, что его пальцы не могут оторваться от горячей твёрдой кожи. Он словно схватился за оголённый провод, и чем выше сила тока, тем меньше шансов отпустить, спастись. Трой даже не удивлён, услышав, что Ник порабощён тем же ощущением.       — Наверное, поэтому я не могу остановиться, — одними губами шепчет ему Ник, и слова сами вырывались из обветренных губ, щекотали щёку Троя, добавляя жидкого огня в его кровь, заставляя покрываться мурашками кожу, а волоски — вставать дыбом.       Ник выглядел одержимым, в его глазах не читалась ни логика, ни человеческое сознание. Лишь дикий хаос и необузданное желание, которые налетали на Троя как буря, разили как молния, раскалывающая грозовое небо.       Все чувства и эмоции кричали и бились о стенки черепа, яростно призывая его взять всё под свой контроль, но он пасовал перед неукротимой жадной, энергией Ника. Голодные, пристальные глаза превратились в чёрные пещеры, в них кипел живой, яростный огонь, и Трою оставалось лишь шагнуть в пламя, поборов любые сомнения. И он делает шаг вперёд.       — Как и я, — отчаянно выдыхает Трой, не в силах сдерживать себя. — Не могу и не хочу. Ты сводишь меня с ума.       Ник взял лицо Троя в ладони, решительно склонившись и захватывая его губы в резкий неловкий поцелуй, который тот с желанием поддержал. Время остановилось. Трой внезапно задержал дыхание, с одной стороны совершенно робко, с другой — осмелев до безрассудства, яростно впившись Нику в губы, целуя, прикусывая распухшую нижнюю губу, совершенно теряя голову.       Николас на вкус был как тяжёлый, удушающий пустынный ветер и горький спирт одновременно. Трой слизывает его резкий дурманящий привкус, поморщившись и спросив, на секунду отрываясь от поцелуя:       — И что только за дерьмо ты пил?       — Тебе лучше не знать.       Трой широко улыбается, согласно кивнув и снова припав к своему горчащему источнику.       Где-то на задворках крутится шальная мысль, что он пристрелил бы любого, кто сказал бы ему, что когда-нибудь Трой Отто будет так сидеть у чьих-то ног, бестолковым неопытным мальчишкой, молчаливую любовь глотая вместе с пылающим желанием, полностью отдавшийся на волю своих инстинктов, похоти, разодетый в животную страсть к этому странному парню, с обветренным ртом, жёсткими патлами, свисающими спутанными космами и потрясающими глазищами-блюдцами. Но вот он смотрит на Ника— и даже дышать не смеет, поражаясь самому себе.       Трой закрывает глаза, отдаваясь поцелую, кожное зрение снова пробуждается в нём, щупая и исследуя Ника с каждым его движением, дыханием, стоном. Губы пекло под прикосновениями. И это было здорово, охренительно здорово — теперь Трой не волновался, что его бедный мозг вот-вот взорвётся от напряжения, пытаясь обуздать возбуждённое тело.       Нетвёрдые руки проникают под футболку Ника, щекочут впалый живот и грудь подушечками пальцев, и это сейчас казалось до безумия важным — трогать его ненасытно и так лихорадочно, чтобы никаких преград между ними. Трой изнывал всем телом, до боли в костях, до рези в мышцах, а его затвердевший член, упирающийся в джинсы, тоже напоминал, что ему до невозможности тесно и они уже давно перешли к стадии, когда одежда ни к чему.       Трой готов пойти на что угодно, пускай только тот так же обнимает и играет с его языком, то и дело слабенько прихватывая его зубами, затем дразня и обводя своим. Ник тискает его словно самую настоящую девчонку, и у Троя от этого съезжает всё и сразу.       Его нетерпение заставило Ника улыбнуться, и он оторвался от его губ, оставив быстрый поцелуй-укус в области дёргающегося кадыка, затем отклонившись и позволив Трою стянуть с него футболку. Ник трётся о его бедро сквозь плотную ткань, вжимаясь сильнее и напористее, уже не скрывая жадного предвкушения, потому что от эрекции больно почти до тошноты, до ощутимого головокружения. Ник проводит ладонями по его бёдрам — от коленей к паху, звякает ремнём, расстёгивая. Он не пытается тянуть, не хочет дразнить. У него дрожат руки.       Они стали избавляться от одежды, путаясь в руках и ногах, и каждая секунда, пока Ники не касался его тела, пока его собственные руки были заняты не им — казалась Трою потраченной впустую, и даже боль в рассечённой, плохо заживающей ладони не могла его остановить или сбить с цели.       Когда последняя ненужная вещь наконец-то отлетает в дальний угол комнаты, Трой чувствует, как желание режет его, кромсает и выворачивает, вынуждая резко притянуть Ника к себе, впиться своим телом в его.       Одно больное осознание, что теперь Ником можно обладать полностью от пяток до макушки: можно целовать, исследовать руками, можно чувствовать всей поверхностью кожи — сводило с ума. Трой гладит, пробует, изучает каждый его дюйм, изгиб, вспоминает уже изученные участки, сминает осторожно, но напористо податливое упругое тело, царапает ногтем по кромке густых тёмных волос внизу живота, следуя вдоль полосы вниз, к лобку.       Ник течёт под пальцами ласковейшим ручьём. Рядом с ним сознание угасало, мысль за мыслью, захлёбываясь тягучим удовольствием: Трой так ясно помнил волну восторга, захлестнувшую его, когда он впервые в жизни познал вкус настоящего наслаждения. Он хотел этого снова.       Трой кладёт ладони на внутреннюю сторону бёдер, вынуждая раздвинуть ноги как можно шире, сжимает пальцы на чувствительной коже, заставив Ника протяжно выдохнуть. Ник прижимается бёдрами к паху Троя, выпрямляется в пояснице, подавшись вперёд, и Трой чувствует его горячий член, плавно трущийся по сухой коже на собственном бедре, оставляя влажный приятный след. Ник проводит кончиком языка между своих пересохших губ, а Трой, который почти забыл как дышать, невольно повторяет движение языком, не осознавая, насколько жадным стал его взгляд, устремлённый на Николаса.       