I wanna be much more like you

3×16 «Катание на санях»

      — И всё-таки я был прав. Она это знает, Ник. Разумеется… не может не знать, — вяло усмехается Трой: он говорит немного в нос, запинаясь, отрывисто чеканя каждое слово. — И я не могу возненавидеть её за это… Я тоже терял контроль. Всё честно.       — В том и проблема, Трой — она не теряла контроль, — сдавленно отзывается Ник, прижимая его к себе, помогая передвигаться по извилистым коридорам.       — Знаешь, я словно смотрел в лицо самому себе в тот день, когда решился мстить за отнятый дом. Вопреки собственной воле просто стоял перед своим отражением и не мог никуда от него деться. Поганое чувство, я тебе скажу.       Шёпот, сиплый шёпот вырывается из уст Троя: голосовые связки никак не могут сомкнуться, а гул крови забивает уши. От тишины на опустевшей дамбе всё злее и глубже становится его боль. Во рту пересохло, навязчивое головокружение не даёт передышки. Стены тошнотворно кружатся и шатаются, то и дело надвигаясь и сжимаясь вокруг гудящей головы, и потолок, что казался плоским, вдруг прогибается над ним. Преодолевая мимолетный приступ клаустрофобии, Трой глубоко втянул носом спёртый воздух и протяжно выдохнул через рот.       Отто почти не слышит собственных тихих слов; двигается неповоротливо, с видимым усилием, ступая тяжёлым отрывистым шагом, спотыкаясь, утомлённо думая, что вот-вот рухнет к чертям. С разгона своего немалого роста замуруется в бетон. Всё тело своё Трой ощущает — как будто противный, увесистый, парализующий кокон, который распадается на кровавые клочья.       К его счастью, основной удар пришёлся не по височной доле, лишь частично, однако серьёзно задев её. Большей частью была повреждена верхняя челюсть в подвисочной области и скуловая кость, хотя Трою казалось, что всё лицо объято огнём, а внутри черепа — настоящий крематорий. Челюсть протяжно ноет до такой степени, что зубы сводит, в глаза словно известь насыпали. Троя настойчиво тянет к обмороку, глубокая рана свербит, разрастаясь в больном виске — поглощает истощённый разум, путает все мысли, сползает ниже, запечатывает рот, отнимая слова и волю. Ник постоянно повторяет ему, что это не смертельно, и Отто не совсем уверен, кого именно из них тот убеждает в этом. Голос друга звучит прерывисто, как заевшая кассетная плёнка, но только он не позволяет Трою бесповоротно провалиться в пустоту, что пожирает вместе с костями.       Ник поддерживает его за плечо, опасливо озирается по сторонам, торопливо ведя по указателям к выходу с нижнего этажа. Трой старается говорить хоть о чём-то, едва ворочая языком в пересохшем рту, лишь бы не отключиться, заставляет себя держать открытыми наливающиеся тяжестью веки.       Он поглядывает на Ника, который выглядит так, будто это его огрели по голове. Трой всерьёз опасается, как бы с тем не случился настоящий психоз. Сейчас он настолько беспомощен, что не может даже совладать с собственным телом, тем более, он не смог бы помочь Нику, разбей того явно надвигающаяся истерика. Он знает, что Ник на грани: в нём притаилась дьявольская бомба — он просто не вывезет этот взрыв. Что-то засело в его лохматой голове, мешая, как запавшая клавиша у рояля, и Трой всё время натыкается на этот покорёженный участок, что зреет в Нике, готовый вырваться грандиозной вспышкой. Отто сам потрясён, немощен, разбит, но боль слегка отрезвляет его, не давая забыться. Жизнь продолжала упрямо шевелиться в Трое, потому что он не мог дать Нику погрязнуть в одиночестве колкой безысходности.       Они решили бежать как можно скорее: прочь с дамбы, подальше от обезумевшей Мэдисон, с её неконтролируемыми вспышками гнева, дальше от шайки приближающихся ублюдков-Прокторов. Но в своём плачевном состоянии Трой вечно притормаживает, с неимоверным усилием превозмогая головокружение и тошноту, помимо пылающей боли, раскалывающей надвое голову. Он идёт так быстро, насколько его хватает, и в то же время плетётся следом — ритм хода драгоценных минут эхом отдаётся в венах.       — Что на тебя нашло? Спорить с ней было не самой удачной идеей, старик. Это было глупо, — уныло отвечает Ник, продолжая внимательно осматривать широкие, петляющие коридоры и сворачивая, как ему показалось, в нужную сторону. — И это моя вина. Я же знал, на что она способна. Не нужно было говорить ей о Даниэле. Я опять облажался.       — Брось, Ники. Бывало и хуже. А мы ведь всегда справлялись. Только вот мне кажется, я просто разваливаюсь — как бы не пришлось по кусочкам собирать, — отшучивается Трой. — Как там?       Он прикасается к перебинтованной голове, подушечками пальцев чувствуя, как быстро влажнеет от крови повязка из лоскутов его тонкой рубашки, которая была надета под низом этой, более плотной, и которую Ник порвал, наспех перевязав рану. Ничего другого у них не было: они не имели возможности подняться в жилые комнаты группы, чтобы забрать свои скудные вещи. Даже не забрали пистолеты и ножи, о чём Трой теперь жалел, всем нутром ощущая приближение скорой опасности. Он не привык справляться без оружия, как и сбегать. Было неизвестно, когда грянет новый удар, но внутренний солдатский радар подсказывал Отто, что Мэдисон была не самой их страшной напастью этим сумасшедшим днём. Им следовало убираться, и как можно быстрее.       — Не всё так плохо, — вынудив себя ободрительно улыбнуться, говорит Кларк, поднимая руку перед его измазанным кровью лицом. — Сколько пальцев?       — Три, — задумчиво изрёк Трой, нахмурившись и внимательно смотря на два длинных пальца, маячивших перед глазами, но в упор не улавливая расплывчатые линии.       — Допустим. Ты можешь идти дальше или притормозить?       — Могу, я думаю. Хоть знаешь, куда нам двигать?       — Не уверен.       Трой заторможено разглядывал свою кровь у Ника на руках, вдруг резко пошатнувшись. Все движения скованны, в голове ветряная мельница гоняет последние вразумительные мысли, и Трой останавливается, припав к стене, а пальцы Ника тут же испуганно впиваются в его плечи.       — Вот зараза, — занервничав больше прежнего, встревоженно шипит Ник. — Трой?       — Порядок, — сдавленно заговорил тот, тщательно выбирая слова и стараясь держать ровную, спокойную интонацию. Получалось с трудом. — Дай мне минуту, ладно?       Ник послушно кивает, но не убирает руки с его плеч, вцепившись мёртвой хваткой, окоченев. А потом наклоняется ломко, будто падает, и прижимается всем телом к телу Троя, тяжело и устало кладёт голову тому на плечо, зарывается в пыльные волосы, проводит носом по жёстким кудрям, тепло дышит на ухо. Трой слышит, как зубы его стучат, скрежещут.       Николас не может выдавить ни слова, купаясь в своём всё ещё бурлящем страхе и переживании, дрейфуя на волнах шока, не в силах избавиться от застывшей картины, где его мать едва не лишила Троя жизни. И в какой-то момент кажется, что он готов упасть на колени.       Ник бы хотел расклеиться окончательно, пустить слезливые чувства на самотёк и дать им выход, инфантильно пожаловаться на свой застывший кошмар. Снять со своей души верхний слой, подковырнуть, сделать самое простое, примитивное — прокричаться, надраться, разбить кулаки о стены или сжать голову руками, закрыть глаза, забиться в угол и зареветь.       Он хотел признаться Трою, что без него — и сам готов был умереть. Мог бы сказать, что у него чуть крыша не уехала, когда он подумал, что Трою конец. И ось земная сдвинулась бы, швырнув его навзничь, а Ник бы потерял и свой слабый дух, и стрессоустойчивость до конца времён. Мог бы, но тревожные слова умирали в зародыше, так и не найдя выхода через сдавленную спазмом гортань. Трой ласково кладёт руку ему на спину, прижав к себе, слушая срывающееся дыхание.       — Я бы не оставил тебя. И я не сдаюсь, — поняв его давящее безмолвие, тихо сообщил Трой, когда Ник отстранился и хмуро посмотрел ему в глаза.       — Знаю.       Ник проводит пальцами по его заросшей щеке, стирая подсохшие следы крови — движением неровным, смазанным, словно действуя под транквилизатором. Едва прикасаясь, трепетно, невесомо очерчивает линию опухшей скулы — быстро, резко, украдкой. Жадно следит за каждым порывистым вздохом, каждым болезненным движением, стараясь ничего не упустить. Трой перехватывает его кисть, утешительно поглаживая и успокаивающе улыбнувшись. Ник заботливо пальпирует его брешь, вытаскивает Троя наружу из искалеченной, покорёженной брони.       Неожиданно из-за поворота появляется Стрэнд. Он, истинный источник неприятностей, выглядит откровенно плохо: подавленно, ошарашено и растерянно, словно загнанное животное, что мечется по клетке, не понимая, куда себя девать и что следует делать. Ник с нехорошим прищуром непонимающе таращится на приятеля. Он видел Виктора в подобном состоянии только раз, когда умирал его любовник Томас Эбигейл, и ему сразу становится ясно, что обнадёживающих новостей ждать не приходится.       — Ник! Какого чёрта ты тут шатаешься? Где твоя мать? — громко и возмущённо воскликнул Виктор, стремительно подходя к парням.       В тишине пустого коридора низкий насыщенный голос прозвучал оглушительно, от феерической внезапности его появления перехватило горло. Его усталый и разбитый взгляд удивлённо исследует окровавленного Троя и бледного, словно призрак, Ника. Трой хмыкает, насмешливо отметив, что Стрэнд выглядит ещё паршивей, чем он сам.       — Что с тобой стряслось? — спрашивает мужчина, обратившись к Отто, явно недоумевая, что ещё могло произойти более вопиющего, чем осада дамбы.       — Растерял последние мозги в споре с Мэдисон, — ухмыльнулся Трой, вдруг развеселившись, решив, что уже потихоньку начал сходить с ума, действительно повредившись мозгом.       — Мама внизу, у укреплений, — недовольным тоном говорит Ник, выжидающе оглядывая Стрэнда.       — Я же просил увести её! — взорвался негодованием Виктор, раздосадовано вскинув руки в полном отчаянья жесте. — Прокторы уже здесь. Быстро за мной, я спрячу вас где-нибудь.       — Виктор, выведи нас с Троем или объясни, как нам самим выйти отсюда, — настойчиво перебивает его Ник, не двинувшись с места, продолжая сжимать плечо друга.       — Ты рехнулся? Давайте за мной. Нужно найти Мэдисон и спрятать вас.       — Она первая, кто меня добьёт. Даже Прокторов не надо будет приплетать, — спокойно говорит ему Трой, первым решая объясниться, видя, что Николас молчит, буравя Виктора недоверчивым взглядом.       Стрэнд непонимающе сдвигает брови, но по его хмурому лицу проскальзывает мимолётная тень осознания сути происходящего и истоков неразумного упрямства Ника.       — Не знаю, что вы тут устроили и что происходит, но скажу одно: мой договор с Проктором Джоном вряд ли ещё действителен. Им оказали сопротивление, Проктор в бешенстве, — наконец вновь заговорил Виктор. — Ник, если ты не пойдёшь со мной сейчас — вы с матерью погибните. Мне нужна твоя помощь, чтобы уговорить её довериться мне и сделать, как я скажу, и тогда я смогу вывести вас отсюда. Я могу помочь. Но мне самому не убедить её. Она не станет меня слушать.       — Из-за тебя мы по уши в дерьме! Ты пришёл, чтобы спасти свою шкуру и только, — зло отвечает Николас, но, решив опустить кое-какие детали, продолжает, уже более спокойно и размерено:       — Нам нельзя возвращаться. Салазар ищет Троя. Нам не справиться с ним и Прокторами одновременно. Троя надо как-то вывести в обход наших.       — Я стрелял в Даниэля. Но не убил его. Он был жив, когда я уходил, — мертвецки холодным голосом сообщает ему Стрэнд, на мгновение крепко закрыв глаза, и Нику кажется, что тот едва справляется с собственной совестью.       