I wanna be much more like you

4×2 «Ещё один день в Алмазе» 4×3 «Хорошо здесь»

      В сухом и чистом воздухе пахло дымом костра, вокруг ярких игривых языков пламени начинали плясать и разливаться замысловатые прерывистые тени. За широко вздымающимися всполохами огня, с каждым мгновением надвигаясь, громадными клубами простирался плотный мрак, застилающий округу на многие мёртвые мили. И потому вблизи всё казалось задёрнутым почти непроницаемой чёрной завесой; но далее к небосклону длинными пятнами виднелись холмы и леса, ещё смутно проглядывающиеся в сжимающихся лапах ночи.       Тёмное небо торжественно и непостижимо высоко нависало над путниками со всем своим таинственным великолепием. Небольшая ночная птица, неслышно и низко мчавшаяся в высоких кустарниках, почти наткнулась на неподвижно сидящих людей и пугливо нырнула в сторону.       Угрюмый парень, сидевший у костра, внимательно и неотрывно разглядывал красно-оранжевые блики на своих руках, как отражение собственных искрящихся страхов и сомнений, которыми он делился с застывшей напротив девушкой. Как мрак боролся со светом огня, так и задумчивый юноша старался придать себе сил и уверенности, облачая свои разодранные чувства и тоскливые воспоминания в рассказ о тягостной, несносной жизни.       Он выглядел так, будто и сам страстно желал, безумно, искренне — догореть, тлея медленно на земле до глубокой ночи. Такой, как он не мог не заинтересовать свою случайную спутницу, привыкшую всегда получать ответы на все искомые вопросы, но оказалось, что в этом загадочном незнакомце месиво из вопросов было настолько мрачно и глубоко, что найти проблески ответов в его душе оставалось непростой задачей.       Повстречав его на дороге этим вечером, она была более чем убеждена, что высокий тощий скиталец, медленно и устало волочивший ноги, скрывает за приветливой полувесёлой, полурассеянной улыбкой невероятную историю.       Когда девушка остановила свой броневик, чтобы подобрать парня, он глянул на неё мутными глазами, в которых невозможно было прочитать и следа осознанной мысли, поднял руку и просто сказал:       «Привет».       В его примечательном взгляде читалась невыносимая горечь, вперемешку с немым предостережением, неразделённой болью человека, пережившего бури, пожары, крушения, катастрофы, в которых никто никого не спас.       Хватило одного взгляда на него для понимания, что перед ней уставшее, отощавшее существо, жизненные силы которого покрыты коростой, но странная энергия, движущая этого человека вперёд — поражала. Таких, как он, ей ещё не доводилось встречать, хотя повидала она многое. Этот незнакомец — не сбившийся, не потерянный, не испуганный, а отлаженный механизм, рьяно к чему-то идущий, словно в прожилках его звучит какой-то сигнал.       Ей нужно было узнать, что движет им; какая дикая воля заставила человека шагать на исходе дня и сил, ступая среди покойников по пустынным трассам, где на мили вокруг ни одного пристанища, лишь бескрайние леса и заросшие поля.       Идущий вдоль обочины странник, казалось, был один на один с этим миром нравственного падения и голода, где полное безразличие давно уже вытеснило всякое сострадание, и нормой считалась жестокость и смерть.       Она помнит насколько была удивлена, увидев, как он спокойно пробирается сквозь хаос грязных измождённых тел в серых лохмотьях, снующих по дороге, которые даже и внимания не обращали на затерявшегося среди них живого человека.       Весь обмазанный кровью с головы до ног, шёл так, словно бы и сам был ходячим мертвецом, так и не повстречавшим смерть, но дерзко её дразнящим, разгуливая незамеченным и нетронутым.       — То есть они, те парни, решили, что ты один из них? — после недолгого гнетущего молчания, вдруг подала голос девушка, терпеливо, но озадаченно поглаживая тонкими пальцами корпус увесистой камеры, направленной на своего хмурого собеседника. — Но почему?       Он, медленно выпрямившись, поднял голову и неопределённо перевёл плечами, словно бы желая скинуть с них незримую, только ему одному понятную, но такую невыносимую ношу, грубо ободранную и запрятанную внутри. Именно такой глубоко похороненной болью утраты, что оседала по напряжённым жилам, этот странный, жёсткий, усталый, но довольно прямолинейный и открытый к беседе молодой человек, заинтересовал охочую до чужих судеб бывшую журналистку.       С каждой минутой разговора она видела, что ему становится всё сложнее выныривать из омута воспоминаний, затягивающих в прежние дни печали и отчаянья, но он старался открыться ей — одинокий, всеми забытый, усердно пытающийся поделиться обременяющими мыслями.       Он долгое время держал в себе весь кошмар прошлого, отчего сейчас с трудом подбирал слова, но очевидно, что старался изо всех сил, желая то ли облегчить свою искалеченную совесть, то ли пробудиться от многомесячного молчания в своём нелёгком странствии. Хотя девушка полагала, что им руководило и то и другое.       Из всего того, что он рассказал, ей становилось понятно насколько тяжёлый путь выпал на долю этого человека, и сколько ещё невысказанных ужасов осталось у него за душой. И она была благодарна за подобную искренность, которую теперь встретишь крайне редко, спокойно позволяя ставить разговор на паузы, давая время на размышления и передышку от пут былых ошибок.       — У меня были вещи, принадлежащие одному из их людей, — без утайки выкладывая всё, как на духу, наконец сказал он, продолжая повествование. — И в тот момент меня сложно было опознать. Думаю, те ребята, которые обнаружили меня, не сразу врубились, что я не из их числа.       — Всё было настолько плохо? — сочувственно осведомилась его собеседница.       — Даже хуже, чем просто плохо, — поморщившись, то ли от яркого слепящего света прожектора камеры, то ли от своих воспоминаний, ответил он. — В общем, когда меня доставили на базу, тогда всем и стало понятно, что я чужак. Но меня оставили в живых, считай, вытянули с того света. В тот момент я был нужен им. Мне просто повезло.       Он вяло усмехнулся, но глаза у него были грустные, и пальцы правой руки, лёжа на колене, шевелились тревожно, точно ловя что-то невидимое. Избегая смотреть ей в глаза, глядящие столь пристально и любопытно, парень поднял иссушенную ветрами руку, с недостающей парой ногтей, и медленно провёл ею по тёмной щетине небритого лица, а затем каким-то неосознанным движением быстро скользнул ладонью по изуродованному виску, взъерошивая короткий ёжик тёмно-русых волос.       В багряных отблесках костра его страшный шрам на голове, который первым делом кидался в глаза и вполне заслуженно привлекал излишнее внимание, выглядел ещё более уродливым. Уже зная, откуда рассказчик получил его и за что, девушке было всё тяжелее отводить от пугающей отметины взгляд, хотя ей и было понятно, что его сердце исполосовано шрамами куда похлеще.       — Я пришёл в себя. Не сразу, но… — продолжил он, скривившись, будто еле унимал судорогу. — Тогда меня и начали расспрашивать о беглецах, виновных в уничтожении дамбы. Они думали, что я знаю, как их найти. И предложили мне жизнь, в обмен на информацию. Они слишком сильно хотели поквитаться, а я был единственной зацепкой.       — И ты сказал им?       — Я не знал, где они. Даже не представлял, чему был только рад, — признание сочилось через протяжный вздох, горькая улыбка проскальзывала в уголках его губ, и слова вновь возвращали парня к главному смыслу рассказа. — Он ушёл. И это было верное решение, правда. Он должен был уйти и начать жить. Без меня.       Голос его твёрд и ровен, но девушка чует, что это затишье всего лишь плотно выстроенная баррикада напускного спокойствия.       Она знает о ком идёт речь и что тот парнишка значил для него: он сам поведал ей всё, до мельчайших деталей, словно давно хотел исповедаться. Отсюда у неё и нет особой веры в такое всеобъемлющее смирение.       За последние пару часов, проведённых в его обществе ей хватило проницательности и наблюдательности, чтобы раскусить нового знакомого — он не из тех, кто готов сдаться или отпустить, но говоря о своём потерянном друге, в нём будто что-то перегорало, отрубалось, обесточивалось, как в старой проводке.       Поначалу, слушая его историю и прослеживая неукоснительную связь событий, она напрягалась с каждым словом всё сильнее, пока не поняла суть и главную трагедию жизни этого парня. Теперь же ей всей душой жаль своего собеседника, ведь его грусть и утрата ядом струится из сжатых челюстей, из грязных армейских вещей, из обветренной серой кожи и печальных глаз, из неловко и неуютно сгорбившейся фигуры.       Девушке почему-то обидно за него, ведь во всей этой жестокой и кошмарной истории, ей кажется, будто это нечестно со стороны людей его окружавших, нечестно — превратить его в монстра, а затем оставить гнить призраком.       Хотя она смотрит на него теперь совершенно в ином свете, зная на какие безумства и зверства способен человек, сидящей перед ней, но в его облике не чувствуется угрозы. Только опустошённый — он, следующий своим маршрутом, в слепом поиске тех, кто его выселил, раздробил, сносил да истаскал.       — А как же ты? — непонимающе спросила она, когда удалось поймать жалостливую мысль за колючий хвост.       Он задумчиво помолчал и вдруг ворчливо заговорил тихим голосом, неуклюжими и отрывистыми словами:       — А я… я остался. Решил, что так будет лучше. Что так будет правильно. Не стал искать. До недавних пор и не собирался.       Его голос поник до внятного шёпота. Как-то необъяснимо он вдруг упал духом, безразлично пожал плечами и посмотрел сквозь плотный дым костра на алые угли, заботливо сдвигая их обгоревшим сучком ближе друг к другу. В его печальных глазах светилось странное, с трудом определяемое чувство, и оно, горящее за светлой радужкой, было воистину глубиннее и темнее всего, что может быть передано человеческой речью.       У девушки неприятный холодок скользил вдоль позвоночника, стоило только взглянуть в глаза своего собеседника. От него исходила какая-то смутная сила, словно в грудь толкал порывистый ветер.       Парень снова подал голос через какое-то время, переключившись на тему менее болезненную для него, и даже тон стал более насыщенным и живым, когда он продолжил рассказ о своём спасении:       — Когда вопросы посыпались один за другим, мне нужно было как-то выкручиваться, и я представился работником дамбы. Сказал, что сам не в курсе происходящего. Но не думаю, что мне действительно поверили.       — Тогда зачем они оставили тебя в живых? — пытаясь осмыслить сказанное, уточнила девушка, удивлённо склонив голову.       — В той заварушке они потеряли не только своё влияние в штате, но и достаточно много людей, — охотно ответил он. — Меня решили оставить, чтобы я работал на них. Помогал находить свежие объекты и захватывать новые ресурсы. Этим я и занимался. Около трёх недель я провалялся в госпитале, прежде чем начал выполнять поручения. Хотя окончательно пошёл на поправку только спустя полгода, наверное. Не знаю, до сих пор паршиво бывает. В общем, меня неплохо подлатали, сделали одним из них и отправили делать то, что делал каждый в том месте. Почти год я усердно выполнял работу и очень удачно. Я делал то, что умел лучше всего. Должен сказать, я сполна возместил им потраченные на меня препараты и еду.       — И что же ты делал для них, Трой?       — Убивал.

***

      Ник внимательно рассматривает выкорчеванное из земли растение, не совсем понимая, что за напасть сгубила репу и теперь быстро уничтожает все его оставшиеся посевы. Он долгими днями удобрял почву, старательно и бережно высаживал семена, обрабатывал и ухаживал за овощами на грядках, и вот спустя пару месяцев раздосадовано наблюдает, как его урожай гибнет.       Молодые листья репы, которые были хороши как салатная зелень, ещё несколько дней назад светло-зелёные и здоровые — начали увядать и желтеть, а сам корнеплод исчерчен пустотами и прорезями.       Ник, тяжело вздыхая, крутит в руках репу, разглядывает повреждённый корень растения, мимолётно оглядывая огромную территорию стадиона: повсюду кипит работа, слышится смех и звуки настоящей жизни.       С каждым новым днём это место оживает, процветает, становясь всё бодрее и благополучнее, преисполняется силы и надежды. Усилиями всех жителей этот лагерь стремительно превращался в настоящую благоустроенную цивилизованную частичку на пути создания нового мира из руин прошлого человеческого величия.       Они все вкладывали душу в свой новый дом, отчего за высокими, прочными стенами стадиона почти всегда царил покой и безмятежность, даже в самые обременяющие и тёмные времена, оставаясь их единственным оплотом и спасением.       Всякому пришедшему сюда ничего не угрожало, и каждый живущий здесь свято верил, что это — их настоящее спасение, убежище, в котором они единодушно и успешно старались для общего блага.       Нику нравилось то, чего им удалось достичь общими усилиями, превратив пустынную заброшенную местность в нечто столь прогрессивное и надёжное, хотя радость его всегда была омрачена чувством перманентного непроходящего опасения скоротечности их безбедной жизни. И в последние дни это отвратительное чувство только усиливалось, подпитанное странным, нехорошим предчувствием и вполне реальными неприятностями с урожаем.       Тонкий голос Чарли, отвлекающей беседой от грустных мыслей, слегка успокаивает расстроенного Кларка, который уныло взирает на причину своих тревог.       — Что не так с репой? — спрашивает девочка, оглядывая умирающий огород.       — Пока сам не знаю, — подходя к ней, честно отвечает Ник, пожав плечами.       — Её как будто кто-то пожевал и выплюнул.       — Ну, с другой стороны тебе придётся есть меньше овощей, — хмыкает Кларк, стараясь придать голосу невозмутимость, хотя и сам был не на шутку взволнован.       — Я люблю овощи.       — Сколько тебе лет?! — притворно удивляясь её странным предпочтениям, шутливо восклицает Николас, улыбнувшись.       Он ласково смотрит на Чарли и душа его наполняется радостью от мыслей, что её скитаниям и кошмарам настал конец, что несчастный ребёнок, лишившийся своей семьи в том аду за стенами лагеря, наконец, в безопасности.       Когда Мэдисон привела её в их общину неделей ранее — на девочке лица не было, а её гнетущее молчание и невыраженное напряжение свидетельствовали о том, что бедная Чарли настрадалась там, среди разрухи и хаоса, поэтому её желание вновь идти на контакт очень радовало Ника.       Он считал своим долгом успокаивать ребёнка, пока не станет известна участь людей из её лагеря. Потому что Николас был убеждён, что ни один человек не заслуживает пережить нечто подобное — потерю любимых и родных, даже в реалиях современного гадского существования, особенно если это двенадцатилетняя девочка, не способная самостоятельно противостоять напастям и ужасам, царившим снаружи.       Чарли не должна была нести такую ношу в одиночестве: их прямой обязанностью было найти её семью и показать, что отныне их стадион — укрепленная, защищённая, быстро растущая община — и её дом тоже, в котором Чарли ничего больше не угрожает. Он всеми силами пытался заглушить давящую неопределённость и сгладить острое напряжение от бессильного ожидания, показывая Чарли склад, постройки, посевы и те, казалось бы, незначительные для прошлого мира достижения, но колоссальные и жизненно важные — для этого.       Разузнать от Чарли хоть какую-то информацию о случившемся с её поселением было почти невозможной задачей: она либо умолкала на долгие пронзительные минуты, закрываясь от всех вокруг, либо сбивчиво и отрывисто рассказывала те малые крохи по которым сложно было однозначно судить, что конкретно произошло. Но очевидным оставался лишь один факт — неизвестно было живы ли её родители или нет.       Через четверть часа группа, состоящая из Алисии, Стрэнда и Люсианы, во главе с Мэдисон, выдвигалась на поиски близких Чарли в указанном ею направлении — единственном, что удалось чётко узнать от раздавленной горем девочки.       — А сколько еды у нас в запасе? — обеспокоенно спрашивает Чарли, взволнованно осматривая загнивающие растения.       Ник делает глубокий вдох и спокойно заверяет её:       — Достаточно.       — Да… но как долго мы протянем на этих запасах? — всё ещё неуверенно уточняет Чарли.       Она глядит на парня большими серо-зелёными глазами, которые видели столько лишнего, грязного и несправедливого, столько незаслуженного страдания и боли, что у Ника нервно свербит в желудке, и он со всей стальной решимостью желает уберечь ребёнка от очередных тревог и опасений.       Он сам прекрасно знает, какого это: чувствовать себя скованным страхом и одиночеством, но не может позволить и ей пропасть в этом, особенно теперь, когда у Чарли появился шанс жить нормально.       Ник всегда любил детей, созданий столь светлых, ещё не погрязших в личностных трагедиях, не сошедших с ума от утомительной рутины и борьбы за место под солнцем, что подкидывало взросление каждому живущему, выбивая со временем из большинства всякую доброту и милосердие.       Они не прожигали время в прокуренных грязных притонах, едкую отраву гоняя по хрупким телам, не кричали в приступах гнева о ненависти и не осыпали проклятиями, не смотрели брезгливо и не отталкивали тех, кого общество вышвыривало на окраины. Они не сидели спьяну в пустых комнатах, тупо уставившись в стену, методично расковыривая метастазы, растущие в душе, выискивая причины по которым и жить-то не хочется.       Всё это было привычно Нику, в своё время повидавшему всю пошлую изнанку реальности, столкнувшемуся с кошмаром намного раньше, чем он обрушился на землю эпидемией в виде ходячих мертвецов. Но эта чистота и простота бытия, которые наполняли детские сердца — завораживали и вызывали в Нике восторг, если не сказать конструктивную зависть.       А сейчас его трепетное отношение к каждому выжившему ребёнку только усиливалось. Все они обречены были пропасть в страшном мире, всем было отказано в праве на счастливое детство, весёлую и разнообразную юность, хорошую, благополучную жизнь, которая бы имела все шансы стать иной, не такой, которую избрал когда-то он сам. Обездоленное поколение, вынужденное расти среди смерти.       Бледная, большеглазая, замкнутая Чарли уже выглядела как каждый взрослый человек на этом гниющем свете: уставшая от постоянного сражения, обеспокоенная и сломленная каждодневными испытаниями и ужасными тягостными условиями. То малое, что он мог предложить несчастному ребёнку — это поддержку и уверенность в завтрашнем дне, как нерушимую гарантию того, что жизнь не выкинет Чарли за борт, подло вынуждая снова сражаться. Вся несправедливость случившегося, мимолётные, но обременительные мысли о том, сколько ещё детей страдают там, за оградой, в одиночестве — вышибает из лёгких воздух.       Чарли мрачно смотрит на парня с невысказанным страхом, и Ник сразу находится с ответом, оставаясь вполне спокойным и совершенно непоколебимым под её испытующим взглядом.       — Чарли, можешь больше об этом не переживать. Запомни: мы достаточно выращиваем, чтобы ни в чём не нуждаться, — вполне искренне отмахивается от её опасений Кларк, одарив ободряющей улыбкой. — Пойдём. Посмотрим, что с капустой.

***

      Целый день Ник занимался огородами, периодически зарываясь в книги по садоводству, выискивая, что же стряслось. Он не соврал Чарли: запасы продовольствия у них действительно были обширными, но на одних консервах и крупах жить целому лагерю было нельзя, а что делать с заражёнными посадками Ник до сих пор не представлял. Он рассудил, что пока не станет известно, что стало причиной гибели урожая, нужно поскорее избавиться от поражённых участков, уничтожив плоды и саженцы.       Уже больше года, как они обосновались на этом огромном бейсбольном стадионе, и уже больше года, как Ник отдаёт предпочтение книгам и растениям, вместо людей. Целый год, как он скрывается за надёжными стенами стадиона от всего вокруг.       Спокойный и мирный ритм новой жизни наполняет Ника призрачной надеждой на то, что у десятков выживших людей здесь есть крохотный шанс прожить в сбрендившем мире ещё какое-то время.       Сам он словно бы блуждает в позиции пассивного наблюдателя-халтурщика — он всё меньше говорит с людьми, отвлекается от постоянных воспоминаний на книги, которые ему привозят с вылазок Люсиана и Алисия. Ныряет в них всей своей больной головой и всплывает сознанием под вечер, когда приходит время выключаться из этой реальности, сбегая в сон.       И каждую ночь ему мерещится, что он захлёбывается и тонет в мутных водах, так и не выбравшись на берег, так и не обретя спасения.       Каждый рассвет он застаёт в неизменном состоянии: пока вся окрестность поглощена спокойным живительным сном, окутанная сумраком, словно мягким одеялом, пока не доносится ежедневный сигнал подъёма со сторожевой башни, пока Люсиана тихо сопит в его постели, Ник пробуждается, чтобы поприветствовать своё привычное одиночество. Через его сутулые плечи просачиваются постоянные немые рыдания и панические страхи перед самой жизнью, и размеры этой гигантской течи внутри него всё увеличивались с каждым прожитым пустым днём.       А днями этими, он апатично ходит как в полудрёме, пониже натягивая кепку, которую теперь носит почти всегда, словно бы она способна удержать рвущиеся наружу мысли из вечно тяжёлой головы; ходит, поглядывая исподлобья, иногда безразлично отвечая на вопросы, но чаще избегая любых разговоров.       Ник, как нескошенная трава — увядшая и примятая, тихо живёт себе, словно всегда был таким — подавленным, заживо засыхающим, призраком себя прежнего.       Он каждый день глядит безучастно на растущее поселение — хмуро и отстранёно. Всё вокруг выглядит, как симуляция с кривой и паршивой графикой, а он в ней — никак не сдохнущий персонаж. Люди вокруг него живут и радуются самой возможности существования, но Нику уже давно всё равно. Ему никак.       С тех пор как его выплюнули грязные приграничные воды прорвавшейся реки, Нику больше не хватало сил справляться с жизнью, будто бы там, в воде, расщепились последние остатки воли, сгинувшие окончательно с исчезновением Троя Отто.       Ему всё чаще казалось, что это произошло сотню лет назад; так давно, что память услужливо сгладила делали, но нагло и бесстыдно подкидывала ему главное — боль потери и полную эмоциональную дезадаптацию после случившегося.       Долгие дни после того как Трой пропал, Ник скитался по окрестностям, ища зацепки и хотя бы крохотные намёки на то, куда Прокторы могли забрать его. Он засыпал на короткие часы, бережно баюкая рацию в руках, пытаясь услышать хоть какой-то сигнал от Троя, слепо надеясь, что тот ещё каким-то чудом жив и вскоре найдёт способ выйти на связь.       Но он не находил ничего, лишь сбивал ноги в подранных ботинках, донашивал опустевшее тело, влача себя обессиленного под изнурительными лучами безразличного солнца, лишившийся любых желаний и потребностей, кроме одной, заветной.       Найти его.       Вновь обрести покой. Потому что пропажа Троя — раздавила Ника, сломила, искромсала. Руки его сделались вялыми, мозг воспалённым, душа омертвелой, а сознание испуганно сжалось в преддверии необратимого краха.       Николас с трудом заставлял себя есть, неимоверным усилием вынуждал себя спать, потому что легче было проглотить оголённый провод, чем позволить себе хотя бы лишнюю минуту промедления. Кларк без устали выпытывал у каждого редкого встречного, где можно найти шайку Проктора, но те места, к которым он изредка брал след, всегда оказывались опустевшими или ошибочными.       Рация молчала, мучая и сводя с ума гробовой тишиной, хотя периодически он и улавливал отрывистые разговоры Прокторов, но ни одного ориентира среди них так и не удалось найти.       Силы и надежда Ника вытекли чёрной сукровицей через каждую клетку тела — и ничего взамен. Он измазывался этой чернотой отчаянья, которое заполонило его, копался в ошмётках, что остались от души, рыскал в разлагающихся надеждах, что червями и мухами кишели внутри. Он терял силы и рассудок.       Нику казалось, что он ходит по кругу и круг тот — его личный ад, в котором он обречён безрезультатно искать Троя день изо дня, и, каждый раз сваливаясь с ног от усталости, тихо выть в безлунное небо от злости и тоски.       Он так сильно надеялся, что его освободит от боли отсутствие очередного завтра, что произойдёт сбой в череде его застоялого отчаянья, но оказалось, что даже смерть не была способна защитить Ника от этой разрастающейся пустоты.       Именно таким, на грани обезвоживания и помешательства, его нашла Мэдисон.       Когда мать привела его к Алисии и Стрэнду, Нику на какое-то время стало легче дышать, хотя мертвецки печальный мир продолжал смыкать свои тлеющие объятия на его шее.       Ник помнит, как возликовал, едва сдерживая слёзы при виде уцелевших близких, переживших последствия взрыва его помутившегося рассудка. Когда сестра крепко стиснула его в объятиях, а Стрэнд ласково похлопал по плечу, все чувства Николаса пробудились, вопя о том, что для него не всё потеряно и есть смысл существовать дальше, хотя бы ради своей семьи.       Он давно уже задолжал им нормальную жизнь, без страха за собственное сумасшествие и боль от каждого своего провала, за каждый свой опрометчивый проступок, что изводил Мэдисон и расстраивал Алисию. И на этот раз, увидев их живыми и невредимыми, и едва не упав на колени перед сестрой, в беззвучной истерике закрыв лицо руками, с тяжёлым сердцем слушая её сбивчивые нежные слова — Ник дал себе слово, что больше не станет причиной их страданий.       Кларк, как никогда остро ощущал, как совесть жрёт его потроха при взгляде на родных, едва не погибших из-за его безрассудного желания сдаться. И время уже дало ему шанс принять эту сокрушительную вину, ужиться с ней, чтобы с кривой улыбкой убеждать обеспокоенную Алисию, уставшую мать и раздавленного Виктора, что он в порядке. Или, по крайней мере, скоро будет.       Мэдисон сообщила сыну, что ей не удалось найти ни Салазара, ни Уокера и Ли. Виктор был очень плох, его потрепало больше других при взрыве, словно бы в отместку за предательство. Мэдисон с Алисией выхаживали его все эти дни, а Ник пытался помогать им по мере собственных сил.       Но он так и не сказал матери, что Отто жив, что именно он спас Ника, найдя умирающим на берегу и вдохнув в него жизнь одним своим присутствием. Не смог найти в себе сил признаться, что лишился его, пытаясь исправить последствия разрушительного гнева Мэдисон.       Нику было невыносимо смотреть на мать, помня, как Трой, невзирая на свою ужасную черепно-мозговую травму, самоотверженно собирался идти искать Мэдисон после взрыва на дамбе, когда даже сам Ник уже готов был опустить руки, разуверившись.       У Троя всегда было всё то, чего так не хватало Кларку, и что он находил в Трое, черпая из того свои недостающие звенья.       Трой — преданный женщине, которая едва не прикончила его, преданный ею — обладатель нереальной выносливости, непоколебимой решительности, неиссякаемой силы, слепой самоотдачи, готовый рисковать своим здоровьем, ради спасения той, кто его отвергла, возненавидела, приговорила.       Только благодаря Трою, Ник осознал, что никто не считает убийцей пулю. Трой был воспитан оружием, но люди, вкладывающие в него патроны — уже были мертвы. Все, кроме Мэдисон. Она лучше других умела направлять Троя, нацеливать его, а потом обвинять, отрицая собственную причастность. И только Нику удалось переключить предохранитель, остановить Троя, напомнив тому, что он человек, а не средство насилия.       Они обнаружили друг друга почти сломанными, изношенными, но смогли вместе осознать все свои изломы и вмятины, вместе наладили в себе все заедающие механизмы.       Самый ненормальный среди всех людей, которых Николас встречал на своём пути, псих и убийца — оказался самым верным, честным и по-своему благородным из прочих.       Но не нужно было даже надеяться, что после всего случившегося, Мэдисон решит помочь ему в поисках Троя, или, тем более, что она даст Нику уйти искать его дальше самостоятельно.       Кларк больше не злился на мать, ведь смысла в этом не было. Он уже сполна отомстил ей, по-своему: за то, что она сделала с Троем, за то, что она довела его. Поквитался, взорвав дамбу, прежде чем они отплыли. Потому что одна, его самая жестокая и тёмная часть, на короткое, страшное мгновение одержала вверх — не захотела позволить ей выжить; отомстил и теперь, казня равнодушным молчанием и полной отрешённостью, больше не подпускал к себе близко.       Он надёжно прятал от матери рацию, каждую ночь тайком уходя подальше, до самого утра с отчаянной верой вслушивался в шумы и помехи по ту сторону приёмника. Каждый последующий день Николас собирал незамысловатую мозаику из простых слов и жестов, на автомате делал привычные, заученные движения, говорил то, что от него хотела услышать Мэдисон, старательно убеждал свою семью, что не сошёл с ума, и что жизнь не опротивела ему, встав поперёк горла.       Ник все силы прикладывал, заставляя себя играть необходимую роль, чтобы убедить их всех, что он не будет дохнуть и исходить на слёзы в любом из завтра, наступления которого он больше не хочет.       Всё, что в итоге его исковеркало и едва не убило — молчаливо замерло в ожидании и свербит в голове постоянным напоминанием. