VIII. Зверю — зверево
16 апреля 2018 г., 02:30
3×15 «Начало плохих вещей»
Трой показывает Мэдисон детонатор, демонстрируя индикатор запуска и рассказывая что к чему. Они провозились на нижнем ярусе дамбы довольно долгое время, но результат работы оправдал ожидания. Все крепления были надёжно заминированы, всё шло по плану. Они посчитали нужным заложить дополнительные заряды из оставшейся взрывчатки, напичкав дамбу вдоль и поперёк, так что никаких осечек быть не могло. Изволь Прокторы действительно сунуться на их территорию — и простой щелчок тумблера на детонаторе разнесёт это место на части. Трой увлечённо крепил мины на опоры, пылая энтузиазмом и энергией, размышляя, что они с Мэдисон вполне неплохая команда. Он был просто в отличном настроении и решился поговорить с Мэдисон, всё ещё уповая и страстно желая вновь обрести веру в то, что он не так ненавистен ей, как ему думалось в последнее время. Взгляд, которым она одарила Троя в их последнюю встречу, не шёл у парня из головы. Отто был настолько вовлечён в происходящее, подстрекаемый скорым сражением, что даже не пытался осадить свой пыл, всё болтая на разные темы и привлекая внимание хмурой Мэдисон к себе, стараясь вовлечь её в простую беседу о всяких мелочах. Он был странным образом возбуждён и спокоен одновременно, с ликованием думая, что угроза скорой опасности снова сближает его с Мэдисон, давая шанс подступиться, вновь войти в круг её приближенных, вернуть доверие. Он устал от постоянной вражды, которая измотала все нервы, устал притворяться, что пропускает её грозные взоры через себя без всякого урона, устал делать вид, что до сих пор ничего не чувствует. И он, ведомый странной откровенностью, пробудившейся в нём после этой ночи, рассказывает ей о своих мыслях, неловко шутит, светясь от какой-то неясной для Мэдисон радости, быстро перемещается вдоль старых бетонных стен, помогая ей закреплять взрывчатку. Трой видит, как она постепенно смягчается, морщины на серьёзном, выразительном лице разглаживаются, и вот стальные глаза больше не бьют его под дых, позволяя опять дышать полной грудью в её присутствии. И Трой чертовски доволен, что Мэдисон больше не искрится раздражением от одного его присутствия. Как бы там ни было, несмотря на свою непомерную обиду и непонимание многих её деяний, Трой готов признать, что иметь в друзьях женщину подобную Мэдисон Кларк — для него большая гордость. Её сила, лидерство, хладнокровие, уверенность и способность действовать на опережение всегда завораживали и привлекали Троя. Он постепенно уводит разговор к так сильно волнующей его проблеме непонимания, которая зависла между ними острым серпом, и спрашивает, могут ли они забыть прошлое и начать всё заново. Трою больше не хочется выяснять отношения или убегать, скрываясь и таясь, теряя себя и свои силы, отправляясь каждый раз на поиски конуры одиноким изгнанным путником. Трой ненавидит это чувство, когда ему кажется, что он свыкся, смирился с тем, что брошен, изгнан, выкинут, что от прежнего него осталась лишь кровавая лужица разочарования и боли предательства, и от них не сбежать никак, а дурную голову будто туманом заволакивает от ненависти ко всему сущему. Игра в самоубийство, в варварскую одержимость больше не прельщает его, стоило только познать, как можно жить на самом деле, отдаваясь прекрасным эмоциям сладкого наслаждения, становясь частью чего-то грандиозного, сильного, крепкого, — становясь лучше день ото дня. Он всегда хотел быть частью настоящей семьи, и Кларки были для него самым лучшим вариантом, став неотъемлемой составляющей, единственным оплотом, среди царящей внутри и снаружи разрухи. Поэтому, когда Мэдисон искренне уверяет, что между ними всё в порядке, Трой не может сдержать довольной улыбки. Ему хочется поделиться с Мэдисон многими вещами, как с кропотливо рисованной в собственном воображении материнской фигурой, которой был лишён всю свою жизнь, и Трой смелеет всё больше, отдаваясь волнам