Ник будто чувствует его смятение и накрывает своей ладонью жаркую руку, сдвигает в нужную сторону, плотно прижимая к своему члену, смотрит в глаза, чуть приподнимает уголок губ в усмешке. Трой понимающе кивает, словно самому себе и обхватывает его член двумя пальцами у самой головки, размазывает проступившие капли. Ему интересно, что чувствовал Ник, когда брал у него в рот, каков он сам на вкус.       Трой наклоняется, прижимается губами к его животу, проводит мокрую дорожку чуть ниже. Он лёгким движением сжимает налитый кровью ствол, гладит мягкую бархатную поверхность кончиками пальцев, оттянув тонкую кожу и облизав поблёскивающую головку, а через секунду, решившись, взял её в рот целиком. В этот момент Ник громко стонет, выгибаясь и неритмично вскидывая таз навстречу тёплому рту, который неумело, но старательно двигается по стволу вниз. Смазка на языке вяжет, стекает в глотку; для Троя это было какое-то озарение, смесь непонимания и восторга.       Он почувствовал нерешительное прикосновение Ника: его рука схватила Троя за волосы на затылке, затем сдвинулась к вспотевшим вискам, острым скулам, к щекам, колким от жёстких волос. Ему нравится, как Ник отвечает на ласки сбитыми стонами, толкается ему в рот, дрожит весь, словно включившаяся пульсация.       Трой оторвался от его члена, делая глубокий глоток спёртого воздуха, с таким трудом, будто у него парализовало лёгкие. Ник вздыхает, и его вздох похож на всхлип, тянет Троя вверх, на себя, проводит губами по подбородку, по влажным от слюны губам, жарко выдыхая на кожу, прикусывая, облизывая и с такой силой удерживая за плечи, будто Трой мог исчезнуть в любой миг.       Ник ошеломляет его собой, разводил колени, нагло приглашая зайти дальше, взять больше, но Трой притормозил, переводя дыхание.       Все мышцы словно звенят от переполняющего напряжения, звук собственного сердцебиения оглушающе звучит в ушах, и Трой едва умудряется расслышать хриплый голос Ника:       — Ты знаешь, как это делать?       — Нет, — честно отзывается Трой, не имея ни малейшего представления; от медленного, томительного ожидания у него сводит в горле, и ответ звучит сдавленно, глухо, низко.       — Ладно. Я буду снизу, — быстро говорит Ник, завораживая мечущимся по лицу нетерпеливым взглядом. — В начале обычно не особо приятно.       В карих глубинах живёт подводное течение, напряжённое, готовое взбушеваться, способное утянуть за собой. Трой послушно кивает, не вполне врубаясь, о чём говорит ему Ник, только неотрывно пялясь в безумные глаза, слушая его низкий голос и собственное сердцебиение, участившееся до скорости пулемётной очереди.       Он пригладил волосы Ника, скользнул пальцами здоровой руки по щеке, по непослушным сбитым в комья локонам. Когда он собирался отнять руку, Ник вдруг широко ухмыльнулся, повернул голову и взял в рот два его пальца, протяжно и обильно облизнул их, перекатывая языком. Слизистая рта была мягкой, как вельвет, тёплой, как свежая кровь.       Трой завороженно смотрит, как блестит слюна в уголках его рта, как губы смыкаются, почти точно копируя незабываемые движения, с которыми Ник познакомил его этим утром.       Трой тихо застонал, прикрыв глаза: он не мог ни шевельнуться, ни вздохнуть, ни даже осознать себя в пространстве, пока его ласкала горячая приятная влага. Ник выпускает его пальцы из захвата и, сглатывая, говорит шёпотом, вплотную прижавшись губами к уху, касаясь мочки:       — Сначала ими, Трой.       У Троя прерывается дыхание, холодеет спина, когда Ник ловко переворачивается, выгибается перед ним, подставляясь, выставляясь, опускаясь на локтях вниз, пошире разводя ноги. Ник коротко глянул назад через плечо и выдохнул, улыбнувшись, нетерпеливо ёрзая, подаваясь задницей к ладони. Трой включается мгновенно, проводит с нажимом по копчику, вталкиваясь на фалангу внутрь, в непривычно тугое нутро.       Он слетал с катушек, ехал головой от желания, от нетерпения и вседозволенности, от такой непривычной и неожиданной податливости Ника, который будто бы настроен на его прикосновения, как низкочастотное радио. Ничего в этих делах Трой не смыслил, но потихоньку разбирался и входил во вкус. Широкими, настойчивыми кругами он ласкает кожу на входе, каждый раз смелее погружая внутрь самый кончик пальца, затем глубже и глубже с каждым более уверенным разом.       Тот шумно вздыхает и расправляет плечи, чуть прогибается навстречу его руке, и палец входит целиком, но движения Троя кажутся всё ещё неуверенными, словно он боится причинить боль, навредить.       — Трой, — тихо стонет Ник, запрокинув голову. — Второй…       Трой повинуется, не понимая толком, что делает, действуя скорее интуитивно; лишь ощущает, как медленно спадает сопротивление мышц, и они — тугие, мягкие пульсируют под пальцами, когда он присоединяет ещё один. Плавное скольжение набирает обороты, становясь резче, размашистее. От этого стенки, которые были скованы сильным напряжением, расслабились, и Трой смелее и свободнее задвигался внутри него.       По комнате разносится возбуждённое рычание Ника, вперемешку со стонами: парень звучал так громко, ярко, сладко, что каждый звук отдавался у Троя под рёбрами, в истекающем члене, в животе, во всем теле — долгим эхом.       Трой окончательно и бесповоротно снесён с логического пути, в нём клокочет бешеный порыв вперемешку с неясной агрессией и желанием иметь целиком, вбиваясь до самого конца. Он вынимает пальцы одним рваным движением, садится между его ног, придвигаясь ближе, плотнее.       Ник дышит надрывно и прерывисто, что-то невнятное проговорив себе под нос, но Трой ни черта не слышит, не хочет даже пытаться. Когда Трой касался его, то чувствовал, что хочет быть только внутри Ника, и тот так беззастенчиво позволяет ему делать с ним, что угодно.       