Николас, не моргая смотрит, как Стрэнд вновь непомерным усилием воли обретает над собой контроль, будто его закоротило. Нику нечего сказать, и он просто опускает глаза, уставившись в пол. Он уже давно привык к безумным зверствам, что творят люди окружающие его, поэтому секундное замешательство быстро отпускает.       — Это ничего не меняет, — холодно говорит Ник. — Трою нельзя возвращаться.       «К ней, — склонив голову, заканчивает он мысленно, ухватившись за пугающую правду. — Кто может быть хуже неё?»       Вокруг него в непрекращающемся душевороте находятся убийцы и психопаты, выточившие себя из камня, не оставившие в себе ничего человечного. Нику порядком осточертело слышать об очередном помешательстве. Все они тут для него — чужаки и разочарование, с иммунитетом к убийствам, а от Ника это сумасшествие пружинит как от батута. Он соткан из другой материи.       Рядом с ним бродит только смерть в лице Троя и с его же обликом — жизнь. Его душе будто бы отведён отдельный билет в камере ужасов, и каждое утро на протяжении долгих недель Николаса сжимает тисками мысль о том, что здесь делать нечего, что им с Троем давно пора сваливать, избрав иную дорогу. Он нереально устал от насилия и единственное проявление его, что было под силу стерпеть — крылось в Трое, дремало, убаюканное их общими усилиями.       Ник казнит Виктора равнодушным молчанием, его отвращение и недовольство упакованы в привычную апатию. Он коротко смотрит на мрачного Троя, безрадостно поражаясь, что они вообще дожили до этого часа. Но услышав следующие слова Стрэнда, Ник по-настоящему ужаснулся, оторопел. Невольная дрожь прошлась по спине, когда смысл сказанного полностью заполонил беспокойством, остро закружившись в груди, упираясь остриём в рёбра.       — Твоя сестра здесь. Она с Проктором Джоном. Он привёз её сюда. Проктор любит свои игрушки. Возможно настолько, что отпустит тебя и Мэдисон, но я бы не рассчитывал. И уж точно, он не отпустит тебя, — переведя взгляд на озадаченного Троя, сокрушенно и тоскливо говорит ему Стрэнд. — Если попадёшься им, то тебя убьют на месте.       — Меня убьют при любом раскладе, — тихо отвечает Трой.       От полученной информации слегка потряхивало, на языке толклись новые вопросы — множились, мозг дробя, лопалось терпение, но прежде, чем Ник решился заговорить, Стрэнд снова окунул его в огненный чан с головой.       — Есть выход через западную часть дамбы. По трубам, с которых мы спустили воду утром, — неожиданно говорит Виктор, на этот раз обращаясь исключительно к Трою, который бережно прижимает руку к кровоточащему виску и сосредоточенно слушает его. — Но это может быть небезопасно. Проктор с его людьми зашли оттуда. Я не знаю до сих пор ли они там, но попробовать можешь. Скорее всего, Надзиратели уже покинули тот отсек. Это всё, чем я могу тебе помочь.       Трой спокойно, понимающе кивает, пока Ник судорожно хватается за осколки хаотичных мыслей, переступая через растерянность и плотный налёт паники. Отто откашлялся и насколько мог бодро и непринужденно произнес:       — Ладно. Значит, попытаю удачу там.       Его уверенный, выдержанный ответ стал подобен ведру ледяной воды, приводящей в сознание. Ник сглатывает горький ком в горле, который не даёт вздохнуть. От напускного безразличия в голосе, от лихорадочного блеска в больших глазах, от настойчивости и самоуверенности, которыми Трой прикрывается, будто щитом, но такой очевидной, вопящей тоски и слабости — у Ника поджалось и затрепетало всё внутри. Страх и ожесточённое неприятие полоснули по шее, резанув и надломив голос.       — Нет, — резко и без каких-либо колебаний прорычал он, исподлобья смотря на собирающегося с силами Троя. — Исключено. Ты не пойдёшь туда.       — Если нас схватят, то у тебя и Мэдисон, возможно, будет хоть какой-то шанс. Про твоего друга или себя я такого сказать не могу, — быстро встревает Виктор, ухватившись за возможность переубедить Ника, непрошибаемая уверенность которого дала тонкую брешь. — Не знаю, что за история случилась у вас с остальными… Но ты же сам сказал — сейчас ему безопасней передвигаться отдельно от вас. И в этом ты абсолютно прав. Есть вероятность, что в одиночку он сможет улизнуть от Надзирателей.       — Я пойду с ним, — взбешённо огрызается Ник. — Разбирайтесь сами, я в этом не участвую. Уверен, ты уговоришь маму и без моей помощи. У тебя настоящий талант заливать уши, Стрэнд. Даже Прокторов смог убедить, что от тебя есть какой-то толк.       — Ты точно сможешь вывести их? — неожиданно осведомляется Трой, внимательно изучая мужчину. — Пообещай, что сделаешь это, Стрэнд. Во что бы то ни стало.       Виктор утвердительно кивнул, не обратив внимания на презрительный, разящий недоверием смешок Ника.       — Ник, уходи, — подаёт голос Трой, оторвавшись от стены и уверенно выровнявшись рядом с ним. — Ты же знаешь, я бы пошёл с тобой, но сейчас я просто бесполезен. Я буду тормозить вас. Помоги увести Мэдисон и сам выбирайся. Встретимся снаружи.       — Так нельзя. Это неправильно, — теряя самообладание, бормочет Ник, подступив к нему и отчаянно стиснув его локоть, словно боясь, что тот вот-вот исчезнет. — Ты же слышал, что он сказал: они уже на дамбе. Нам нельзя разделяться, Трой! Взгляни на себя: ты едва на ногах стоишь. Тебе нужна помощь.       Трой осторожно покачал головой, слегка скривившись от ноющей боли, резко выдохнул со свистом сквозь зубы, и ответил осторожно, как помешанному:       — Ник, ты нужен своей семье. Делай, что должен. Я и один справлюсь. Просто забирай их и уходи. А я постараюсь не нарываться.       — Это самоубийство, Трой, — снова говорит Николас, обречённо осунувшись и тяжело вздохнув, понимая, что друг настроен решительно.       — Только не для меня. Я знаю, что смогу вернуться к тебе.       Стрэнд буркнул себе под нос что-то невразумительно, сдавленно усмехнулся, пробежавшись по ним быстрым понимающим взглядом, и слегка сконфуженно отошёл от парней, опасливо выглядывая из-за угла, откуда послышалось непонятное скрежетание. По обескровленным трубам, что идут вдоль стен и потолка хитрыми сплетениями водосточных вен, раздаётся долгое эхо. Звук лжёт, распространяясь по пустым внутренностям станции, доносимый с разных её концов — и в каждой части орудует смерть, пришедшая с Надзирателями.       Они резко умолкают, застыв, настороженно прислушиваясь к громкому перемещающемуся звуку, как вдруг откуда-то неподалёку раздаются протяжные выстрелы и крики. Сложно сказать насколько они близко, но звуки боя дробят отощавшие нервы Ника на мелкие подрагивающие осколки, что селятся в каждой клетке изнурённого тела.       Он и сам прекрасно понимает, что Трой уязвим, и пойди он с ними — Мэдисон найдёт путь для своей мести: подставит, сдаст его Прокторам или же довершит начатое сама. Ник слишком хорошо знает мать, чтобы наивно поверить, что она спокойно позволит Трою выбраться вместе с ними — живым. А есть немалая вероятность, что Мэдисон даже не успеет ничего предпринять против него, если их самих схватят. Слова Стрэнда, что в таком случае Отто точно не выжить — убедили Ника отпустить его, чтобы обезопасить хотя бы в этом. Возможно, отдельно от них у Троя и правда есть шанс пробраться незамеченным. И выбор: расстаться с ним или увидеть страшную смерть друга — кажется слишком очевидным, чтобы упираться или отрицать.       Он смотрит на бледного Троя, и острые скулы его режут глаза, слипшиеся от крови кудри прилипают к воспалённому лицу. Ник заламывает холодные слабые пальцы, надеясь, что эта боль отрезвит его и унесёт в настоящую реальность, в которой они с Троем — самые счастливые и по-прежнему свободные люди, как было последние пару дней. Иллюзия свободы медленно отступает, уводя за собой Троя. Отто храбрится, кивая самому себе, и Ник видит, что руки его дрожат, когда тот спешно поправляет повязку на голове.       — Я справлюсь, — повторяет он — смело, твёрдо, но неправдоподобно. — Я выйду отсюда, Ник. И найду тебя.       Ник слушает его и закрывает глаза. Сердце спазмит и пропускает удар при каждом слове, а голос Троя — пушечный залп — явственный сигнал беды, и тонет корабль спокойствия и уверенности в голове Николаса… медленно и величаво тонет. Опускается ко дну привычной нервозности, липкого отчаяния, из которого ему только несколько суток назад удалось выкарабкаться на поверхность, глотнув воздуха и задышав полной грудью. Слишком мало, чтобы успеть насытиться и набраться новых сил. Он больше не видит перед собой того безжалостного, жестокого, бесстрашного урода — он видит лишь усталого, ранимого, страстно желающего выжить юношу.       Благодаря Трою он справился с жизнью и благодаря Трою сейчас — вновь опускается на самое дно: тонет… тонет… Весь день на дамбе тяжело работали насосы, выкачивая воду из остатков резервов, чтобы пустить её прочь, по течению реки — вода уходит с дамбы, а Ник стоит на твёрдой почве и почему-то захлёбывается. Ощущает, как от страха и непроходящего напряжения немеют конечности и пронзительно бьёт набатом сердце.       «Ну это же Трой… Безрассудный, выносливый, смелый — он должен справиться. Он сможет. Он обязательно выберется», — комкая рукав своей куртки, убеждает сжавшуюся душу Ник, стиснув зубы, чтобы не заскулить от бессильной злобы.       — Ну всё, — просто и сухо произносит Трой. — Уходи, Ник.       А Ник, безвольно замерев, не может оторваться от его глаз — потемневших от боли, слегка раскосых от усталости, с ярко-розовыми сетками лопнувших сосудов. Трой смотрит на него, как затравленный зверёк, скрывая боль и неуверенность под наигранным неуместным весельем, в которое Ник ни на секунду не верит. Ресницы Троя подрагивают, губы растягиваются в обнадёживающей улыбке, перевязанная грязной тряпкой искалеченная рука блуждает по виску, прижимая ткань плотнее к кровоточащей ране. Ник с мольбой смотрит на друга, понимая, что не может позволить ему уйти, несмотря на доводы рассудка и логики. Только не после того, как он целый день боролся за его жизнь, отгоняя скотскую смерть, бродящую незримой тенью за спиной, поджидая, когда же Ник даст слабину и отступится, отдав ей на растерзание самое дорогое, что у него есть. Ник не мог отступить, не хотел отпускать Троя.       День поломался и завис, сужая пространство коридора до пределов тоскливых голубых глаз. Ник знает только панический страх, кошмарную атрофию мышц, черноту, тревогу в моменты, когда ему кажется, что он теряет Троя. Ему немыслимо хотелось сбежать, лишь бы Трой остался рядом, только бы обогнать этот ад хоть на парочку часов. Но Кларк не мог пойти с ним, не мог оставить здесь сестру и мать, будь она неладна. И не мог взять его с собой, рискуя усугубить и без того тяжёлую ситуацию, боясь загнать Троя в ловушку окончательно. Опасность поджидала со всех сторон, вынуждая принять своё поражение. Отчаянье ударяет Ника именно туда, где ему так плохо, разрывает и кромсает на части.       Несколько долгих секунд они молча сверлили друг друга взглядами — полными готовности и горести, после чего Трой утешительно кивнул Нику и нетвёрдой походкой двинулся прочь, скрываясь за углом одного из многочисленных переходов.       — Ник, — нетерпеливо зовёт его Виктор, успокаивающе похлопав по плечу. — Пора.       Ник тяжело дышал и смаргивал часто, всё ещё не в силах отойти от пошатнувшейся картины привычного мира, разом опустев и истончившись, теряя себя в невидимых следах Троя. Где-то поблизости опять послышались жуткие звуки борьбы и автоматная очередь, заставив Ника очнуться.       — Что теперь, Стрэнд?       Виктор быстро одёрнул полы своего пальто и сказал следовать за ним. Ник ещё раз взволнованно смотрит в опустевший коридор, где больше ничто не напоминает о недавнем присутствии Троя Отто, полностью поглощая его, и, усмирив поджимающийся от страха желудок, бежит за Стрэндом.

***

      Мэдисон бросается на предателя Стрэнда сразу же, как они находят её этажом ниже. Она вне себя от гнева. Ник не вмешивается. Он беспокойно расхаживает по маленькой комнате, в которую запихнул их Виктор, пряча от Надзирателей, заполонивших каждый отсек станции.       Его волнуют только две мысли: смог ли Трой выбраться с дамбы в его плачевном состоянии, балансируя на грани обморока, и где искать Алисию, как вызволить её из лап этих шакалов. Пережитый опыт общения с Троем в совместной борьбе за выживание — пытается заверить Николаса, что Отто целёхонький и литой, идёт сейчас где-то, пробираясь к выходу, с присущей ему нездоровой храбростью. По крайней мере, Ник старается верить в эту навязчивую идею, иначе он сам может спокойно сдаться и добровольно отдать себя на погибель. Его сестра всё ещё в опасности рядом с этими людьми и так же — как и они — борется за жизнь. А он стоит беспомощно и ждёт, пока Виктор объяснится с взбешённой Мэдисон, хотя сердце его рвётся на части от бездействия.       Только когда Стрэнд рассказал ей всё как есть, без утайки, откровенно признавшись в собственных ошибках и слабости, не забыв упомянуть о прибывшей сюда Алисии, Мэдисон смогла взять себя в руки и позволила Виктору диктовать их дальнейшие действия. Стрэнд забирает у неё детонатор, а Ник внимательно наблюдает, как тот прячет его в широкий карман своего длинного пальто.       Он говорит о своём покушении на Салазара, на что Мэдисон вполне натурально возмущается, одарив Стрэнда неодобрительным взглядом. Ник безучастно смотрит на развернувшуюся картину, и ироничная улыбка искривляет его губы — настолько дико и нелепо выглядит её осуждение человека, который на самом деле разлагается изнутри от раскаяния. Виктор страдает от своего поступка, и Ник это чувствует, а вот от матери он не чувствует больше ничего.       Он избегает общаться с Мэдисон, которая заглядывает ему в лицо, пытаясь то ли объясниться, то ли ещё больше опутать Ника сетями нескончаемой лицемерной комедии. Он не знает, что у Мэдисон на уме, и знать не желает, пытаясь как можно меньше вступать с ней в диалог.       — А Лола? — в конце концов спрашивает Мэдисон, выслушав исповедь Стрэнда.       — Я отпустил её. Ты говорила — станет проще. Не стало. Я не смог, — порывисто произносит Виктор.       — Хорошо. Значит, ты не безнадёжен, — не совсем улавливая суть происходящего между этими двумя психами, саркастически подытоживает Николас, которому порядком надоело бездельничать, слушая, как они сотрясают накалившийся воздух.       Он выразительно смотрит на мать, вкладывая во взгляд всё презрение и укор, что обуревают его стоит вспомнить о зверствах, которые она творит. Мэдисон упорно продолжает делать вид, что её это не задевает, всё так же придавая смысл и ценность своему безобразному поступку. Ник ненавидит фальшь и скотство, которыми она оперирует всю жизнь, умело вынуждая остальных совершать ужасающие поступки, в угоду её больному характеру.       Она — лучшая из всех деспотов-самоучек, которых ему довелось встречать на своём пути.       Он вспоминает себя в тот момент, когда Трой стоял перед Мэдисон, выговаривая ей в лицо всю правду. Он помнит, как рот словно залепляет незримая клейкая лента, поверх которой улетучивается ужасное признание Троя, которому здесь не место, которое должно было сгинуть вместе с проклятым ранчо. Ник так старался уберечь Троя, отвести от него любую опасность, и как же он был растерян и ошарашен, когда его мир раскололся на части из-за собственной матери. Сделай она второй удар, как и собиралась, не успей Ник остановить это помешательство — и Трою пришёл бы конец.       Ник до сих пор с трудом верит в то, что Мэдисон решилась пойти на это. Только сейчас, спустя мучительно долгие полчаса, Кларк понимает смысл странных слов Троя, когда тот сказал, что видел в Мэдисон своё отражение. Ник надевает невзрачную форму работников дамбы, которую выдаёт им Виктор, и попутно размышляет, что и мать, вероятно, тоже видела перед собой искривлённую копию собственных пороков. Слишком губительным было то, что живёт в Трое и Мэдисон — слишком похожим и злым, непримиримым, нетерпящим рядом себе подобного. Ему становится до омерзения тошно, ведь теперь Ник ясно понимает, что Мэдисон опустила молоток на своё больное отражение в лице Троя. Всё потому, что Отто был прав насчёт неё.       Ник знает, что Трой был всю жизнь плохим и поехавшим, оттого что никто его не берёг, не желал узнать и помочь, и все гнушались им, как опасным возбудителем бешенства. Ник коротко оглядывает одевшуюся в форму Мэдисон, не представляя, какие оправдания есть у неё.       Трой — это просто набор инстинктов и патологий. Для всех, кроме Ника. Он видел, что Троя ещё можно вытащить из клоаки застоявшейся жестокости. Ник мог побороть его одержимость и вполне справлялся с этой сложной задачей, потому что Трой сам позволял ему, упрощал, стремился измениться, чтобы жить рядом с ним — здоровым и наконец-то понятым. А Ник прогонял страшные пороки, глюки, безумие, смерть и страхи, что сновали вокруг Троя, подменял их чувствами другого порядка.       Трой оказался прав насчёт него — они слишком похожи, выросшие в таком схожем, но таком разном насилии. Безотцовщина, отвержение, непонимание, душевная раздробленность — соткали их из одной материи.       Один из них злобу избрал как защиту, второй — безразличие сделал стимулом к жизни. Они — непонятые дети с не насыщаемым тактильным и душевным голодом. Трой возводил вокруг себя клетки, чтобы хоть как-то остановиться, а Ник закапывал закладки и кололся грязными шприцами, чтобы не останавливаться.       Наверное, сам Трой заведомо готовился умереть в один день от самой паршивой, насильственной смерти, может быть, улыбаясь с ружьём у затылка, а может — свалившись с пробитым черепом. Но Ник готов был сражаться за Троя до последнего: рьяно и неотступно, и у того получилось избежать страшного рока. И вот, когда Ник подумал, что всё обошлось — он вынужден был отпустить его — слабого, изувеченного, безоружного, не в силах ничем помочь. Словно хирургическими щипцами из Ника выдирают жизненно необходимый орган вместе с уходом Троя.       Внутри не стихает раскаяние за прокол с Даниэлем, за несдержанность в высказываниях перед Мэдисон и за глупую самонадеянность. Он так часто ошибается, скользит по наклонной, копошится в грязи, загибаясь под гнётом оков заблуждения — он слишком слепо верил в лучшее в людях. Особенно в тех, кого любил.       Ему некуда деваться: надо вытащить мать и сестру из этой передряги, как бы там ни было — это его обязанность. И эта мысль у Ника всегда про запас. Он постоянно натыкается на неё: когда порывается уйти, оставив в прошлом тираничное помешательство Мэдисон, когда желает распрощаться с её удушающей материнской страстью. Мрачно наблюдает за Мэдисон, чувствуя кошмарную разобщённость чувств.       Они идут со Стрэндом по широкому мосту на самом верху дамбы, облачившись простыми рабочими из числа оставшихся в живых после захвата, и всё больше Ник погружается в острый страх. Впереди застава, которую им нужно каким-то чудом обогнуть, чтобы вырваться из западни. Со всех сторон доносятся команды мерзких Прокторов и истошные крики людей Лолы, которых безжалостно расстреливают, скидывая тела прочь со стен дамбы.       А они идут прямо к месту казни, передвигая одеревеневшими ногами, ведомые Стрэндом, который уверенно и мастерски лжёт Надзирателям, что получил прямой приказ убрать этих двоих самостоятельно. Идут, низко надвинув кепки, склонив головы, лишь бы не выдать себя — ни видом, ни звуком, ни жестом.       Когда впереди уже замаячила долгожданная свобода, и Нику показалось, что им действительно удастся пройти у них под носом незамеченными — всё привычно и ожидаемо полетело к чёрту, разбиваясь под пулями в начавшейся перестрелке, которая разметала на атомы рисковый, но такой реальный план спасения.

***

      Ник исподлобья разглядывает Проктора Джона и его людей, которые в свою очередь недовольно рассматривают пленников. Перед ним тощий, жилистый, сильный — опасный головорез, явно умеющий обращаться с оружием. Хотя главарь не кажется на первый взгляд столь ужасным и безжалостным, как представлялся ранее, скрываясь за своими анонимными марионетками, но Николас прекрасно осведомлён, насколько обманчивым бывает первое впечатление.       Он замечает, что Проктор движется с осторожностью, аккуратно, избегая резких движений и непонимающе прищуривается, гадая, что с ним не так.       Группа отъявленных отморозков заинтересовано изучает его, пока один из них не узнаёт Ника, сказав, что видел его на базаре в компании ещё одного парня, вынюхивающего у них разные мелкие сведения. У Ника холодеют руки, потеет шея, а все чувства обостряются, начинают резво кувыркаться и падать.       В животе ворочается противный слизень тревоги, когда предводитель спрашивает Ника о Трое. Он, старательно изображая невозмутимость, спокойно лжёт, кивком указывая на Мэдисон:       — Он мёртв. Моя мать убила его.       Мэдисон благоразумно промолчала, не изменившись в лице, продолжая кутаться в привычное хладнокровие и стойкость. Ник полагает, что если бы Троя схватили, то в этот самый момент ложь с треском вскрылась бы, но с облегчением видит, что его слова не вызывают ни у кого сомнений. Он неимоверно рад, что Трой не у них, потому что для Ника очевидно — сбежать от Надзирателей не выйдет. Он счастлив, что хотя бы одному из них удастся выбраться, а между ними двумя — Ник всегда и неизменно выбирает Троя Отто. Потому что в сравнении с его жизнью, собственная — готова уступить.       Это заявление немало позабавило Проктора. Он в издевательски-милосердной манере позволяет Алисии встать рядом с семьёй, сказав, что убьёт её первой, а потом насмешливо обратился к застывшей рядом с дочерью Мэдисон:       — Но ты, мать-убийца, это выдержишь, — безмятежно говорит мужчина, пообещав заставить Мэдисон смотреть на смерть своих детей, прежде чем и её жизнь оборвётся.       Ник понуро опускает голову, словив в изнывающем мозгу неуправляемую, поражающую своей дикостью мысль, что мерзавец Проктор в чём-то прав. Он видит Мэдисон насквозь. Смерть и разрушение — её родная стихия. Ник и сам убеждён, что у его матери хватит сил вытерпеть любое мучение, пережить любую потерю, чего не сказать о нём. Страх втыкает в Ника раскалённые иголки.

***

      Ник идёт рядом с мамой и сестрой, пророча про себя, что на этот раз им точно не выкрутиться. Ни одна, даже самая сумасшедшая идея не посещает его пустеющую голову.       Их снова ведут по дамбе, вдоль ограждения, со всех сторон наставив оружие, не особо поторапливая, но и не давая спуску. Он оглядывает испуганную Алисию, которая как обычно пытается держаться невозмутимо, смотрит на непоколебимую Мэдисон, идущую неизменно твёрдой поступью, слышит, как за спиной шаркает ногами горестный Виктор. Мэдисон крепче сжимает его руку, и только дрожащие пальцы выдают её истинный ужас. Ник плотнее придвигается к матери, ободряюще прислонившись плечом к плечу, молчаливо пытаясь успокоить её.       Почему-то перед глазами его простираются багровые реки свежей крови, что заполоняют собой дорогу, и каждый шаг мягко утопает, подошва липнет и скользит, Ника пошатывает. Кровь умеет ждать и мстить, и она ползёт рядом, как постоянный, неизменный спутник его неугомонной, отвратительной жизни. Он устало моргает, отшвыривая наваждение, видит, что путь перед ним чист: их кровь ещё не залила бетонные тропы под ногами. Она всё ещё испуганно течёт по венам, гоняя последние мгновения жизни.       Чувства и эмоции притупились, сплавились в чистый звон, вытянув тело, выкручивая суставы. Ник просто не мог допустить смерти своих родных. Он весь подобрался, обнулился до заводских настроек, и только его хриплоголосые демоны говорят что-то, показывая решение. Его осенил безумный по своей сути, но находчивый замысел, когда Джон Проктор изъявил доброту душевную, позволив им попрощаться перед смертью. Ник встрепенулся, оглядываясь на раздавленного Виктора, плетущегося неподалёку от них, уже всецело готового распрощаться с жизнью.       Ник начинает, как обычно, с фильтрации паразитных мыслей, выравнивая их ползучий тяжеловесный ход, вылавливая ту определённую — самоубийственную, опасную, рискованную, которая, возможно, поддержит его напоследок. Он, пользуясь шансом последней воли, обнимает Стрэнда, плотно прижимаясь и долго не отпуская. Осторожно запускает ловкие пальцы в глубокий карман его пальто, незаметно для Надзирателей и самого Виктора, сперев детонатор, спрятав их спасение в рукаве широкой куртки.       Отчаяние атаковало и заразило, подмяло под себя здравомыслие, и Ник больше не боится, готовый действовать на опережение, потому что ему ничего не остаётся.       Потому что он — сын своей матери и тоже умеет удивлять, заставлять всех играть по его правилам.       Николас непринуждённо отходит к сетчатому забору, что тянется вдоль моста, совершенно не привлекая к себе излишнего внимания, пока Стрэнд спускает себя с тормозов, срывается, увлечённо сообщая Джону Проктору о том, что они основательно подготовились к их приходу, заминировав укрепления дамбы. Ник понимающе глядит на друга, продолжая собирать свою решимость среди раздробленных нервов.       Аферист и мошенник Стрэнд любит устраивать шоу, чтобы выкроить себе побольше времени к отступлению, а если и ему предстоит прощаться — то делает он это эффектно, в своей излюбленной показушной манере. Для Ника совершенно очевидно, что Виктор готов был занять его место, с этим проклятым детонатором в руке, выполняя данное Трою обещание спасти их любой ценой и искупая собственную тяжкую вину за предательство единственных друзей. Пусть он толком не знает Троя, пусть у него дырявая, почти отмершая совесть, пусть он редкостный мерзавец, но Виктор готов был бороться, шантажировать, выкручиваться, бежать, выживать по обыкновению. Но он не готов был принести столь кровавую жертву — лишь устроить новое, невиданное по масштабам представление и уповать на его успех.       Ник отворачивается, вытаскивая из рукава генератор бедлама. В отличие от Стрэнда — его готовность покрывается колкими шипами. Он не хочет жульничать или увиливать, не желает бежать или разыгрывать спектакль, рискуя остаться ни с чем, заигравшись. Насилие ему опротивело, и Ник просто говорит себе, что вокруг больше не будет боли, беды, страдания, борьбы, потому что это его последний призыв к действию, конечный рывок у самой черты.       Ветер давит горло цепкими клешнями: надоедливый и злой, шершавый, ржавый. Ник стоит одиноко, исполненный нездорового спокойствия, глядя через металлические сетки заграждения на ровную гладь воды с многофутовой высоты, от которой захватывает дух; стоит, как на холодном плацу, перед тем, как громкоговоритель объявит о начале войны.       Ник слышит, как Стрэнд в замешательстве пытается понять, куда делся его козырь, которым он только что грозил Прокторам. Пока Виктор безрезультатно шарит по карманам, вырываясь из кольца окруживших его бандитов, Николас поднимает руку с детонатором.       — Эй, Стрэнд, — безмятежно окликает его Ник, показательно щёлкнув одной из двух больших красных кнопок, увидев, как загорается зелёный индикатор действия. — Здесь написано активировано.       — Ник… — предостерегающе начинает Виктор, а голос его дрожит. — Не трогай вторую кнопку.       Десяток Надзирателей, оцепенев, сверлят его убийственными взглядами, а их растерянность улетучивается, носится в воздухе, сладко щекоча ноздри и поднимая угасающий дух Ника из руин неуверенности. Со всех сторон на него пронзительно смотрят дула пистолетов и винтовок, громко и предупреждающе клацают предохранители.       — Это ту, где написано детонатор? — не обращая на это должного внимания, небрежно спрашивает Ник, демонстрируя Прокторам своё больное бесстрашие.       Маска срастается с лицом, только у него больше нет маски — загнанный в ловушку зверь внутри поднимает клыкастую голову, скинув притворный облик благоразумия, и взбешённо заявляет о своих правах. Николас пронзает Проктора тяжёлым взглядом, который не оставляет тому сомнений в серьёзности его намерений.       Возлюбивший паденье и привыкший к краху разум — сдал без боя все позиции. Он озвучивает своё требование, и собственный голос кажется не родным. Ник понимает, что это его конец, он даже произносит это горькое признание вслух, когда Алисия пытается уговорить его пойти с ними.       — Пойдёшь с ними — потеряешь рычаг давления, да? — понимающе заключает Проктор, казалось бы, только сейчас поверив в реальность угрозы взрыва.       — Я не торгуюсь, Джон, — холодно говорит Николас. — Это моя предсмертная записка.       Он берёт с поражённого Виктора обещание позаботиться о сестре и маме, заставляя их быстрее покинуть дамбу.       «Как ты и говорил, Трой. Оставим предсмертную записку. Тут только я, — холодно думает Ник, смотря, как ретируется его семья. — И я буду бороться до самого конца».       Ник уверенно и беспрекословно диктует свои условия. Никто из бандитов не пытается перечить, потому что увесистый аргумент в его влажной ладони не оставляет захватчикам выбора, кроме как слушать и подчиняться последней воле отчаявшегося человека.

***

      Им позволили беспрепятственно уйти к причалу, и теперь Ник взволнованно оглядывается через плечо, провожая родных прощальным, подавленным взглядом. У детонатора есть радиус действия, который привязал его к этому месту смертельной петлёй.       Николас напряжённо ждёт, когда же они отплывут достаточно далеко, поднимаясь выше по течению канала, подальше от зоны поражения, но издали ему непонятно, в чём там дело — они медлят. Видимо, чёртова лодка просто отказывается заводиться, следуя всем законам невезения, намертво застыв недалеко от береговой линии.       Он не может нажать на кнопку слишком рано — иначе его семья не уцелеет и всё будет напрасно.       И каждая проклятая секунда их промедления — крупица в чаше весов его скорого поражения. Кларк не знает, сколько ещё Проктор будет следовать его сценарию, но он видит, что тот теряет терпение. Мерзкие ублюдки медленно обступают его со всех сторон, держа под прицелом, но не решаясь выстрелить. Они до одури боятся взлететь на воздух из-за сбрендившего мальчишки, которому так ловко удалось связать их грязные руки жёсткими путами страха. Но самому Нику уже не страшно. Только ноги подгибаются от усталости и напряжения, отравляющего организм. Он стоит, словно в раскалённых железных сланцах и силы почти на исходе.       Захваченный врасплох Проктор Джон пытается уличить парня в изворотливом вранье, наглом блефе, не вполне веря в существование взрывчатки, но непрошибаемая уверенность Ника в своих действиях с каждым мгновением убеждает мужчину в обратном.       Ник демонстративно крутит в руках детонатор, тянет время, насколько возможно, слушает яростные фанатичные попытки Джона объяснить ему непреложную истину, смысл их больного, бесчестного сражения. Обычное запудривание мозгов, которое раздражает Николаса с каждой минутой всё сильнее.       И в каждой той минуте Ник ни на секунду не ставит свой выбор под сомнение. Он сознательно ступил на этот путь, любезно встал на просторы тоски и самоотверженности, спасая своих любимых, и теперь размышляет лишь о том, что впервые в жизни совершает нечто столь храброе и верное.       Потому что Нику это привычно — он знает, как убивать себя. Лучше, чем кто бы то ни было. В том вся его больная храбрость и стойкое принятие необратимости сотворённого. Даже вопиющая смелость Ника дышит скорым желанием привести всё к подобной катастрофе, что поселилась внутри него.       И его уставшие, сбрендившие, деструктивные монстры вылезли из укрытия. Ник смотрит на них и не может вытерпеть этой колоссальной усталости. Он миллионы раз проигрывал варианты, в которых сыграет в ящик, разгуливая в своих наркоманских экстазах, срывах, отходняках и бреднях. Но слепая жизнь завела его с полигона на настоящее минное поле.       Он не может нажать на кнопку, потому что не знает наверняка удалось ли Трою выбраться с дамбы или он ещё внизу, блуждает в многочисленных тоннелях и переходах. Ник даже не в курсе — выжил ли Отто или уже превращается в очередного гниющего трупа. Просто горько размышляет, что тот, в его плачевном состоянии, скорее всего, ещё здесь — живой или мёртвый, но где-то в опасной близости. Все эмоции и ощущения сбились в кучу, точно стадо встревоженных овец, которых ведут на закланье.       Он снова поглядывает на неподвижную лодку с Мэдисон, Алисией и Виктором, и думает, исполняясь неподдельной злостью и раздражением, что не соверши мама нападения на Троя, в своём безумном порыве, не доведи сегодняшний день до больного абсурда — тот был бы сейчас в относительной безопасности, рядом с ними, в лодке. У Ника на виду. И Трой бы точно имел шанс спастись, уплыв вместе с остальными, а Ник бы имел возможность удостовериться, что с ним всё хорошо.       Но Мэдисон как обычно загнала их обоих в тупик, не оставила выбора — и вот сейчас, благодаря всему произошедшему, Николас смертником стоит здесь, добровольно готовясь подорваться, растеряв все свои проколотые нервы, утопая в срыве и тихой истерике.       Так или иначе, но Мэдисон удалось избавиться от Троя. Она выжила его, как и было изначально задумано, опять изгнала, снова вынудила спасаться бегством. И Ника яростно пожирает мысль, что он сглупил, всё же дав Трою уйти. Думая, что спасает его этим — слабовольно отпустил, позволил бежать, возможно, тем самым лишив единственного шанса выбраться. Из двух зол он поставил на меньшее, а теперь был вынужден признать, что с треском проиграл. Это была тотальная западня.       Он оглядывается на воду, а в голове гудит неконтролируемое злостное осознание, что мать снова обставила его.       Ник самоотверженно даёт ей шанс на спасение в смертельной опасности, в то время как она — не дала этого шанса ни Трою, ни ему.       Он видел по её лицу, в момент, когда произнёс страшные слова прощания, что Мэдисон это и сама прекрасно поняла — она ошиблась, лишившись своего самого верного бойца, который был, как одержимый, готов ради неё на любое безумие; ошиблась, отпугнув и добив нервы единственного сына. Она в ужасе закрыла лицо руками, осознавая, что натворила. Последним, что Ник видел в её глазах — отголосок истинного понимания своей вины. Столь редкое явление, что Нику на какой-то отрывистый момент стало хорошо на душе.       Мэдисон знает, что это она довела его.       У него режет в груди, крутит в животе, будто внутренности развесили на колючей проволоке под палящим солнцем, и они уже покрываются копотью. Это десятый круг. Его последнее время истекает. У времени его стальные клешни, что сжимают горло, дробя кадык.       Он прислушивается к себе, выискивая ответ на тревожащий вопрос: настигла ли смерть Троя — больного, одинокого, такого же растерянного, как и Ник сейчас. Но голос внутри заглох, отключился, оставляя на произвол сомнения.       У Ника гадкое чувство, что ему просто дали попользоваться настоящей жизнью, вручили напрокат, но не выдали к ней инструкции, не дали на неё сил. Все свои скудные жизненные ресурсы Николас передал Трою, прежде чем тот ушёл. Он растратил себя по полной. Остался оголённый, незащищённый Ник — комок нелепых несостыковок, смесь жгучих противоречий. Внутри раздробленный, по краям души сколотый.       Он замер — потерянный и слегка свихнувшийся, не зная, есть ли ещё хоть какой-то смысл бороться.       Теперь только гнетущий страх за жизнь раненого, ослабленного Троя невидимым спутником маячит перед ним. Казалось, что только эта эмоция и существует на свете, что только ради неё стоит затевать эту прилюдную экзекуцию — лишь бы дать Трою время уйти подальше отсюда. Ник готов был пожертвовать всем, умереть за него, потому что он был убеждён — Трой прочен на излом, он выстоит в любой ситуации, его не сломить. А вот не стань Троя — и Нику не справиться без него. А если сейчас погибнет ещё и его семья — что останется тогда?       Необходимость собственной жизни — под вопросом, потому что не ясно: жив Трой или уже мёртв. При мысли об этом внутренний бриз перерастает в разрушающий торнадо. Ник малодушно признаётся, что ему легче похоронить себя в этом железобетонном гробе, которым скоро обернётся вся дамба, чем выжить всеми правдами и неправдами и узнать, что Трой погиб.       Он тащит за собой долгие спасительные минуты, периодически оглядываясь на реку, с застывшей лодкой, а люди Проктора решительно подступают к нему со всех сторон.       Кларк не понимает, откуда начинается истошная стрельба, которая косит чёртовых выродков одного за другим, спасая его от них. Ник отшатывается, испуганно впечатавшись спиной в хлипкий, покорёженный забор, крепче сжимая детонатор, оглядывается, выискивая, кто же вступился за него, но таинственного снайпера нигде не видно.       Надзиратели шокировано озираются по сторонам, но всё безрезультатно. Кто-то незаметный перехватывает первенство, сбивая людей на дамбе с толку и с ног меткими выстрелами. Джон замирает рядом, и не будь Ник в такой растерянности, он бы возликовал, увидев его непонимание и бессильную ярость.       Во всей этой неразберихе, изумлённый и ничего не понимающий Ник, не теряя оставшегося самообладания, упорно продолжает кидать взгляды на воду, где наконец-то заводится мотор лодки. Его близкие движутся вверх по течению реки, но скорости недостаточно, и нажми он сейчас кнопку — всё обернётся гибелью для них.       Откуда не возьмись, на дороге возникает Даниэль — неубиваемый посыльный смерти собственной персоной, с зияющей жуткой раной в простреленной щеке, но по-прежнему с твёрдой рукой. Не медля ни секунды, он открывает по Прокторам огонь, быстро ступая под прикрытием неизвестного снайпера.       Ник впадает в какое-то ошеломительное, плотное состояние транса, неотрывно провожая лодку взглядом. С этого расстояния не видно лиц, не разобрать движений, но ему мерещится страдание Алисии, вынужденной оставить брата умирать, сожаление Виктора и немая горечь матери.       Он краем глаза замечает падающих вокруг него замертво прихвостней Проктора и даже полагает, что непрошибаемый старый солдат Салазар способен уничтожить их всех, тем более, заручившись блестящей помощью какого-то незримого приспешника.       Они ещё слишком близко к стенам дамбы, и Ник коротко опускает взгляд на свою неподвижную руку со страшным предметом. Он может выждать ещё, потому что Даниэль одерживает победу, прорываясь сквозь Надзирателей. Может дать родным больше времени на побег. А может просто отшвырнуть детонатор и обернуться в бегство, спасая собственную шкуру. Он в силах отправиться на поиски Троя, который наверняка нуждается в помощи. В силах — и неспособный к действию одновременно.       Ему бесконечно легко и мучительно плохо — он слишком измучился, так измотан. Выживание и насилие, как кислота, разъели все силы. Безразличное желание привычного краха течёт горячим воском по его кисти. Ник замыкается, оборвав все контакты с внешним миром, крепче сжимает в холодной ладони их гибель.       С таким подкреплением сам смысл уничтожения дамбы радикально меняет свои координаты, милосердно позволяя сделать выбор, которого до сих пор Ник был лишён. Предсмертная воля его может возродиться в стремлении к жизни, ведь они вырывают победу голыми руками в самый последний миг. Но Ник не шевелится, бессильно сжимая пальцами второй руки металлическую сетку забора, неотрывно смотрит на удаляющуюся лодку, на едва различимую фигуру матери.       И нажимает кнопку.

***

      Ник открывает глаза, а над головой кричат птицы, тошнотворно летая кругами, словно закручивая над ним небесную воронку. Или она закрутилась прежде, чем небосвод обрушился ему на голову? Память призывно гудит где-то поблизости, но Николас не может встать и найти её. Тело непроизвольно дёргается, по пищеводу поднимается жидкость, и он рывком переворачивается на бок, когда изо рта выплёскивается мутная вода. Горло саднит, кашель душит и кромсает стенки глотки. Рот забит песком и илом, но он даже не может отплеваться, слабо ворочая языком и пробуя на вкус всю бессмысленность своего спасения.       Он оглядывает длинный берег, но вокруг нет никого — ни живых, ни мёртвых, только он — ни тот и ни другой.       Ник стонет и опустошённо валится обратно на спину, безвольно раскинув руки. Как в припадке злосчастная земля, населённая кровожадными созданиями, кружится, дрожит, тормошит его, всё ещё парит под ним, дико вращаясь, подобно гигантской центрифуге. Ник выпал из всех систем измерения, подвис в безвременье, застрял вне действительности.       С каждой мучительной секундой жизненные силы медленно перетекали из изнурённого тела в безразличный песок берега. В голове звенит пустота, а покалеченные мысли не находят себе места, расползаясь вокруг по мокрой почве, утопая в ней, прогрызая себе дорогу, трусливо сбегая от своего воскресающего обладателя. Склеивать себя по кусочкам во что-то осмысленное и существующее — оказалось чересчур сложно, но в Нике изначально было сплошное месиво, которое он едва ли мог собрать, так что копаться в собственных останках ему было не ново.       Перед глазами мелькают отрывочные видения того, как нисхождение его уставшего разума привело к абсолютному концу — всех, кроме него. Последним, что он отчётливо помнит, было то, как лодку на полном ходу потоком затягивает в водоворот, когда несметная толща воды прорывается в канал, и широкая река забирает в свои страшные объятия его родных.       Мир угрожающе взревел, взорвался с оглушающим грохотом, пошатнулся, по мосту пошла трещина, а земля начала уходить из-под ног. Он частично припоминает, как Даниэль тащил его за собой, неясно помнит, как рядом с ними пытались выбраться уцелевшие Прокторы, и как сотрясалось всё вокруг, прежде чем водная ловушка сомкнулась. Кларк так надеялся, что на этом всё будет кончено, что просто отдался освободившимся разъярённым волнам — сильным и безжалостным, и унёсся куда-то далеко над всем этим ужасом, грохотом и бессмысленностью. А потом была только темнота, захлебнувшаяся от удушающего, бурного потока, изредка прерываемая какими-то всплесками угасающего сознания, среди падающих стен дамбы.       Он думал, что по воде писан его финал, что, наконец, сможет избавиться от усталости, насилия, от грязи отвратительного мира, в котором ему резко стало пусто и впервые страшно; считал, что сможет остановиться, потому что в разрушении всего вокруг и себя самого — Ник чёртов локомотив, несущийся со всей скоростью. Он заведует этим, возводит руины со всех сторон. И такой уход казался на тот момент самым верным решением — остановка от передоза самой жизнью.       Ник обречённо закрыл глаза, смутно размышляя, почему уцелел. К чему теперь искать причины: ответов у него не было, как и всегда. Он снова проиграл, а проигравший — непобедим. Он выжил — и это был случай, слепая воля пьяного вдрызг рока, плюс его обычное упрямство. И даже мысль о том, что он погубил всех, пока терпеливо отсиживалась в уголочке, выжидая момента, чтобы всадить раскалённое добела раскаяние ему в спину по самую рукоять. А пока он будет снова курсировать от дна ко дну.       Ник ослаб, оглох, механически глотал воздух, который по горлу шёл как смола. Ему кажется, что даже кожа у него — сырая, искромсанная, сношенная, вроде бы не родная. Осталась корка, тонкий слой скорлупы; кожа прозрачная на свету, будто и сама состоит из воды, что полоскала её в своих стремительных потоках. Чужеродный панцирь, что выживал под опиоидами и в голод, и в засуху, и в мор, и среди страшного мёртвого мира. Неудивительно, что его было сложно добить. Совершенно предсказуемое дерьмо.       Между рвотными спазмами Ник пытался встать, в надежде схватиться хоть за что-нибудь, но рядом не было ничего, помимо навалившегося пространства. С каждой секундой тщетных попыток его слабая воля и тлеющая решимость иссякали. День постепенно угасал, вместе с любым желанием вновь вернуться к жизни. И это ошибочное пробуждение грозило совсем скоро опустить его в руки забвения окончательно и на этот раз бесповоротно. Нику оставалось лишь лежать на земле, пытаясь бороться за ошмётки своей нелепой, неказистой жизни. Но силы стремительно покидали его. Глаза медленно закрывались, а тело становилось всё холоднее и холоднее.       Ник мучается редкими отрывочными возвратами к сознательному, так и оставшись без сил издыхать под солнцем. Он не представляет, сколько прошло времени, но кровавый закат вступил в свои права, а весь нестерпимо долгий день он пролежал у канала: искал выход из своего измученного тела, балансировал между двух миров, не находя себе место ни в одном.        — Ник!       Убийственный гул в ушах постепенно отступает, пропуская в себя эхо знакомого голоса. Ник поворачивает тяжёлую голову, а перед глазами мелькает длинный силуэт бегущего к нему парня. Он не может выдавить из себя ни звука, незряче таращась на свою очередную галлюцинацию в виде Троя Отто.       Ник это уже проходил и знает, что находясь на волосок от смерти — неизменно встречает его. Только Трой заполняет разум, когда кажется, что больше ничего другого уже существует.       Ник истощён, и нет ничего больше кроме острого чувства дежавю и слепой радости, что его размякший мозг настолько раскрошился, сбрендил, что позволил взглянуть на Троя ещё хотя бы раз. Видимо — последний. Но даже эта малость разом бьёт по телу вернувшейся, неожиданной силой. При виде него Ник пытается подняться, хоть как-нибудь двинуться навстречу, но обе ноги сводит кошмарной судорогой, в голове вязко растекается пронзительный звон, перерастающий в боль, и он крепко зажмуривает глаза, стараясь не заскулить. Он даже не сразу понимает, что не сдвинулся ни на дюйм, зато осознаёт, что его крепко контузило.       — Эй, это я. Всё нормально, я здесь, — подбегая к Нику, отчаянно говорит осипшим голосом его взволнованная галлюцинация, падая рядом на колени.       Ник вглядывается в расплывающиеся черты, и каждая ему до одури знакома, до накала в сердце необходима, но фокус упорно скачет, не позволяя надолго зафиксировать взгляд на бледном лице перед собой. Он чётко видит, что на голове у Отто та же полностью окровавленная повязка из порванной рубашки, на раненой руке — тот же кусок старого грязного бинта, а сам он выглядит точно, как в момент расставания на дамбе. Только его невероятная усталость теперь слишком откровенно разит, явственнее изливается, зияет, не хуже настоящей боевой раны.       Когда Трой быстро, но осторожно шарит по его плечам, шее, по голове, проверяя и осматривая на повреждения, Ник готов признать, что это помутнение — самое настоящее, что у него есть. Это всё оголённая правда, ведь он чувствует Троя рядом — остро, горячо, постепенно приходя в себя, поверив в реальность происходящего. Это был его Трой.       На нём держалось всё, чем Ник осмеливался являться, в нём заключалось всё, что могло заставить его снова ожить.       Ник вздыхает, отдаваясь его успокаивающему голосу, и слова — кроткие, встревоженные, заботливые — доходили не словами, а прямо в сердце целительным эликсиром. Ник с трудом верит, что прикосновения эти не обман, не остаточное явление бреда умирающего, и слёзы облегчения подступают к глазам, давят, кромсают, солью разъедают живые покровы высохшей, спалённой под солнцем кожи. Распрощавшийся с Троем, он вдруг обретает его вновь, как и свой потерянный смысл. Чтобы просто суметь быть, чтобы ещё оттянуть конец.       Нику кажется, будто обветренные губы растягиваются в улыбке. Он опять закрывает глаза, потому что и так всегда видит Троя на изнанке горячих век — любимым отпечатком.       — Ты слышишь меня? — Трой держит дрожащие пальцы на его слабом пульсе, чертыхнувшись, резко трясёт за плечо. — Ник! Ник, не отключайся.       Николас ещё не слышал, чтобы Трой звучал настолько испуганно и слабо, будто только что вышел из тяжёлой комы: голос хрипел, словно простуженный или сорванный от продолжительного крика. Даже в недалёком прошлом, когда тот лишился сна, дома и брата разом — голос его был насыщеннее, звучнее и сильнее.       Ник поднимает свинцовые веки, со стоном подавляет рвотную потугу, сглатывает желчь и давится песком, застрявшем в горле.       — Пей, — Трой подносит полную бутылку воды к его рту, кладёт другую руку ему на затылок, осторожно приподнимая голову, но тот не разжимает губ, опять проваливаясь в темноту, в жуткий кромешный сон, не понимая ничего, не говоря уж о том, чтобы связно соображать. — Давай же, Кларк!       Ник выныривает обратно с большим усилием, цепляясь за родной голос и тепло его рук. Электричество блуждает в этих прикосновениях — оно заводит и включает Ника. Он пытается пить предложенную воду, зубами клацает о горлышко бутылки: почему-то не выходит сжать челюсть и вода льётся по подбородку, когда он с трудом делает спасительный глоток.       — Идём. Всё хорошо.       Глаза встревоженно и ласково гладили очертания фигуры, склонившейся над ним. Ник хотел было поднять непослушные руки, но они безвольно падали, не давая дотронуться до него. Трой поднимает вялое податливое худое тело с земли. У Ника колени слабеют, и что-то делается с руками: он не может держаться за друга, не может стоять, без сил заваливаясь в бок. Ему так муторно, хоть падай и не вставай, но руки Отто, как надёжные тиски, сжимают его, поддерживая и не позволяя свалиться обратно. Ноги под ним ходили зигзагом, земля то и дело ускользала, как зыбучий песок, и даже при помощи рук, которыми он обессиленно цеплялся за Троя, не удавалось поймать желанное равновесие.       Голова кружилась, в ушах стоял громкий, противный, не прекращающийся звон, в глазах периодически темнело одновременно с тем, как подгибались его ноги, и все суставы сдавливало ноющей болью. Трой ведёт его куда-то прочь от реки. Ника крутит кашлем, из пустого желудка опять поднимается обжигающая желчная тошнота. Он вскидывает голову, и не видит перед собой ничего, кроме размытого контура какого-то непонятного, незнакомого ландшафта, широкой береговой полосы канала по обе стороны, что тянется неохватно взгляду. Шея его, словно переломанный стебель усыхающего растения, клонится и падает на грудь, ноги подкашиваются. Он не знает, сколько ещё протянет.       Ник пытается взглянуть на Троя, часто моргая и щурясь, но зрение подводит. Только внутри что-то вспыхивает: его последняя искра сейчас слабо возгорается от пламени, который бережно ведёт Ника рядом с собой.       — Осталось немного, Ники, двигай. Взрыв привлёк мёртвых со всей округи, надо уйти в укрытие, — говорит ему на ухо Трой. — Я с тобой.       Его слова — отправная точка любой борьбы.       Ник сильнее прижимается к нему, тянется всем корпусом, ловит звук хриплого голоса, заставляя себя возобновить нетвёрдый шаг, мимолётно ощущая, как приходят в действие все процессы жизнедеятельности, а нутро его сплетает себя с сильным телом рядом, больше не желая разделяться и терять своё — тёплое, живое, нужное, опять желающее выжить. Ника будто вывернули наизнанку — и теперь она отогрелась, потому что и гнить передумала, восстановленная одним присутствием Троя. Сердце из статики переходит в привычный ритм. Тело начинает работать, и он поднимает голову, выравнивает шаг.

***

      Кларк пребывал в каком-то тяжком забвение и мираже, оттого плохо помнил, как Трой привёл его в этот дом, и совершенно не представлял, что это за место.       Обгоревшая кожа лица саднит и щиплет, в горле першит, но зрение возвращается к нему, выравнивая чёткость линий. Ник бездумно оглядывает серое помещение, в котором только и есть, что обломки разнообразной мебели, покошенная кровать, ветхий стол, пара стульев и гнетущий полумрак. Забитые почерневшими досками окна практически не пропускают в комнату мягкие оранжевые лучи заходящего солнца, но пока ещё рассеянный свет блуждает вокруг них, разливаясь призраками этого паскудного денька. Все углы захламлены, завалены каким-то тряпьём, по деревянному полу расходятся широкие трещины, в которые набился песок и земля.       Трой бережно усадил инертного Ника на жёсткую кровать и, быстро открыв и вручив большую банку консервов, заставил поесть, увлечённо рассказывая о чём-то, но Ник не мог достаточно чётко уловить суть его сбивчивых слов. Он тратил все силы на то, чтобы держать себя более-менее осознанно, неловко вытянув ноги и облокотившись на плечо сидящего рядом Троя.       Он только сейчас замечает, что Троя не на шутку штормит, на лице испарина, влажная от пота рубашка липнет к коже, и запах от его тела слишком нездоровый, пробивающий Ника до основания мозга — металлический и резкий, будто Трой только что вынырнул из болота чьих-то внутренностей. Ник прекрасно знает, что это: на Трое сосредоточен запах смерти и болезни. Сколько раз он сам укрывался под этим запахом, бродя среди несчастных выкидышей смерти, что сновали повсюду, но только Ник в этой маске жил, а Трой, кажется, умирал — оно жрёт его, медленно колупая плоть.       Николас видит, что Трою становится с каждой секундой тяжелее держаться, но он делает это ради него — со своенравной и непрошибаемой самоотверженностью.       Обычно голубые ясные глаза посерели, сдавшись широкому зрачку, укравшему их живой цвет, при этом они как-то странно блестят, а грудь тяжело вздымается, будто после марафона. Ник наблюдает, как слабеет его крепкое тело, до этого момента казавшееся полным силы и энергии. Природная выносливость и сила воли покидают парня слишком стремительно и явно, чтобы успеть укрыться от внимательного изучающего взгляда Ника.       Он предпринимает неуклюжую попытку дотронуться до его окровавленной головы, взглянуть, что под силу сделать, но Трой упрямо, словно бы невзначай отклоняется, легко перехватив его руку. Беззаботно прикидывается, что едва ли его тревожит собственное ужасное состояние, самоуверенно отрицая любую слабость и боль.       — Тебе нужна помощь, — прохрипел Ник, едва ворочая языком.       — Я в порядке, — улыбаясь, отмахивается Трой. — Серьёзно, не нагнетай. Видел бы ты себя.       Нику совершенно не весело. Он сжимает пальцы вокруг кисти Троя, запоздало отметив, насколько холодна его кожа, несмотря на стоящую вокруг жару. Нику становится дурно, и он наклоняется вперёд, низко опустив голову.       — Эй, ты как? — встревоженно осведомляется Трой, протягивая тому бутылку с водой.       — Лучше не бывает, — замешкавшись на пару секунд и прокашлявшись, сдавленно отзывается Ник, с нескрываемым ужасом осматривая опухшее лицо друга, исчерченное багровыми подтёками и почерневшими синяками. — Трой…       — Подпортило мне физиономию, да? Я знаю. Это ничего, — беспечно ухмыляется тот, не давая обеспокоенному Нику закончить. — Походу, эта хрень будет долго заживать. Но не переживай так. Всё нормально. Чувствую я себя значительно лучше, чем выгляжу. И уж точно лучше, чем ты.       — Трой, — тоскливо шепчет Ник, устало покачав головой и делая глубокий глоток воды, сжимая бутылку слабыми пальцами. — Ну ты и придурок.       Он слышит смех Троя и слегка расслабляется, отступает, решив пока не трогать его. Ник не узнаёт собственный голос, а способность внятно говорить возвращается к нему слишком медленно, нехотя, и вторит им какой-то невообразимый суррогат хаотичных мыслей — они крутятся, как чёртово колесо, и Ник затягивает потуже дряхлый пояс напускного спокойствия. Лишь бы не показать Трою как жилы дрожат, но вся его боль и тоска, к сожалению, слишком вербализуемы.       Он думает о том, что, возможно, убил свою семью и старину Стрэнда и едва не угробил Троя, грустно признав, что у них с матерью больше схожего, чем он предполагал.       — Расскажи мне всё, — отрывисто выдавливает из себя Ник, собравшись с духом.       И Отто поудобнее устраивается рядом на кровати, охотно рассказывая, как смог выйти невредимым. Николас был поражён, узнав из его короткого рассказа, что тот прошёл несколько миль вдоль и поперёк канала, без устали разыскивая его после взрыва.       Оказалось, что Стрэнд был прав: к тому моменту, как Трой добрался до другой части дамбы, Надзирателей там уже не оказалось, и он беспрепятственно вышел по пустым трубам. Стоило ему отойти от территории дамбы, как прогремел чудовищный взрыв. Всю оставшуюся часть дня Трой потратил на поиски Ника, попутно обчищая тела выброшенных на берег Прокторов, среди которых ему попался рюкзак со спасительными консервами, кое-какой одеждой, ножом и некоторыми личными вещами.       Трой сообщает ему, что в округе полно головорезов Проктора, которые слетелись с окрестностей на подмогу, как только стало известно о взрыве, и теперь они здесь повсюду — разыскивают своих пострадавших людей и охотятся за теми, кто сорвал их планы. Трою удалось избежать встречи с кем-то из Надзирателей, потому что в рюкзаке он обнаружил гермочехол с работающей, настроенной рацией. Слушая их переговоры, Трой всегда обходил опасные участки или прятался где придётся, целый день успешно увиливая от их патрулей. Несмотря на удачную находку, он всё равно был уверен, что это везение ненадолго.       Ник слушал его, разделив с Троем вторую и последнюю банку консервов, вяло и не тщательно пережёвывал дрянное мясо, только сейчас отстранённо заметив, что Трой действительно раздобыл большой чёрный рюкзак с эмблемой Прокторов. Его рассеянное внимание никак не может оторваться от Троя. Он смотрел в его лицо, очерчивал мутным взглядом каждую грань, растворяясь в близости. Ему просто хватало того эмоционального подъёма от осознания, что Трой жив.       Это была потребность — как в воде или в еде — видеть Троя рядом, знать, что тот, как всегда: весёлый, дерзкий, смелый и уверенный, переживший очередную катастрофу и свалившиеся на голову небеса. Непотопляемая потребность знать, что Трой по-прежнему принадлежит ему, что он живой, и вот — сидит рядом. У него имелось всё то, чего так остро недоставало Нику в этот момент и во все предыдущие, прожитые без него. Смотря на него, Николас не мог сдержать слабой улыбки, и чем ближе Трой находился — тем ярче чувствовалось это потрясающее ощущение подлинной реальности, эта изнанка испытываемого наслаждения, что трепетало в его присутствии.       Он не может до конца поверить, что Трой выбрался с той адской западни, как и не может смириться с собственной слабостью: как мог он усомниться в нём — единственном, правильном и самом явном проявлении истиной силы, смелости и упорства. Его недолгое помешательство, страх за жизнь Троя — вывернули все инстинкты наружу, чтобы в итоге испепелить их дотла. В больной голове неконтролируемым вихрем носятся злорадные мысли о своей несостоятельности и трусости, особенно на фоне стойкости и всепоглощающей жажды жизни, которые он видел в Трое и так безуспешно пытался отыскать в себе.       Гнилое, укоризненное ядро самоистязания зреет в Нике, напоминая, что он сдался в этом сражении, потому что не смог поверить в Троя — разуверился в его силах, а значит и в своих. Он так дико боялся увидеть Отто в числе мёртвых, что посчитал суицид — гарантией, которая уж точно убережёт его от боли утраты. Ник не мог простить себе эту всеразрушающую трусость, потому что рядом с Троем ему неизменно хотелось стоять до конца. Он был его плечом, опорой, неспокойным, но надёжным тылом.       Рука поднялась почти бессознательно — отрывистым и слабо контролируемым движением, мельком коснувшись плеча улыбающегося Троя, поднявшись выше к шее, и Ник почувствовал столь желанную уверенность, возросшую энергию, всю яркую круговерть нежности, протянувшуюся между ними невидимыми сплетениями.       От прикосновения к Трою его бил удар эйфории прямо в затылок и в районе живота. Ника вышибало из мироздания, словно он перехлёстывал за край своей скудной сущности, утопая в бездонной голубизне его глаз. Нежность поблёскивает, застыв в расплавленном уставшем взгляде Троя, и от этого у Ника внутри полыхает немой огонь. И пока клыкастое пламя ласково лижет Кларка под кожей — расщеплялся твёрдый металл его очерствелого сознания, исцелялся надломленный дух, пропадал любой страх и всякая неуверенность.       — Ты выбрался, — потеряв самообладание, выдыхает Ник, порывисто наклонившись к нему, обнимая. — Я думал, что уже не увижу тебя. А когда увидел, подумал, что просто спятил.       Трой кажется слишком хрупким, почти неосязаемым. Слишком непривычно видеть его без сил — уязвимым и зависимым от посторонней помощи. Ник сильнее сжимает объятия, силясь прочувствовать его целиком, словив весёлый и такой привычно легкомысленный смешок у самого уха:       — До сих пор считаешь, что меня так просто можно списать со счетов? Я же обещал, что вернусь к тебе.       Ник невесомо поглаживает его спутанные кудри, впитавшие в себя весь ужас прошлого дня, застывший кровавыми сгустками на виске. Повязка слегка сползла, обнажая жуткое последствие удара, и Ник с трудом берёт себя в руки, удерживая вскипающий в нём страх, ставший уже привычным спутником на их с Троем ухабистом пути. Чувство вины овладело им, безотносительно всех его прочих терзаний и сомнений. С этим невозможно было бороться.       Ник медленно наклоняется к его лицу, уловив тёплое прерывистое дыхание, и всё, чего он хотел, — это вдыхать запах, чувствовать его всей кожей. Он намертво привязан к нему. Привязан, пока дышит, и с чистой гордостью носит в себе это глубокое и всепоглощающее чувство любви к Трою, которого так рьяно сумел выторговать у смерти. А теперь вынужден наблюдать, как он угасает, опять гуляя на грани пропасти, но Ник не намерен был лишиться его. Он и так прекрасно знает, что значит потерять себя по-настоящему, а Трой был его неотделимой частью.       Ник слабо представляет, какие последствия вызвало столь тяжёлое повреждение черепа, но Отто становится всё хуже: кожа бледнеет, глаза подёрнуты сизой дымкой, а организм никак не пытается восстановить теплообмен. Он не знает, как лечить нечто подобное, отстранённо подумав, что была бы рядом Алисия — она бы уж точно смогла помочь. Её навыки медсестры не раз вытаскивали Ника, а положиться на свои силы в этом деле он не мог. Не знал, что может сделать, чтобы исправить роковую ошибку.       Эта мысль больно кольнула меж рёбер. Ник вдруг почувствовал удушье, язык одеревенел, а мозг заклинило, выдавливая подальше устрашающую правду горьких мыслей о смерти родных и собственном бессилии, которое может отнять у него последнее.       — Это я взорвал дамбу, — отстранившись и сев, поджав под себя ноги, вдруг заявляет ему Ник, зачем-то решив озвучить свою вину. — Знаешь, я был уверен, что умру, и не боялся этого. Совсем. Я ведь готов был сдаться, там, на мосту, успев поверить, что всё кончено. Я сделал это, потому что не видел иного выхода. Мне было не страшно умирать, Трой. Всё, чего я тогда мог бояться — что не успею спасти вас. И я не смог. Этот мир меня доконал.       Ник смотрит на него исподлобья, не отрываясь, ощущая, как его немая поддержка волной бьётся о грудную клетку, успокаивая и принимая, но отчего-то он всё равно робел. У Троя был такой взгляд, будто бы он и так всё это знал, по крайней мере, не был удивлён. Ник улыбнулся ему, но улыбка эта вышла печальная, горчащая в уголках искривлённых губ, беспомощная. Трой видел его ад, и он его не пугал, как и всегда. Только когда он смотрел на него, Ник понимал, что тот, пожалуй, единственный видит в нём что-то реально стоящее. Потому что ни одно чудовище, что живёт в Нике — не сравнится с теми, с которыми боролся Трой, а если они и сходились вровень, то не кромсали один другого, признавая нечто родственное и понятное друг другу.       — Мне это знакомо. Мир никогда не будет таким, как мы ожидали, Ники. Не для нас, точно, — тихо отзывается Трой, кивнув и ободряюще положив ладонь ему на бедро, отчего у Ника тут же горячая волна пробежала вниз по позвоночнику. — Когда не остаётся выбора, то винить себя не в чем. Ты поступил правильно.       — Я убил их, — резко говорит Ник, отведя взгляд, не моргая уставившись в пол.       — Готов поспорить, что они живы. Я уверен в этом. Мы найдём их вместе, идёт? Брось раскисать! — стараясь придать голосу максимальную уверенность и безмятежность, сказал Трой. — Я прочесал берег на много миль вокруг и не нашёл их тел. Вас, Кларков, не так уж просто убить. Так что утром выдвинемся на поиски.       — Возможно, придётся искать покойников, — горько изрёк Ник, не разделяя его энтузиазма, покачав головой, чувствуя, как сухо во рту, а слова неразборчивы и тяжелы на вкус. — Если они живы… Я просто хочу убедиться, что они в порядке и помочь, чем смогу. Потом двинем куда-нибудь, найдём что-то новое. Оставим всё это. Что ты думаешь?       — У меня две пробоины: одна — в груди, другая — в черепушке, и обе оставила мне Мэди, — мрачно усмехается Трой. — Я знаю, что она не примет меня, только не после всего этого. Да и незачем даже пытаться. Выбор очевиден.       Ник понимающе смотрит на друга, который в отличие от него снова переживает без пустых терзаний всё то, к чему давно привык. Любая беда, предательство, боль, разбитое сердце — переносятся Троем куда легче и отважнее, не сверкая острым лезвием потерь у горла, в то время как Ник нервно закусывает губу, борясь с мыслями, как бы себя самого сжить со света. Он очень устал нести разрушение.       Николас опустошённо блуждает взглядом по вечерней темноте, что расползалась в комнате, пережёвывая трагическую суть происходящего. Он тихо говорит, понурив голову:       — Кажется, я не готов снова столкнуться с тем, что за порогом. Я устал, Трой. Без тебя мне не справиться.       Трой садится ближе, и его ласковые пальцы дотрагиваются до подбородка, нежно приподнимая лицо выше. Губы скользнули по лбу, по прикрытым глазам, по щеке. Холодная ладонь погладила горло, круговыми движениями скользнула на грудь. От этой ласки по телу разливалось спокойное и тихое тепло.       Хотелось без сделок, без разговоров, без условий — сжаться рядом с Троем, расслабиться, погрузить в него, забыться, познать его снова, почувствовать, отдаться инстинктам. И не нужно другой судьбы, по крайней мере сегодня.       Трой — его душевный донор.       Жизнь как будто и настоящая, реальная, но в то же время концентрированная, чудотворная — вырастает перед Ником, рассеиваясь вокруг тела Троя, обволакивая, и через него Ник воспринимает осточертелую действительность не как страшное разочарование, а как некий экстракт, в котором он сидит рядом с самым близким и дорогим сердцу. Если ему и суждено снова бежать от себя и всего, что творится вокруг, то обязательно с ним.       — Я пойду за тобой куда угодно.

***

      — Всё серьёзно, мужик, — зачем-то коротко буркнул Ник, нервно передёрнув плечами и нахмурившись, чувствуя себя до невозможности глупо и растерянно. — Я всё равно пойду, хочешь ты того или нет. Нельзя медлить.       — Да ладно тебе, я не собираюсь подыхать, — хрипло отзывается Трой, приподнимаясь на локтях и невидящим взглядом шаря вокруг себя, пытаясь определить, где именно находится Ник.       Ника раздражает его напускной пофигизм. Он мечется по комнате, не находя себе места. Трой практически лишился зрения, и Ник понимает, что тот его не видит в предрассветной темноте, однако всё ещё слышит, и потому останавливает рвущиеся наружу судорожные всхлипы, так крепко вцепившись в оконную раму, что ногти врезались в старое дерево.       — Если ни черта не сделать — ты умрёшь, Трой. Ты уже умираешь, — кое-как взяв себя в руки, жёстко ответил Ник и нехорошо прищурился, оглядываясь на того через плечо.       — Спасибо за ваш неутешительный диагноз, доктор Кларк, — притворно возмущается Трой, откинувшись обратно на кровать и прикрыв глаза, явно подавляя то ли стон, то ли тошноту, устало закрыв ладонями лицо. — Ты — просто ходячий негатив.       Ник оставил его ехидство без ответа. Говорит эти страшные слова и сам давится ими, проглатывая идущую горлом истерику, хотя в голове у него созрел целый зубодробительный монолог. Ник запустил трясущиеся пальцы в свою спутанную шевелюру, лихорадочно соображая, что делать. Он тщательно перебирает все свои немалые фармацевтические познания, пытаясь вспомнить какие действующие вещества искать в препаратах, чтобы помочь от внутричерепного давления, судорог и спазма.       Увидев этим утром, что Трою стало значительно хуже, Ник едва не лишился рассудка от пронзительного страха. Сейчас он стоит на слабых ногах, обречённо наблюдая, как Отто угасает на глазах, и чувствует себя решетом, через которое сочится его последнее самообладание.       Помнил как проснулся затемно, вытаскивая себя из вязкого омута, в котором не было сновидений, и только глазные яблоки лениво шевелились, рассматривая низкий потолок небольшой комнаты. Николас собирал себя как замысловатый пазл — робко, осторожно, зависая и тормозя, но чувствуя, что силы постепенно возвращаются. Когда глаза привыкли к полумраку и всё происходящее начало вырисовываться сначала мутными образами, а затем и достаточно чёткими силуэтами — его мир снова сделал сальто и рухнул, разбиваясь о земные реалии.       Он в ужасе подскочил с кровати, когда увидел сидящего на полу Троя. Его тошнило, тело заходилось судорогами, не отдавая отчёта отрывистым бессмысленным действиям. Трой не мог совладать с конечностями, подрагивающей рукой сжимая бутылку с водой, но не в состоянии поднести её ко рту, лишь вцепившись в пластик побелевшими пальцами. Ник в один большой рывок оказался подле него, схватив за плечи и всматриваясь в расфокусированный взгляд. Он даже не мог сообразить: в сознании ли Трой или этот страшный припадок управляет его телом в обход разума и воли.       Нику стоило немалых усилий дотащить его обратно и уложить на жёсткую поверхность кровати. Сняв с головы повязку, он изумлённо стал осматривать ранение. Отёчность увеличилась, расползлась по черепу, исказив лицо Троя до неузнаваемости, ко всему прочему отняв у того зрение. Точнее Трой признавал, что видит всё нечётким, мельтешащим, в серо-голубом, словно бы в тенях. Слушая его сбивчивую невнятную речь, тоже подвергшуюся нарушению, Ник готов был и сам удариться головой о стену, с разбега — лишь бы вштырило, чтобы не думать вовсе, не наблюдать за его медленной смертью.       Хватило пары секунд, чтобы оценить тяжесть сложившейся ситуации и принять единственное верное решение.       — Давай, выкладывай, что тебе известно, — твёрдо говорит Ник, мельком выглядывая наружу через неплотно забитые доски на окнах. — Здесь поблизости есть какая-нибудь сраная аптека, госпиталь или что-то вроде того? Нужно найти хоть какие-то лекарства.       Трой молчит, неопределённо взмахнув рукой, и Ник едва не взрывается, видя привычное безразличие, взбешённый его откровенно идиотской мальчишеской несерьезностью. Он предостерегающе быстро сокращает расстояние между ними и садится на кровать, бескомпромиссно заявив:       — Лучше облегчи мне задачу и скажи, куда идти. Я всё равно пойду туда, иначе ты просто загнёшься.       Трой мешкает, упёрто молчит. Но Ник видит, что в какой-то неуловимый момент он всё-таки сдаётся на уговоры, словно только теперь осознав всю тяжесть своего состояния и степень упорства друга. Николас даёт ему время, понимает, что парень будто бы иглы вместо слюны сглатывает, но гордо, как обычно мужественно борясь со слабостью — так, что даже ни разу не пикнул, не подал виду, что мучается от несносной выламывающей боли. Кадык дёргается, он медленно облизывает губы, неохотно решаясь заговорить, но в последний момент одёргивает себя. Навязчивое и абсолютно бесконтрольное желание защитить Ника пересиливает в нём здравый смысл.       — Трой, — теряя терпение, грозно процедил Ник, слегка тряхнув того за руку.       — Кажется есть, — неуверенно отозвался он. — На карте Надзирателей отмечены ещё не опустошённые точки. Дай мне прийти в себя, я выкарабкаюсь, и потом залижем раны. Ты не пойдёшь туда один.       — А ты вообще не в состоянии ходить! — в спешке вытряхивая из рюкзака вещи, бормочет Ник. — И ты не придёшь в себя с этой дырой в башке. Не геройствуй, старик. Лучше умолкни и попытайся отдохнуть. Я попробую найти что-то. Должно же быть хоть что-то…       — Звучит неутешительно. Ник, ты не дол…       — Хватит.       Кларк в суматохе достаёт плотный герметичный пакет с кучей разных карт и непонятных чертежей, среди которых он даже обнаруживает подробный план строения дамбы. Ублюдки-Прокторы как следует приготовились к атаке: почти все важные вещи были надёжно защищены от воды, на случай непредвиденных происшествий, что играло теперь им на руку, но неизменно выводило из себя.       Отшвырнув план сооружения, Ник просматривает остальные бумаги, найдя необходимую. Карта не пострадала от воды, но он всё равно долго рассматривает её, с трудом пытается понять что к чему, путаясь среди множества объектов, отмеченных на ней красным и чёрным маркерами и каких-то хаотичных заметок и сносок.       — Больница, — не до конца веря их неожиданной удаче, заключает Ник, внимательно изучив карту вдоль и поперёк. — То, что нужно.       — Ты не должен идти, — снова пытается переубедить его Трой, хотя по его болезненному и негромкому голосу очевидно, что он и сам уже не верит в возможность остановить Ника. — Она наверняка охраняемая. А у нас даже оружия нет.       Ник складывает карту, прячет в карман джинсов и осторожно кладёт руку на плечо Троя.       — Я находчивый, если ты забыл. Вот увидишь: я туда и обратно.       — Я помню… — слабо смеётся тот. — Суицидоустойчивый Ник Кларк. Хотел бы я быть таким, как ты.       Троя бьёт озноб, и Ник накрывает его курткой Проктора, найденной в рюкзаке среди прочих вещей. Тот умолкает, хрипло и тяжело дыша, коротким кивком указывая на рацию. Взяв передатчик, Ник подложил ему под голову рюкзак и оставил рядом с кроватью бутылку с водой. Вся нежность, обращённая к Трою, гуляет в районе горла, и обречена встать солёным комом, потому что Ник видит, что хрупкий, едва обретённый мир опять готов ускользнуть.       — Трой, — зовёт он, борясь с острым нежеланием снова оставлять его одного. — Держись, прошу тебя. Сделай это ради меня, хорошо?       Тихий мягкий голос был полон нежности, самоотречения и преданности, когда Трой тихо ответил:       — Да, Ники.

***

      Местная больница была в нескольких милях к северу, но Николас не успел пройти и полпути, когда где-то неподалёку от него послышался звук приближающейся машины. Застанный врасплох Кларк останавливается, но лишь на мгновение, чтобы удостовериться, что его не глючит, и сразу же заскакивает в первое попавшееся здание. Он коротко оглядывает небольшой магазин на наличие мертвецов, медленно двигаясь вдоль стены, подходит к витрине, опасливо смотря на дорогу.       На узкой улочке появляется джип, а за ним два байка, у обладателей которых на куртках красуются красноречивые нашивки чёртовых Прокторов. Ник хмуро наблюдает, как они быстро проезжают мимо, оставляя за собой песчаную дымку и пылающее напряжение.       Стоило им скрыться из виду, Ник выходит наружу и включает рацию, внимательно вслушиваясь в помехи, пока наконец не натыкается на чей-то гнусавый голос.       — Какого вы там забыли? В той части канала всё чисто, — вещает неведомый с другой стороны прибора.       — Проктор четырнадцать сообщил о выживших в той местности. Едем проверить, может наши, — через пару секунд отвечает ему голос второго мужчины. — Мы уже в пути, тут ехать всего минут десять. Разберёмся, что там такое.       — У вас время до полудня, затем выдвигаемся, — грубо заключает первый и обрывает связь.       Ник опускает рацию, широко раскрытыми глазами уставившись перед собой. Он почти полностью уверен, что слышал именно этих подонков, сразу отринув мысль о разыгравшейся паранойе. Не с его паршивой удачей.       Ник понимает, что они движутся в направлении, откуда он пришёл: эта дорога неуклонно вела прямо к тем домам у реки, в одном из которых они укрылись. Он не был уверен, что они направляются именно туда, но волнение всё равно быстро вскидывает голову, заставляя сердце пропустить удар.       Он не знает, кого они собираются там искать и о чём конкретно идёт речь, не знает проверяют ли эти стервятники каждый дом, что встречается им на пути на наличие того, чем можно поживиться, или делают это выборочно. Не представляет, что способно выдать присутствие Троя — шанс, что они найдут его невелик, хотя Ник не мог быть уверенным в этом. И какое-то иррациональное чутьё подсказывает, что, возможно, Трою угрожает опасность. Уверенность трещит по швам: она была словно органом, наскоро пересаженным, который вот-вот отторгнет тело испуганного хозяина. Он решительно хочет вернуться и проверить в порядке ли Трой, убедиться, что Надзиратели проехали мимо, не обнаружив его.       Такого гадкого расклада он не ожидал, разбитый и без того дерьмово начавшимся утром, теперь стоя ошарашенно и ища решение. Николас, чертыхнувшись, раздражённо отшвыривает мелкие камни из-под ног, готовый удавиться от хронического невезения.       Прикинув оставшееся до больницы расстояние, посчитал, что это отнимет у него ещё минимум пару часов, за которые он сойдёт с ума от неведенья. Ник говорит себе, что обратная дорога займёт не так много времени, и он сможет наверстать его потом. Он срывается с места и бежит обратно, совершенно не желая проверять судьбу на благосклонность, посчитав, что лучше удостовериться, что Трою ничего не грозит, чем опоздать.

***

      Ник сгибается пополам, стараясь отдышаться после изнурительного бега. Пустой желудок мерзко ноет, в боку колит, а в груди всё сплюснуто — не вздохнуть. Он пробежал под палящим солнцем четверть часа, всего на пару минут позволив себе передохнуть. Постоянно включая по пути рацию, он так и не смог услышать больше ни одного сообщения Прокторов, заражаясь тревогой от тихого шипения помех.       Ноги дрожат, мышцы растягиваются, жидким огнём стекая в землю и не давая сдвинуться больше ни на шаг. Он осматривается, подозрительно сощурившись и стирая пот со лба. Дом стоит нетронутым, а вокруг ни единой души, но Ник не успевает возликовать, резко встрепенувшись. Взгляд натыкаться на многочисленные следы от шин, которыми отмечена песчаная почва со всех сторон.       — Нет, нет, нет… — бормочет он срывающимся голосом, с горечью понимая, что плохое предчувствие его не обмануло.       Мир смыкается над головой, как холодный купол. Ник моментально приходит в себя, а внутренности покрываются тонким слоем льда.       — Трой! — забегая внутрь, кричит он, пытаясь унять разрывающееся сердце.       Дом мирно баюкает пустоту, в которой, кроме опустошённых консервных банок и бутылки воды, валяющейся на полу, нет ничего. Трой пропал, будто его никогда и не существовало, будто бы он не страдал в этих стенах, не боролся — не умер, но исчез из жизни.       Ник сбивается с ног, разыскивая его по округе, вернувшись в дом ни с чем. Ещё несколько долгих часов он просидел практически не шевелясь, гипнотизируя молчащую рацию, безразличную к его немым мольбам. Все следы указывали на то, что Николас так яро пытался отрицать.       Ник без сил заваливается на кровать, только сейчас заметив, что и рюкзак пропал, а вместе с ним карты, где были отмечены базы Надзирателей. Он трезво понимал, что Трой в своём состоянии не мог вовремя среагировать на их прибытие и сбежать, а значит — он у них. Догадка о том, что Прокторы забрали его, окончательно подрывает душевные ресурсы Ника. Он понятия не имеет, как они нашли Троя, разве что какие-то неосторожно оставленные следы привели их, почему не убили в своей излюбленной манере и зачем им понадобился неизвестный умирающий парень. Это не укладывалось в голове, потому что было совершенно диким, но оставалось очевидным фактом.       Он утыкается лицом в кровавую поверхность старого матраца, который хранит болезненно тяжёлый, острый запах Троя. Память его крови, пота, даже его мыслей, что брезговали оставаться в продырявленной голове, стекаясь в грубую ткань. Постепенно Ник плотно застревает среди перманентного, непроходящего ужаса, звенящего вокруг, как доказательство времени, которое ничего не лечит.       А в голове его крутится сказанная Троем фраза, которая словно стоит на повторе:       «Этот мир никогда не будет таким, как мы ожидали, Ники. Не для нас, точно».       Он не помнит, каким чудом заставил себя подняться. Не знает, сколько пролежал ничком, выхватывая призрачные любимые черты в кровавых разводах, но мышцы одеревенели. У времени больше нет протяженности. Время теперь — концентрированный яд.       В слепой надежде узнать хоть что-нибудь, он захватил рацию, вышел из маленького домика, застыв на пороге и осматриваясь, щурясь от яркого солнца. Вокруг простирается пустошь, где стоят такие же небольшие, немногочисленные приземистые здания, в которых давно никто не обитает. Поблизости он не обнаруживает никаких признаков жизни — ни мёртвой, ни живой. Тревожная реальность наступает, оставляя его наедине с тишиной вымершего городка. Пустынные улицы расходятся небольшим перекрёстком, куда он и направляется, разминая затёкшие мышцы.       Он расхаживает по широким песчаным дорогам из стороны в сторону — удручённо, наливаясь горечью до упора, бессмысленно, не принадлежа себе, как покойник без опознавательных знаков. Какая-то кармическая усталость обуревает Ника. Его душу за последние пару дней будто на целую жизнь состарили. Он шёл куда-то бесцельно, едва волоча ноги, и в его походке без труда читалось отчаяние. Лицо не выражало ничего.       Он не заметил, как непослушные конечности привели его к каналу, к месту, которое показалось знакомым. Ему кажется, что Трой нашёл его где-то тут. Ник падает на песок, делая глубокий вдох, проверяя, точно ли он дышит этим спёртым воздухом, потому что ему мерещится, что даже этого больше не умеет.       Все дороги ведут в кошмар, тот самый, в который Ник попал однажды, хотя и не засыпал, и в котором проснулся, не найдя подмоги. Кошмар, в котором он думал, что лишился самого важного человека. А он так отчаянно, до последнего надеялся, хотел верить, что они не окажутся больше порознь, что совершенно забыл, насколько предсказуемо его одиночество. Они с Троем выглядели живее на фоне ходячих мертвецов, имея больше шансов впечататься в скотский мир, ужиться с ним, но что-то постоянно норовило остановить их. И вот опять это что-то одержало верх: то ли злой рок, то ли обычное стечение хреновых обстоятельств.       Независимо от ответа Ник смотрел на мир резко, с кардинально изменённым мировоззрением — холодно, пристально и зло. Он готов был пойти за Троем, сражаться за него и утверждать своё право привести их обоих к нормальной жизни. Пойти искать его: в глушь, в трясину или в пустыню, простирающуюся вокруг. Трой нуждался в нём. И Ник собирался его отыскать, чего бы ему это не стоило.       Не зная куда идти, что делать, с чего начинать, он опять пробует услышать хоть какой-нибудь намёк, сжимая в руках шипящую рацию, беспрестанно включая её на разных частотах и волнах, но по-прежнему не получая ответа.       Николас бездумно смотрит на ускользающий горизонт, на толщу воды. Со скрежетом память отправляет его назад по реке, утопающего в бурном потоке, чтобы напомнить, как он в очередной раз мог потерять всё, в очередной раз закончить никем, но выжил, вопреки.       Внутри него — ровная пустошь без промежутка, и вся его сущность трепещет, катается по пустотам, как перекати-поле, незнающее, куда взять курс.       Ник знает только одно: если он не найдёт Троя, то ожогами своей потери будет болеть всю оставшуюся жизнь. Никогда не простит себе, что не смог спасти его, уберечь. Один раз рискнув, он выиграл им сутки жизни, а чтобы заполучить всю жизнь целиком — Ник пойдёт на всё. Осталась самая малость — выкроить себе силы.       Ник ложится на тёплую землю и закрывает глаза.