безграничного счастья, чувствуя, что Мэдисон способна принять его, больше не отталкивая и не прогоняя прочь. Решается и поднимает тему о Нике, о том, как дико и странно прошла их первая ночка на том чёртовом базаре, само собой, умолчав о многих их сумасшествиях, а лишь констатировав, что страх, прежде ему неизвестный, был разбужен в нём той ночью. Со всей уверенностью говорит, что это место не подходит ни для Ника, ни для него, на что Мэдисон согласно кивает, поднимая с пола увесистый старый молоток. Мелкие и незначительные припадки страха, неуверенности, теряли свою силу по сравнению с тем шоком, какому подвергся Трой за последние пару дней. Совершенно невообразимое ощущение естественности и тепла охватило его при воспоминании о Нике и этой ночи. Минувшие двое суток стали для Троя настоящим откровением: возникшие между ними новые грани служили Трою средством обретения душевного комфорта, утешения, самоуспокоения. Это вряд ли можно было понять или объяснить, словно ему довелось побывать между мирами, где были усвоены им за время пребывания многие непостижимые моменты, и теперь Трой смело мог использовать себя нового, улучшенного, в нынешней своей инкарнации. У него не было в этой жизни никаких привязанностей кроме ранчо. А теперь весь мир померк, истончился, пропал и рассеялся в темноте карих настороженных глаз Ника. Он приспособился к тому образу жизни, который вынужден был вести, потому что был не один и потому что обретённая свобода впереди виделась ему привлекательной только вместе с Ником. Ничто больше не имело такого значения, как этот парень, лишь бы он был где-то поблизости, лишь бы можно было дотрагиваться до него. Только бы снова повторить безумие этой прекрасной ночи. Помимо бешеного, крутящего внутренности возбуждения — нет ничего. И никогда ещё в жизни Трою не было так хорошо на душе и спокойно в голове, как после произошедшего между ними. Они отвлекаются от разглядывания детонатора при неожиданном появлении встревоженного Николаса. Трой смотрит на него, и невольно возникшая при виде друга улыбка медленно сползает с лица, все радостные эмоции меркнут перед этой слепой лавиной терпкого отчаянья. Он в миг собирается, оторопело глядя, как Ник, спрыгивая с высокого проёма, быстро идёт к ним: глаза широко распахнуты, на хмуром лбу испарина, он взволнованно сжимает руки, а вся походка звенит невыраженным напряжением, да и голос его подёрнут лёгкой дрожью, от которой у Троя мороз по коже. Он не может сходу определить, что за неожиданно сильные эмоции обуревают Ника, отчего тот выглядит таким разбитым и испуганным, но они заставляют Троя серьёзно занервничать. — Надо убираться отсюда, — заявляет Ник, стучащими в мозгу отрывистыми словами — предвестниками настоящей паники. — В общем, Стрэнд продал Даниэля и Лолу надзирателям. — Нужно их предупредить, — не раздумывая говорит Мэдисон, и даже резкое возражение Ника, который пытается что-то ей объяснить, не в силах остановить поток её злобы и недовольства на глупца Стрэнда. — Виктор сам во всём виноват, ему надо было сразу прийти ко мне и всё рассказать, — снова начинает она, упрямо не слыша пререканий сына. — Нет! Ты не можешь, — более настойчиво повторяет Ник, тяжело качая головой и словно через силу добавляя, каким-то странным судорожным порывом вскинув руки: — Если Даниэль увидит Троя, он убьёт его. Ник сразу же умолкает, явно пожалев об оброненной фразе. Колкий воздух между ним и матерью кажется омертвелым; этот режущий воздух хрустит застывшим пониманием, а Трою мерещится, что это звук того, как сгибается его прямой хребет под натиском умирающей надежды. Прямая дорожка тех разительных изменений, на которую Отто стремительно ступил — резко свернула, возвращая в дебри блуждающей скользкой тропы, что ведёт в самый низ. Ему противно до судорог. Он не хотел даже мысленно возвращаться к той стезе, что уготована смертникам и глупцам, вроде него, но искупление настигло слишком неожиданно, чтобы Трой успел собраться и придумать, как бы выкрутиться на этот раз. — Зачем Даниэлю убивать Троя? — глухим голосом спрашивает Мэдисон, хотя ответ слишком очевидно пружинит вокруг них, отлетая от стен яркими всполохами. Трой понимающе опускает глаза в пол, меняется вся его расслабленность, и скоротечная радость, что наполняла его с самого утра, улетучиваются в миг. Он знает, что Ник сказал бы больше, снова выдумал бы какую-то блестящую ложь, лишь бы защитить Троя и надурить всех вокруг, да дело дрянь как ни крути. Ник неуверенно пожимает плечами, но не находится с ответом: потому что любые слова пересохли, и им незачем больше из себя цедить клейкую чушь — всё равно страшная тайна уже явила себя перед Мэдисон. Ник выглядит как человек, переживший настоящую катастрофу. Они оба теперь стоят на распутье, и мойра заматывает клубок; оба загнаны в угол, и Трою даже не особо интересно, как старый хрыч Салазар, этот невыносимый побратим смерти, смог догадаться об их вранье. Трой уже слишком давно не боится ни тьмы, ни её детищ и готов шагнуть в привычный мир хаоса, где он — не друг и соратник, а вечное разочарование, вновь надевая на себя облик идеальной машины, убийцы, которому пришел черёд сознаться. Он совершал ужасные поступки, жил как бешеное животное — без сожаления и совести, а зверская сущность ведёт лишь к судьбе звериной. Отто коротко смотрит на застывшего в молчаливом отчаянье Ника и понимает, что тот растерян, напуган, но отступать уже некуда. После знакомства с Ником, который показал ему настоящий страх, любовь и силу, Трой многое переосмыслил. Теперь ему было страшно жить, зная, что он — изверг, что густая тьма — его пристанище и дом родной, в который так привычно возвращаться, но так не хочется вновь погружаться. Он никогда не задумался над тем, что блуждает по краю, но стоило Трою измерить бездну, в которой он влачил существование, и выползти из неё, как многое теперь из безрадостного кокона его жизни встаёт поперёк горла, будто острая кость. Трой только недавно понял, что смог выбраться из своего мерзкого прошлого, карабкаясь и хватаясь за руки Ника, которые тот протягивал ему из темноты, привлекая к себе. Выбрался в мир иного спектра — тёплый, насыщенный, яркий, тот, где Ники принимал его в себя и позволял растворяться внутри своей сущности, становясь неделимой составляющей — правильной, естественной, непобедимой. И он больше не падаль, не второй сорт, среди прочих, а Ник — не фантасмагория, не мираж, не сон, не иллюзия, не бред. Трой был убеждён, что на его лице не дрогнул ни единый мускул, но внутри свирепствовал настоящий ураган, который крушил и громил все его устои, и разносил в щепки любую самовыдержку. Трой чувствовал себя будто затерявшийся в сотнях миль от берега тонущий корабль, и только хищные птицы с ледяными серыми глазами кружат над его сломанными мачтами да прожорливые морские чудища под его пробитым днищем, предвкушая добычу, а он медленно, но верно, опускается ко дну. — Я привёл стадо на ранчо, — спокойно говорит Трой, признавая это без всякого раскаяния, смело встречаясь взглядом с изумлённой женщиной. — Потому что его захватили индейцы. — Индейцы? — зло шипит Мэдисон, неверяще глядя на него. — Ранчо было общим, Трой. Мы все там жили! — Нет, не все мы. Ты изгнала меня, — быстро возражает Трой, раздосадовано качая головой. Он не пытается переложить вину на своих соплеменников или на Мэдисон, просто говорит всё, как оно есть, но приговор ему уже вынесен. Трой видит вердикт на лице перед собой, и его пробирает дрожь. Отягощенный бременем совершённых преступлений, поглощённый воспоминаниями о своём неконтролируемом гневе, что вынуждал его идти на зверские убийства, Трой может, положа руку на сердце, сказать — и это будет истинная правда: никогда он не был сам так жесток, как людская злоба, что безжалостно преследовала его годами. Его всегда ненавидели, даже в те далёкие годы, когда он рос затворником, сиротой, при живых, но безразличных родителях, которые не дали ему ни малейшего шанса на изменение. И вот, вечно преследуемый человеческим презрением и страхом Трой вырос в то, что требует либо искоренения, либо отчуждения. Ему дали уйти, позволив выжить, и он сделал это вопреки желанию всех тех, кто его так люто ненавидел. Выжил и совершил то, что диктовала ему искалеченная совесть. Без всякого будущего в безнадёжном настоящем он продолжал барахтаться, а когда его изгнали, Трой озлобился, впал в жестокое неистовство, пологая, что каждый из жителей ранчо — изменник, заслуживший всё это. А самому ему было проще умереть, чем ещё хотя бы раз дать слабину и довериться людям. Особенно когда его так унизили, оскорбили, растоптали последнее достоинство. И всё же он продолжал жить, несмотря на занозу предательства, что засела в его очерствелой душе. А потом всё переменилось, обрело смысл и настоящую жажду жизни. Могучая сила, что пробуждает его, направляет разум — заводит, оберегает, спасает, скрывается за этими вечно настороженными глазами, которые, не мигая, виновато смотрят на него из-за спины Мэдисон. Единственное, что поддерживает в Трое жизнь и от чего он никогда добровольно не откажется. Ник — подобный ему и единственный, кого можно подпустить к себе, с кем ему хотелось никогда не расставаться впредь. Даже загнись этот мир полностью и целиком, когда не станет ни солнца, ни земли, ни надежды на выживание — Трой выстоит, потому что его опора незыблема, несокрушима, стоит молча, угнетённо озираясь по сторонам, крутя вечно растрёпанной головой, пожирая Троя раскаяньем с ног до головы. Он не ищет иной защиты, кроме Ника, просто терпеливо ждёт, жадно ждёт каждого его шага навстречу, но Ник не вмешивается. Кларк переминается с ноги на ногу, не проронив ни звука, всё так же стоя поодаль, ожидая, когда же наконец наступит финал этой бесподобной драмы. Он, длинный, словно шпала, разом ставший каким-то ослабленным и беспомощным в своей неуверенности, мелькает перед глазами, и Трой украдкой поглядывает на парня, пытаясь успокоить разбушевавшиеся нервы, убеждая себя, что пока Ник рядом — им по силам справиться с любой напастью. Доискавшись до сути, до истины и мотива, вскрыв преступление, Мэдисон вздыхает, сжимая в руке тяжёлый молоток, внимательно смотря в застывшее лицо Троя: устало и пусто. Ненависть и презрение пригасили живой блеск её глаз, придав им сходство со стекляшками — безжизненными, безразличными. Изумление Мэдисон быстро растворяется в ярости, словно его и не было, словно ей всегда было известно, где-то глубоко в душе, что Ник и Трой солгали им всем. — Я спасла тебе жизнь. Я убедила Уокера отпустить тебя. Я спасла тебя! — резко двинувшись к нему, зло отчеканила Мэдисон, пронзая убийственным взглядом, разящим такой свирепой силой, что Трой просто молча слушает, плотно сжав губы, а слова женщины висят на нём тяжким грузом, проявляются как рубцы и синяки по всему телу. — После всего, что было… После всего, что мы сделали, чтобы сохранить мир. Ты отнял у меня всё. — А как же всё то, что отняли у меня? — раздражённо процедил Трой, в упор смотря в моросящую серость её глаз. — Мой отец, мой брат! Он снова был болен своей привычной яростной слепотой, теряя контроль над чувствами. Трой просто дрожал от одной мысли о потерях и потрясениях, которые пережил с приходом семьи Кларк на его земли. Пусть даже став причиной этих потерь, Трой считал, что так же может называться жертвой — выжившей, но не забывшей о том, что его нагло прогнали из собственного дома, отдав тот захватчикам, вынудив снова сражаться и уничтожать. — Джейк погиб из-за тебя. Они все погибли из-за тебя! — холодно отрезает Мэдисон, резко прервавшись на сорванный шёпот и добавив, словно резанув лезвием по нервам вздрогнувшего Троя: — У тебя не было права. Трой представляет, какие непомерные усилия она прикладывает, чтобы не разорвать его на части. Пускай лицо её окаменело, застыло, не выражая яркого вихря губительного пламени, но Трой знает эту женщину, понимает, что огонь расползается в ней, готовый вскоре вырваться и испепелить его за содеянное. Наконец довершить начатое, стереть Троя Отто с лица земли, как доставучий сорняк. Мышцы Троя были напряжены как пружины, малейшее движение готово взорвать его; горло нервно сжималось спазмом, кадык дёргался в такт неровным глоткам вязкой слюны, всё тело дрожало, переполнившись жаждой разрушения и обиды, которым он не давал выхода с тех самых пор, как покинул родные края. Отто понимает, что никакое самообладание ему уже не поможет: он выгорает, срывается, все чёрные нити его безумия, которые он так тщательно заматывал внутри себя — опять разматывались, распрямляясь и проникая в каждую вену, уничтожая её подобно столбняку, отравляя всю нервную систему. Его почему-то одолевает смехотворное чувство, будто он неуязвим, хотя Трой на собственном опыте знает, что это не так уж и забавно — смотреть в дуло заряженного ствола, а тяжело, страшно, опьяняюще, но смотреть в застывшее злобой лицо Мэдисон, которую корёжит от брезгливости — ещё сложнее. Даже не имей она оружия, она вся — воплощение затаившейся опасности, ходячая угроза. Никогда прежде ему не было так невыносимо сложно смотреть в глаза другому человеку. Мэдисон смотрит как хищник: по-акульи, по-крокодильи, одним взглядом раздербанивая в клочья. От такой, как она, не быстрым шагом уходят, а в ужасе бегут прочь. Ник тяжело вздыхает, по-прежнему недвижимо стоя за спиной матери, не решаясь приблизиться к ним, покусывая губы и оглядываясь по сторонам, как будто ища путь, через который можно быстрее улизнуть, лишь бы не становиться свидетелем этого дикого скандала. Трой быстро оглядывает друга: что за необъятное море чувств в этих глазах. Неуверенность, страх, надежда, немая просьба остановиться и уйти, как можно скорее, — всё плескается в этих огромных карих сферах, притягивая Троя обратно на поверхность из глубин своей застоявшейся злости и обиды. Но краем сознания Трой понимает, что уйти у него уже не получится: его заносит, а собственный голос кажется сотней горячих игл, ворошащих под кожей. Отто стоит перед Мэдисон, как перед палачом в судный час, замерев, стараясь выровнять дыхание, но, прежде чем Трой успел совладать с собой, поймав осколки хладнокровия и выдержки, бешенство хлынуло из него, как лава из жерла вулкана. Слова льются неконтролируемым потоком искрящейся, отвратительной правды: — У меня было право. Я имел полное право так поступить! Это был мой дом. Ты мне дала это право. Ты позволила мне сбежать. И я бы повторил это всё снова. В точности, Мэдисон. И ты тоже! Сама знаешь. Потому что ты понимаешь и видишь, что вокруг… У Троя зоркий глаз охотника и чутьё паучье, но он яростно выплёвывает обвинения, закручивая своё внимание в отрешённую злость, а злость его — крутит петлю по своей орбите, напрочь вышибая инстинкт самозащиты. Он не замечает перемену на лице Мэдисон, упуская момент истины, когда она, решительно вскинув голову и тяжело выдохнув, хладнокровно занесла руку, всё ещё сжимающую молоток. Глубоко возмущённое, ущемлённое естество, подавленное вопиющим непониманием, слишком поздно начинает кричать, предупреждая о неминуемой расплате. Возмездие резким, неожиданным ударом молотка настигает висок Троя. — Мама, нет! — надрывно кричит где-то рядом с ним Ники, но Трой не может понять с какой стороны доносится звук его голоса, падая на колени перед Мэдисон, полностью выпадая из реальности на короткие пару секунд. Он в упор смотрит, как женщина снова заносит руку для решающего удара, но мир молниеносно трескается и разваливается на части, ровно как и его голова, и окружающее пространство блекнет, рябит, заходясь помехами, пока Трой практически полностью не теряет зрение. Громкие слова дошли до слуха, терпящего страшное крушение, и явственно зазвучали в ушах, с трудом пробиваясь сквозь раскатистый гул крови в голове. Трой захлёбывается стоном поражения и боли, теряя силы, оседает на пол, хрипит, начиная задыхаться, хватает внезапно поскудневший воздух обветренным ртом. Он старается приподняться с колен, но ноги парализует, всё тело покрывает мерзкий ледяной пот от едва переносимой рези в месте удара. Боль неумолимо наползает на лоб от виска и дальше через темя пробивает себе ход к затылку, как будто в череп вгоняют раскаленный металлический прут. Сознание пытается милосердно отключиться, вышвыривая его и оставляя недвижимым на произвол в пугающей реальности, утаскивая Троя в липкий плотный мрак бессознательного, поднимающийся с самых потаённых глубин, медленно заволакивая слизким болезненным туманом глаза. Серая дымка, багровая завеса и чёрная пелена двигаются, сплетаясь в одно живое существо, выползшее из тяжёлого ранения, пульсируют, словно вздыхая в такт его судорожному сердцебиению. — Что ты делаешь? С ума сошла? — пробормотал Николас срывающимся голосом, схватив падающего Троя за плечи и быстро встав между ним и Мэдисон. — То, что должна была сделать ещё тогда, после всех смертей, причиной которых он стал, — доносится её ледяной самоуверенный ответ, и от этого спокойного тона у Троя окончательно кровь стынет в жилах. — Не говори мне теперь, что ты забыл обо всём этом, Ник. Что ты простил его за всё, что он натворил. Окровавленный молоток падает в грунт под ногами Мэдисон. Трой неосознанно мотает головой, уставившись на страшный кусок металла, окроплённый его кровью. Его тошнит, перед глазами всё плывёт, и орудие расплывается вместе с испуганным лицом Ника, склонившегося над ним. Кларк неловко дотрагивается до повреждённого участка головы, сдвигая липкие кудри с виска, но быстро убирает руки, словно обжёгшись. Отто глухо стонет, пытаясь дотронуться рукой до виска, ловя пальцами тёмно-красные сгустки, стекающие по щеке. Он боится притрагиваться до своей взрывающейся головы и, видя насколько шокирован Ники, понимает, что всё довольно хреново. У Троя начинают трястись руки, вымазанная кровью ладонь безвольно соскальзывает, упав в песок, и он опускается, опираясь на землю, отдалённо ощущая, как она раскачивается под ним; теряет последние крупицы равновесия, падая с края пространства и не ощущая себя во времени. Он едва не летит с крутой насыпи вниз, к основанию укрепления, вовремя подхваченный дрожащими влажными руками Ника. — Это безумие, — слабо и невразумительно говорит Кларк, пытаясь поднять его безвольное тело на ноги. Трой вздрагивает, когда Ник резко, сильнее чем нужно, хватает его за ворот куртки, рывком заставляя встать, облокачивая на себя и силясь удержаться вместе с ним на ногах, хотя его самого бьёт озноб и нехило трясёт от пережитого, так, что Трой ясно чувствует, как ходит в истерике каждая мышца его одеревеневшего тела. — Это справедливость! Для всех тех, кто пострадал от него! — яростно вскрикивает Мэдисон и делает шаг к сыну, но тот, мгновенно среагировав, отшатывается. И от этого неожиданного движения назад Трой снова теряет равновесие, повиснув беспомощной тряпичной куклой на его плече, едва не упав обратно на землю. — Да что ты знаешь о справедливости? Трой, вставай же! Идём, — Ник срывается на сдавленный крик, нетерпеливо тормоша того и пытаясь оттащить ближе к выходу, испуганно приговаривая: — Пойдём со мной, Трой, давай. Трой! Обопрись на меня. — Ник! — непонимающе восклицает Мэдисон, в злой бессильной растерянности наблюдает, как сын осторожно и быстро обходит её стороной, будто ядовитую змею, поддерживая Троя и с силой прижимая его к себе, впервые видя столь очевидное презрение в его глазах. — Ник, остановись. — Это тебе пора остановиться, мам! Посмотри, кем ты стала, — колко говорит Ник, оглядываясь на неё через плечо и настойчиво подталкивая несопротивляющегося Отто к небольшой лестнице у выхода. — Ты готова убить ради своей правды. Чем ты отличаешь от него? Ты можешь убить и меня, я думаю. — Я никогда не желала тебе смерти. Что я была бы за мать? — с подлинным недоумением спрашивает Мэдисон, неотрывно и обескураженно глядя на него, и Ник, даже готов поверить ей. Всего на долю мгновения. — Ну не знаю, может быть — честная? Голову пронзает удар за ударом, разносясь по шее и отдаваясь в глаза: всё вокруг поганится, портится, искажается. Трой что-то шипит себе под нос, пока Ник осторожно удерживает его в вертикальном положении, но тело так и норовит упасть, застыть в хладном пустом безразличии, впуская в себя обволакивающую темноту. И Трой не может заставить себя двигаться, судорожно хватаясь рукой за стену и вынужденно останавливаясь, не дойдя пары шагов до выхода. Ник, тяжело дыша, аккуратно прислоняет шатающегося Троя плечом к стене, и тот сразу нащупывает слабой рукой выпирающий камень, силясь ухватиться и устоять на предательски подкашивающихся ногах. — Я делаю это для нас! Для твоей сестры и для тебя! — медленно следуя за ними, но не приближаясь близко, снова предпринимает тщетную попытку Мэдисон, неловко подняв руки, демонстрируя, что на этот раз она безоружна, и Ник хмыкает от этого лицемерного жеста. — Только не для меня! — взрывается Ник, и всепоглощающая, такая непривычная, не принадлежащая ему ярость наполняет силой твёрдый голос, что разлетается громким громом над бетонными сводами. Он не может больше осознаться и успокоиться, пожираемый нереальной злобой и гулким недоверием к матери. Ник коротко смотрит на истекающего кровью Троя, не представляя, что теперь делать с его ужасным ранением. — Его нужно остановить. Таков мир, в котором мы живём, — словно намеренно не замечая присутствие рядом всё ещё живого Троя, непреклонно и невозмутимо говорит ему Мэдисон. Она смотрит на сына с настолько откровенным непониманием, что Ник насмешливо кривится, не на шутку взбешённый нелепостью и жестокостью её фанатичных изречений, гневно вскинув голову и встречая непрошибаемый взгляд матери. — Ты всегда жила в этом мире и теперь, наконец, можешь быть сама собой, — ухмыльнувшись, язвит Ник, снова приковывая своё внимание к Трою, помогая тому подойти к лестнице. — Это тебя надо опасаться. — Однажды и у тебя не будет выбора, — доносится ему в спину, и Кларк раздраженно косится на злящуюся мать, которая так и остаётся стоять рядом с окровавленным молотком, красноречиво валяющимся у её ног. — И это самое страшное. Однажды ты поймёшь, что у тебя нет иного выбора, кроме как убрать меня, — в тон ей отвечает Николас, подводя горестный, но неминуемый итог их конфликта, спокойно улыбнувшись, глядя на застывшее маской лицо. — Но пока что — мы уходим. Мы оба. Он поднимается по лестнице вслед за Троем, уже одолевшим подъём и скрывшимся из виду. — Я никогда не причиню тебе вреда. — Если это не будет необходимо. Тогда ты сможешь, — уверенно говорит Ник, горестно поморщившись, давясь нервным смешком. Ник не знает почему, но вдруг оборачивается и смотрит в её глаза, а перед ним там распласталась тьма — непроглядная, и в этой тьме бесполезно ждать электричества: ни луча, ни проблеска, ничего он не находит в ней, чтобы могло остановить или переубедить его. В Мэдисон можно запросто схорониться заживо, и дай только ей волю — она и впрямь погребёт каждого под своей неукротимой силой. Этот мрак в ней до того приелся Нику, что льётся носом, и он больше не собирается оставаться рядом с матерью. Истина, горькая, словно косточка абрикоса, такая же острая, кроется в том, что Мэдисон и есть главная опасность для них обоих — синоним ужаса, боли, темноты и смерти, такая же, как сам Ник и Трой, только ещё хуже. В этом заключалась вся Мэдисон: то, что для всех катастрофа — для неё обыденная среда, и Ник всегда это понимал, пока молоток матери не укрепил его уверенность, заклеймив Троя Отто. — Хватит! — не стерпев его ужасных, но правдивых слов, вскрикивает Мэдисон. — Замолчи! — Мама, — тихим, сдавленным голосом произносит Ник, смотря на неё с таким абсолютным разочарованием, что Мэдисон подавленно умолкает, сразу растеряв весь свой запал, больше не останавливая и не удерживая, позволяя им уйти.