Он толкнулся головкой в кольцо мышц, входя гораздо тяжелее и резче, чем пытался, но это движение становится отправной точкой среди других пройденных и предстоящих ощущений. Трой сдавленно стонет, когда теснота узкого тела обхватывает гудящий член, слегка болезненно, но потрясая до искр под веками.       Он включает инстинкты, отрубает мозг, словно бы единственный шанс почувствовать своё предназначение, свой смысл бытия — только в постели с Ником и с довольным бессилием на лице в самом конце.       Трой чувствует, как напрягается под ним обожаемое тело, а затылок подтапливает страхом сделать что-то неправильное, неловкое, болезненное.       — Сильно больно? — голос Троя хриплый, сосредоточенный, кажется, он едва пробивается через сдавленное удовольствием горло.       — Терпимо… сейчас станет легче, — шипит сквозь зубы Ник. — Давай, двигайся, всё нормально.       Трой ласковым, и в то же время неожиданно собственническим жестом, проводит рукой по подрагивающей спине, рельефной от напряжённых мышц. Было так здорово держаться внутри него — просто входить, медленно продвигаясь, чувствуя ласковые, упругие, податливые стенки, новые, прекрасные ощущения, в которых Трой заложник силовых линий, что затягивают его в минное поле внутри Ника.       Он не знает, когда взорвётся, сколько протянет среди такого кромешного удовольствия, и просто отпускает себя. Вбивается в этот невообразимый тугой жар неровными, сильными движениями, выталкивая из Ника громкие стоны, беспорядочно шаря везде, царапая выгнувшуюся спину, сжимая крепкие бёдра, задерживаясь пальцами на тазовых косточках, натягивая на себя, связываясь в мёртвую неразрывную комбинацию.       Трой был солдатом, прекрасно умеющим управлять своим телом, но вся его выносливость, выдержка и навыки бойца резко отрубаются. Он не может оторваться от распростёртого под ним Ника, который сломленным приглушённым голосом простонал его имя. И это было лучшее, что Трой слышал за все свои годы существования.       Он двигается быстрее, больше не в силах притормозить, погружая член в горячее пространство сильнее, увереннее и глубже, сбиваясь на хрипы, рваные стоны.       Потому что Ники сейчас прост и понятен, ближе, чем когда-либо, и единственное, что требовалось от Троя — делать всё, что угодно, всё, что захочется.       В какой-то момент Ник сдавленно, низко вскрикивает, издаёт протяжный звук, нечто среднее между рычанием и стоном, вскидывает бёдра навстречу напористым движениям, подстраиваясь, удерживая один ритм на двоих.       Он видит, как Ник стиснул в кулаках простыню и мышцы на его плечах и спине напряглись, перекатываясь. Мелко задрожав, туго сжал его внутри своего тела.       Трой не знает, что там было во всём мире до этого момента, и даже пандемия кажется ему не столь глобальной, ведь у него только что случился настоящий апокалипсис.       И только когда полилось внутрь сладкими толчками, когда Троя скрутило судорогой, невыносимым, на грани сознания, оргазмом, он понял, что сам стонет в голос, длинно, громко, безудержно, стоя в эту самую минуту на краю незримой пропасти. Разрядка наступила внезапно, всё тело обомлело, замерло, теряясь среди огненных всполохов наслаждения, а затем наступило оглушающее опустошение в голове, словно после шоковой терапии, даже в висках вполне реально запечатался ожог обжигающей крови.       Тело пылало жаром, будто он горел изнутри. Это было похоже на извержение вулкана, который дремал миллионы лет.       Он выходит из Ника через несколько долгих секунд эйфории, обнимает его со спины, беспорядочно осыпает поцелуями плечи, шею, опуская руку на крепкий вздрагивающий член, жёстко задвигав по нему рукой, но свихнувшийся мозг абсолютно вышел из-под контроля, чтобы точно соблюдать хоть какой-нибудь определённый ритм. Трой мазнул большим пальцем по головке, размазывая липкую смазку, сильнее задвигал кулаком вверх-вниз, стягивая нежную кожу.       Ник изогнулся под дерзкой рукой, непроизвольно несколько раз поддал бёдрами вверх, резко выдохнул и судорожно выгнулся, матерясь сквозь зубы, кончая. Горячая струя выплеснулась вместе с его вскриком и стекла на разбитые костяшки пальцев Троя, плотно обхвативших головку. Не в силах больше координировать тело Ник обессилено сползает, облокотившись на грудь Троя.       Тот медленным, изучающим движением подносит пальцы ко рту, пробуя на вкус. Ник оборачивается, в упор смотря на его губы, и Отто встречает этот взгляд широкой, алчной улыбкой. Щёки Ника горели, искусанные губы распухли, взгляд потемнел и затуманился. Карие глаза с красными белками, усеянными сеткой лопнувших сосудов, весело наблюдают за трясущимися от пережитого напряжения руками Троя.       Трой отстраняется и падает на матрац, раскинувшись на дырявой простыне, чувствуя, как до сих пор сводит ноги извилистой волной судороги.       Воздух, всё ещё наполненный дикими стонами и шлепками влажной кожи, уступает место острым, тяжёлым запахам спермы и пота, и сокрушённая их безумием пустота притаивается в каждом углу. Таким воздухом не надышишься, такой разливается жидким металлом по лёгким и пьянит ещё больше, не давая даже шанса на передышку, опять щекоча притупившееся желание.       Трой слишком шокирован, чтобы говорить, думать, и сосредоточен исключительно на том, чтобы восстановить сбившееся дыхание. Это сюрреалистичное ощущение, которое он никогда не испытывал — сводит с ума, порабощает. Это чувство было безмерным, пугающим и абсолютно прекрасным.       Трой заторможено поворачивает к нему голову, лениво приоткрыв глаза. Разгорячённый Ник садится на свой матрац напротив, расслабленно припав спиной к стене, не потрудившись надеть хаотично разбросанную одежду, ещё и колени чуть раздвигает. Смотрит из-под ресниц, слегка щурясь — нагло, дерзко, испытующе, с нескрываемым вызовом. Как только он умеет. Его нагое, истомлённое тело радовало глаз, производило неизгладимое впечатление, и Трой запоминал каждую его деталь.       Перед взором всё ещё кружится эффект яркого калейдоскопа. Трой ухмыляется сам себе от мысли, что его никак не попускает после Ника точно как после тяжёлой контузии, да и ощущения вполне соразмерны.       Трою вполне натурально кажется, что он опустошён, высушен под самое основание, и он прикрывает глаза, медленно соскальзывая в дремоту, пока мягкий весёлый вопрос Николаса не выводит его из оцепенения:       — Ты девственник, да? Я так и понял.       Кларк изучающе разглядывал его с застывшей улыбкой на лице, следил за ним со слегка смущённым, но довольным видом, от которого гулкие и частые удары сердца отдавались у Троя где-то в спине.       Отто вяло фыркнул, невнятно пробормотав:       — Пошёл на хрен, Ник.        — Это было сильно, — неожиданно искренне и спокойно произнёс Кларк. — С парнями мне понятно, это ладно. А девчонки? Сколько девчонок у тебя было, Трой? — переливаясь смехом в голосе, но совершенно необидным весельем, снова выдаёт Ник каким-то нездорово охрипшим голосом.       — Одна, и то по случайному стечению обстоятельств, — не без колебаний жаркого стеснения отвечает Трой, тяжело вздыхая, понимая, что проснувшаяся словоохотливость Ника не даст ему покоя, пока не сточит зубы своего интереса об его туманное сознание.       — Да ну? Охренеть можно, — удивлённо вскидывает брови Ник, озаряясь ослепительной, тысячеваттной улыбкой. — Я просто обязан услышать эту историю.       — В другой раз.       — Я же толком ничего о тебе не знаю, как и ты обо мне. Думаю, мы могли бы исправить это, — Ник серьёзно смотрит на безучастного Отто, и от шуток на его лице не остаётся и намёка.       Эти внезапные переходы от спокойно-насмешливого тона к ледяным вопросам, резким и неожиданным, как амёбная дизентерия, немного приводят Троя в чувство, растормаживают.       Трой тупо пялится на его яркие, сочные губы, его качает будто на волнах, и он говорит невпопад, первое, что приходит в пустую голову, понимая, как абсурдно, наверное, звучат его дурные слова:       — У меня нет водительских прав.       — Ты сейчас серьёзно?       — Да.       — Чёрт возьми, мужик, — тихо приговаривая, засмеялся Ник, хотя скорее это был дрожащий выдох, чем смех.       Очевидно, он ожидал услышать нечто более сокровенное, интимное, то, на что у Троя сейчас не было никаких сил.       — Откуда ты знаешь как это делать? — вдруг встрепенувшись, спрашивает Трой, твёрдо, неотрывно смотря на друга. — Ты как раз знаешь, что к чему. У тебя было много подобного… опыта, да?       — Не много, нет, — слегка помедлив, ответил Кларк, покачав головой. — Но случалось иногда. Жизнь наркомана не особо располагает к выбору — бывали и сложные периоды.       — Ладно, я не хочу об этом слышать. Зря спросил, — грубо отрезал Трой, рывком садясь на матраце и раздражённо добавив:       — Твоя любовь к мазохизму просто поражает.       Если Ник на мгновенье и опешил от его резкости, то не подал виду, неизменно продолжая сверлить Троя прищуренным долгим взглядом, ровно сказав, наконец:       — Удовольствие ради удовольствия, Трой.       — Ты полон сюрпризов, Ники.       — Любишь сюрпризы?       — О, да, — с губ Троя срывается короткий смешок, и он смотрит на Ника таким взглядом, каким может смотреть на долгожданный рассвет только слепой от рождения, прозрев, слушает его, будто был глух всю свою жизнь, ловя каждый звук из его припухших губ. — Особенно твои. Особенно тебя.       Трой хотел бы рассказать об этом Нику, более открыто признаться в незнакомом великолепном чувстве, что поселилось у него в груди, но не находил нужных сил, хотя ему показалось, что Нику хватило и этого сдавленного признания.       Услышав его слова Кларк не изменился в лице, но что-то незримое всколыхнулось в нём, заставив вдруг подняться, подтащив свой матрац вплотную к его постели. Он уселся рядом и поцеловал удивлённого Троя: влажно, с нежностью, без намёка на любую неуверенность, как будто неожиданно даже для самого себя. Несколько сладостных минут они, прижавшись друг к другу, тяжело дышали в унисон в абсолютной тишине, ловя губы друг друга скользящими долгими поцелуями. На губах замирает солоноватый привкус пота, резкий, возбуждающий, свойственный только мужскому телу: Ник до сих пор пахнет сексом, и сладкой, тёплой дрожью струится по коже, кружит собой голову, а мир, застрявший в маленькой, скрипучей оконной раме, уже не кажется чем-то важным.       Через какое-то время, принеся с другого конца комнаты бутылку с водой и всё-таки натянув штаны, Ник залез под грубую простыню, от которой несло затхлостью, и свернулся калачиком рядом с Троем. Кларк сразу же уснул своим пьяным беспокойным сном, не двигаясь, не говоря ни слова, лишь поверхностно дыша тому в ключицу. Даже во сне лицо его было измученным, уставшим, пускай и довольным — подрагивающие уголки губ, заострившийся нос, глубокие серые мешки под запавшими глазами, опять побледневшая нездоровая кожа.       Себе не соврёшь, не сбрешешь, и, глядя на него, Трой отчётливо понимает, что его собственная свобода закончилась там, где началась свобода Ника.       Он запускает пальцы в волосы, до боли сжав спутанные кудри, второй ладонью прикрыв глаза. Ему не нужно смотреть на Ника, чтобы видеть перед собой.       Лишь бы лежать так вечность, удерживая рядом с собой гибкое длинное тело, откровенного, невыносимого, мрачного, безудержного, жадного — так неожиданно доставшегося — Ника Кларка. Тот заворочался, переворачиваясь, а Трой уткнулся лбом между острых, усеянных мелкими родинками лопаток, и расслабился, вдыхая тёплый запах вспотевшей кожи.       Засыпая рядом с Ником, он, наконец-то, покидает свой архипелаг бессонницы.

***

      Ник нетвёрдой, разболтанной походкой таскается за территорией стадиона, ловя ходячих мертвецов и с лёгкостью отделяя их прогнившие головы от тухлых мерзких тел, скидывая в тележку, словно игровые мячи. В правой руке он держит длинное мачете, а левой сжимает грязные волосы покойника, зашвырнув отрубленную голову в корзину тележки. Лезвие мачете было покрыто густым слоем свежих грязно-красных пятен разложения и излучало зловоние старой крови.       За последний час Ник отловил большую часть мертвечины, гуляющей по округе, предвкушая сколько же на этот раз заплатит ему Эль Матарифе за такой удачный улов.       Николас деловито оглядывается, затем вытирает кровавые разводы с лица. Он с упоительным удовольствием вспоминает вчерашний горячий душ и долгожданную свежеть уставшего тела, думая, что сегодня опять придётся раскошелиться — он весь измазан кровью.       Кларк медленно поднял руку и резко опустил мачете вниз, сокрушив на шею попавшегося на пути мертвеца. В его глазах не было ни гнева, ни ненависти, казалось, что он рубит простую деревянную куклу, ожидающую гниения и распада. Он был спокоен и безразличен ко всему вокруг, точно зная, что весь этот прогнивший поганый мирок не в силах хоть как-нибудь выбить его из колеи; вокруг Ника истлевает и пропадает всё осязаемое и осознанное, как вечное течение, уносящее проблемы и уныние, вводящее его в благоговейный транс. Он уже очень давно не чувствовал подобного умиротворения, упиваясь украдкой заглянувшим ему за пазуху душевным равновесием.       Грязное, исцарапанное существо бредёт ему навстречу. Жалкое отродье в серых шортах, изорванной блузе, с колючками и ветками во всклокоченных чёрных волосах. Ник сносит покойнику голову, швырнув в корзину к остальным.       Он катит тележку ко входу на базар, разглядывая сколки зубов, рваные шевелящиеся губы, рассечённые лица, ввалившиеся щеки, но не видит перед собой ничего: все его мысли вращаются только вокруг произошедшего этой ночью.       Он отдаёт Эль Матарифе головы, слегка раздосадованный тем, что большинство пришлось забраковать из-за окончательно изъеденного инфекцией ствола мозга, и после короткой беседы с дилером сваливает в бар.       Ник ступает устало, несёт боль в затылке, превозмогая привычное желание ширнуться чем-нибудь для разгона опресневелой крови в тоскливо поющих венах-струнах.       Недавний срыв повлёк за собой гнетущую, тягостную венозную жажду хоть какого-нибудь психоактива, хотя Ник и пытался связать свои внутренности в тугой подконтрольный узел, подавляя мерзкие желания. Его так накрыло ломающим давлением, что сложно удерживать тело вертикально, и он камнем падает на высокий барный стул, заказав себе пару стопок полюбившейся текилы.       В прежние времена физическая боль была единственным и самым надёжным выходом, испытав которую, ломающееся в припадке окостенелое тело переключалось с одного недуга на другой, подавляя на время свою невыносимую абстиненцию. Теперь же он предпочитал напиваться.       Нику порой кажется, что ему никогда не разорвать цепь: он повторяет дурацкий цикл наркомана — то теряет контроль под дозой, то овладевает собой после прихода. Но сегодня — никакой наркоты.       Ник лениво и без интереса оглядывает пестрящий разношёрстным народом бар, словно попав в совершенно другой мир. Перед ним мелькали разноцветные топики и платья потасканных девчонок-проституток и разукрашенные лица трансов; повсюду звучат сотни голосов, а колонки вибрируют от тихой мексиканской мелодии. Воздух был наполнен запахом дешёвых прохудившихся сигарет и ещё более дешёвого пойла.       На какое-то мгновение память о прежних временах возвращается, встав перед взором, напомнив о том, что когда-то мир был жив, а Ник всё также, неизменно, либо обдолбан, либо в стельку пьян.       Но хрена с два он вернётся к отвратительному прошлому, что не суждено больше ни человечеству, ни ему. Ник давно уже открыл глаза и посмотрел на свою жизнь: трезво, рассудительно, подмечая все недостатки, испытывая жалость и отвращение к человеку, способному существовать так, биться башкой о самое дно, набивая скулящую глотку тягучей депрессией.       Ник не хочет снова становиться таким: разбитым, покалеченным, помешанным, больным, слишком испоганенным, чтобы волноваться о собственной жизни. За открывшейся завесой привычного смысла он видит всё в ином, правильном и едино верном свете.       Ему осточертели наркотики, надоело не быть собой, и, запивая сейчас свою ломку алкоголем, Николас размеренно размышлял только о том, кто сподвиг его на эти изменения.       Он умел препарировать каждый аспект своего существования, и ничто не было для него чуждым в себе самом, кроме того нового, что пробудилось совсем недавно, с его знакомством и вынужденным сожительством рядом с Троем.       Трой побывал в его мире, понял его, принял, стал панацеей от любой напасти. Ник был удивлён, обнаружив, что за его чёрствостью, варварской жестокостью кроется настоящий человек, потерянный мальчишка, которому страшно, одиноко и он никому, в общем-то, не нужен. И сам Трой прекрасно это осознаёт, тянется к нему, и Нику вдруг стала невыносима сама мысль о том, что Трой остановится, пропадёт с его радаров, исчезнет.       Находясь с Троем в их головокружительном эмоциональном вихре, он не хотел терять связь с реальностью, впервые в жизни приняв её, не желал забываться. Весь прошлый день Николас его избегал, разбираясь и копаясь в своих ощущениях, не зная как себя вести с ним, а ночью надрался для храбрости, но стоило глянуть в большие голубые глазища, как его сознание разом вернулось в строй, а всё стало на свои места.       Ник остро помнит свои ощущения, перебирает их в голове, вспоминая, как ночью сердце в панике билось под горлом, во рту было сухо, не сглотнуть, с замиранием чувствовал, как лихо шарахала по мозгам собственная обнажённость и жуткая, никогда прежде не испытанная уязвимость, вперемешку с какой-то необъяснимой развратностью, недоступной ему обычно — он был раскрыт. Буквально: колени разведены в стороны, глаза горят, тело пылает, а его несёт по наклонной, навстречу дикому бурлящему пожару, ласкающему его такими робкими, но сильными движениями. Задницу пекло и саднило, болели суставы и ломало ноги, особенно жгли натёртые о жёсткий матрац колени. Ник даже не предполагал, что сам способен вытворять такое, и от этого осознания он ещё больше заводился, желая пробовать это снова и снова.       Всё, что он о себе знал, переворачивается с ног на голову, но и что с того, если он получает чистейший кайф? Он видит край мира, а за ним простираются потрясающие дали, манящие к удовольствиям и свободе, не во сне и не в пьяном угаре, а просто рядом с Троем.       В нём — прелесть насилия, красота жестокости. И принимать его силу в себя было круче и сногсшибательней, чем любую другую дурь, которую Ник принимал в своей жизни. Трой по-настоящему освобождает его.       Кларк залпом пьёт, только и думая, как было круто, как горячо, тесно от неопытных движений внутри него. И как тяжёлая многотонная волна накрывала Ника всего, с головой: она поглотила целиком, выжала досуха, до мучительно-сладких, почти болезненных судорог. Он хотел опять окунуться в неё, до одури хотел. Он отчаянно желал показать Трою да и себе тоже как по-разному это может быть.       Ник, кажется, слишком сильно и безгранично начал доверять Трою, верить ему, а в награду чувствовал его губы на спине и скользкие мокрые пальцы между ягодиц, и тугой член в заднице. Стоит ли говорить, что этот непривычный, хаотичный, неопытный секс всё-таки самый, странным образом искушённый, сладостный — лучший в его жизни.       Ник ясно видит настоящий проблеск изменений в нём, и этот новый Трой Отто нравится ему ещё больше. Когда Троя ничто не заставляло быть жёстким, не принуждало сражаться, не делало безжалостным, бешеным, не загоняло в угол, вытесняя из привычного ритма жизни — он переносил все свои эмоции в близость с ним, словно бы Ник был его главным предохранителем.       Никого Кларк сам не имел с такой безудержной, яростной, грубой, жадной силой и никому так всецело не отдавался. Ник почему-то особо и не сомневался, что Трой будет в этом деле именно таким.       Трой заменил безумный шум его больной жизни тишиной, своим недовольным, но поддерживающим пониманием, постоянным участием, желанием быть рядом и быть нужным. Не разыгрывал грубость, не притворялся, не лгал, честно выворачивая себя наизнанку.       Трой знает: Нику в кайф по лезвию, по самому краю, где он сам себе прокладывает рваную колею под ногами, усложняя каждый шаг вперёд. А Трой смело становится вровень с ним и помогает преодолевать любые преграды.       Чёрные мысли Кларка всё разрастаются, укрепляются в мозгу: они похожи на метастазы — он мечтает только о новой дозе в лице Троя Отто. Такого яростного, но покорного, робкого, но страстного, такого, что в ладонь ему тычится, как приблудившийся пёс, заискивающий ради ласки, такого, который мог разом озвереть, быть нереально близко, словно покрывая сверху, обволакивая собой. Он может проникнуть в грудь, минуя кожу, и там устраивать пожары — Ник не будет против, потому что ему понравилось гореть рядом с Троем.       Он полюбил этого человека до ломки, до боли в костях. В теле уже не осталось хрящика, нескрученного намертво Троем.       Пьяные мысли вяло текут в разных направлениях, колыхая сумбурные потоки памяти. Николас тусуется в этом серо-буром посередье, крутясь среди своих мыслей, и не сразу замечает Троя, стремительно оказавшегося рядом откуда ни возьмись.       Он не знает, где таскался эти несколько часов Трой, утром заявивший, что пойдёт разузнает что к чему, пробьёт обстановку на базаре более тщательно.       Ник вполоборота наблюдает за Отто, отмечая, что тот выглядит до омерзения свежим и бодрым, в отличии от него, по которому словно бы фура проехалась.       — Веселье закончилось, — безапелляционно отчеканил Трой, выхватывая у Ника из рук только что налитую новую стопку, безжалостно выплёскивая жидкость под ноги.       — Эй, какого хрена? — не особенно злясь, но крайне недоумевая, спрашивает его Кларк.       Отто крепко сжимает кружку своего остывшего кофе и выглядит не на шутку взволнованным, собранным, серьёзным. Ник устало вздыхает, уже догадываясь, что у них назрели какие-то грандиозные проблемы.       Как глупо, наивно и беспечно было с его стороны полагать, что их шаткий мир будет долговечнее сраных полутора суток. Призрачная утопия, которая могла бы принадлежать им обоим, медленно прощается с Кларком, когда он смотрит в озабоченное лицо друга.       — Пора трезветь. Пойдём со мной, — Трой крепко сжимает его локоть, оттаскивая от барной стойки и внимательно оглядевшись, говорит, понизив голос:       — В общем, я тут поболтал с местными ребятами. У этих Прокторов большие планы: они хотят напасть на дамбу, — он тревожно косится в сторону компании надзирателей Проктора, прошедших мимо них. — Твоя мать в опасности, Ник. Идём.       Он подталкивает Кларка в спину, быстро уводит из бара, чтобы поскорее собрать скудные вещички из их конуры и выдвинуться в путь. В этом весь Трой: едва запахло жаренным, так он сразу же готов ринуться в бой. Ник показательно медленно движется, всё время норовя замедлить шаг, чем вынуждает Троя, зло выругавшись, треснуть его по плечу, поторапливая.       Николас встречал этих парней, Прокторов: они сновали тут повсюду, безоговорочные, абсолютные хозяева нового мира — с виду обычная банда, очевидно, в прошлом нечто вроде мотоклуба. Ник не знал точно, но видел у них всех однотипные куртки и жилетки с одинаковой нашивкой Proctors MC. Он в курсе, что именно они построили этот торговый пост на стадионе, разграбили близлежащие города, свезли на базар всё необходимое, вынуждая всё больше людей идти в это место в поисках убежища, выманивая из них средства, ресурсы, плату за жизнь и всё больше привлекая торговцев с других точек, успешно раскручивая свой апокалиптический бизнес. Все вооружённые охранники и торговые чиновники, и мелкие пособники — все вышестоящие здесь были из этой группировки, собранной неким Проктором Джоном, о котором Нику мало что было известно.       — Без этого гадского допинга совсем жить не можешь, Ник? — кисло бормочет Трой, спешно запихивая их вещи в рюкзак.       — Могу. У меня есть нечто получше.       Трой сдавленно улыбается, промолчав, не отвлекаясь от своего занятия, а Ник, передразнив его недовольное выражение лица, отправляется покупать воду и еду в дорогу.       Кларк не особенно хочет прощаться со своей едва обретённой свободой, не вполне уверенный, что опять не угодит в те же материнские сети, капкан её нравоучений и безустанного контроля, стоит ему только оказаться рядом с Мэдисон. Но Трой был прав: им нужно помочь группе, иначе те обречены.

***

      К полудню они добрались до дамбы. Группа сразу же собралась, чтобы обсудить план действий. Ник и Трой рассказали им всё, что самим было достоверно известно. Николас не знает, что за женщина эта Лола, которая на дамбе за главную, а её люди не внушают ему особого доверия, но их и без того крайне мало, чтобы противиться осаде Прокторов.       Кларк молча наблюдает за развернувшимися спорами, отказываясь вслух сказать, что лучше им собираться и бежать к чёртовой матери, чем тягаться с отъявленными бандитами. Салазар как всегда не особенно красноречив, и пока в комнате полыхают дискуссии в поисках путей отступления с дамбы, мужчина приковывает к себе взгляд Ника, заставляя напрячься от того, как старик пронзительно, практически неотрывно сверлит глазами Троя.       Ник изучает непроницаемое лицо Даниэля, силясь угадать, что у старого вояки на уме, но это оказалось так же бесполезно, как и искать монетку на дне илистого залива: все его эмоции неизменно подчинены мастерской самодисциплине — жёсткой и чёткой, через которую Нику ни за что не пробиться.       Ник слушает их разговоры, отвлечённо думая, что Трой прав — нужно сражаться, чтобы не случилось. Пускай он сам бы предпочёл свалить отсюда куда подальше, но решимость Троя всегда заставляла Ника успокоиться и начать действовать решительно. В Трое сил и ярости на всех них хватит, и, пожалуй, это и заставляет Даниэля так пристально изучать Отто, словно бы он придирчиво разглядывал фрукт, точно зная, но не совсем понимая с какой стороны тот сгнил, но покрутить и проверить — не мог.       Самоуверенный, привлекающий внимание, излишне воинственный Трой ему не нравится, и Даниэль ясно это демонстрирует, вступая с парнем в открытый конфликт, выросший на пустом месте. Трой слишком явно выказывает свой напористый мятежный нрав, хотя ему надо бы маскироваться поискуснее.       Ник тяжело вздыхает, чувствуя, как холодом крутит пустой желудок, когда Даниэль предлагает с помощью взрывчатки заминировать дамбу и пустить людям воду, если в конечном счёте им не удастся отбить нападение. Трой, как и многие присутствующие, охотно поддерживает эту идею, без колебаний вызвавшись вместе с Мэдисон заминировать укрепления, чем сразу же вызвал поток едких, разящих презрением слов Салазара, который насмешливо осведомился, с чего бы вдруг Трой столько на себя берёт и кто он вообще такой.       — Стоп, стоп, стоп! Я тут вообще-то хороший парень и играю за вас. И это я пришёл предупредить вас, братец, не забывай, — потеряв всякое терпение, заявляет ему вспыливший Трой, однако спокойнее и выдержаннее, чем мог бы на самом деле.       Ник сильно удивлён, что Трой вообще так долго сносил его презрительные замечания, колкие взгляды, однако Отто весь — сплошная непосредственность, желающая помочь спасти их всех. И, кажется, в чистоту его геройских, непритворных, самоотверженных порывов не верит только один Даниэль Салазар.       Кларк хмуро переводит взгляд на Даниэля, который хладнокровно, сурово отвечает Трою, резко переключившись на испанский:       — Я тебе не братец, кретин. Ты понял?       — Ага, — ухмыляется Трой, раздражённо отмахнувшись от него, как от надоедливой доставучей мухи.       — Он может нам помочь, — наконец, не выдержав их перебранки, вступает в дело Мэдисон. — Я ручаюсь за него.       Ник не представляет, зачем она вызвалась нести за него ответственность, ведь Трой был последним человеком, которого мать желала бы видеть где-то рядом, однако Ник вздыхает со слишком явным, неприкрытым облегчением, когда Троя оставляют в покое пытливые тёмные глаза Салазара.

***

      У Ника в голове яркими всполохами горят и рассыпаются на части любые осознанные мысли. Он только что узнал, что старина Виктор продал дамбу Прокторам, обязавшись провести их внутрь под носом у людей Лолы и Салазара, искупив свои многочисленные долги водой и их жизнями.       Ник не сильно был поражён такому повороту, давно привыкнув ко многим странностям человеческой натуры, отказываясь подвергать приятеля уничижительной критике или громогласным обвинениям, просто подробнее разузнав его планы. Виктор, пусть и предал доверие Мэдисон, но точно уж не желал ей зла. Ника успокоили слова Стрэнда, что он замолвил словечко за него и маму. Однако он, равно как и сам Стрэнд, считал, что им лучше исчезнуть с дамбы до прибытия Прокторов, чтобы обезопасить себя, ибо их сопротивление заведомо проиграно.       Ник быстро идёт в комнату группы, минуя длинные, запутанные коридоры базы, лихорадочно соображая, как убедить всегда непреклонную Мэдисон отступиться. Но как переубедить её, вечно готовую зубами грызть то, за что она самозабвенно взялась, как провернуть всё это без лишней суматохи, не привлекая внимания — Ник не представлял.       Он застаёт в комнате одного Салазара, который задумчиво и спокойно приглашает его на разговор. Ник любезно пытается съехать с несвоевременной темы о том, что погубило ранчо и Офелию. Пульсирующий, перекатывающийся в черепе мозг, возбуждённый предстоящей скорой схваткой за жизнь, предательски спускается с тормозов, и Ник, заплетающимся дурным языком, хрипло бормочет Даниэлю как ему жаль девушку и что он не мог ничего поделать, застигнутый врасплох пришедшим на ранчо стадом мертвецов.       Мысли цепляются одна за одну, опуская детали, переиначивая и перекручивая правду на иной лад, однако всё же неосмотрительно ляпнув имя Троя, приплетая его к истории, из которой Ник должен был вычеркнуть младшего Отто вообще, лишь бы утихомирить прицепившегося к тому свихнувшегося Салазара.       Он сам не осознаёт, как его сносит куда-то в вихри неуверенных, непродуманных отмазок, в подлинность которых Салазар ни на миг не верит, превращаясь в судью, в безраздельный облик жестокого правосудия, что призван дать оценку любым неправедным деяниям.       А теперь Ник обнаруживает себя запертым в комнате, испуганно сидящем на жёстком стуле, а напротив суровой угрозой нависает Даниэль Салазар, уже четверть часа мучивший его расспросами о том, что конкретно случилось на ранчо, ставшем причиной гибели его дочери.       Ник выложил ему почти всю правду — перелицованную, перештопанную, вывернутую наизнанку, всего лишь с парой самых значительных отклонений, максимально правдоподобно преподнося Даниэлю истину в нужном свете.       Кларк уже порядком устал отвечать на нескончаемые каверзные вопросы, продолжая повторять одно и тоже, неизменно и упорно опуская главное — вину Троя в гибели целого поселения, облачая образ парня как верного помощника, единомышленника и соратника в той ужасной трагедии.       Каким бы Ник не казался чистосердечным, разыгрывая перед мужчиной их непричастную роль — обойти его чутьё не мог. Салазар всегда умел выхватывать самые мелкие, касалось бы незначительные детали из бредней, что ему обычно рассказывали пленники под пытками, и вот сейчас причастность Троя к этому страшному преступлению чётко вырисовывается в его механической отлаженной голове. Он настойчиво продолжает сбивать Ника с толку, подводить тему к Трою, что вызывал в старом солдате нешуточные, небезосновательные подозрения.       — Так почему он не спал? — разъярённый очередной явной ложью, спрашивает Салазар, прервав вновь повторяющийся рассказ Ника, в который он по своей глупой оплошности нечаянно ввёл фигуру Троя, закапывая и его, и себя в сухую горячую землю.       — Потому что он был в разведке, Даниэль! А пустыня — опасное место, — в который раз дав себе мысленной пинок за неосторожность и неровность повествования, твёрдо говорит ему Ник, неотрывно глядя в потемневшие глаза мужчины, всё ещё не сгибаясь под его пылом, в яростных попытках вырваться из окружения опасных вопросов.       «Бог мой… Давай же, Ник, соберись! Ради Троя. Возьми себя в руки!» — свербит в голове неуправляемая мысль, и Ник сжимает трясущиеся руки, поборов желание стереть испарину с лица.       Он, как и все наркоманы, умел врать и всегда считал, что хорош в этом, но все его отточенные навыки лжеца пасовали перед напором и зорким взглядом Даниэля, который, как никто другой, умел виртуозно манипулировать людьми, выуживать информацию — либо словами, либо делом.       Колкая дрожь пронзает тело, страх за жизнь Троя заволакивает разум, но Ник борется с собственной слабостью как может, работает на износ, выжимает себя до капли, до боли в стиснутых кулаках. Он понимал, что просто нужно выиграть время, чтобы увести Троя подальше от страшной мести Салазара. И времени этого нечестно мало — Салазар пойдёт к Мэдисон за подтверждением сразу же, как представится возможность, и тогда узнает, что Трой не был ни в какой разведке, а был изгнан за вооружённый бунт. Узнает, что Трой пытал и убивал десятки людей, узнает о его непомерной жестокости. И тогда ему не составит труда понять смысл мотивов отчаянного злого человека.       «Так, нет. Не пойдёт. Нельзя подставить Троя, приятель, не-а. Надо избрать какую-то тактику… Надо держаться за определённую линию поведения», — отдёргивает Ник себя, успокаивая и уговаривая собраться, с усилием разжимая влажные ладони.       — Это правда, очень опасное, — понимающе усмехнувшись, говорит Салазар. — Но ты мне лжёшь. Зачем ты мне лжёшь? Ладно, ещё раз сначала. Расскажи мне о Трое.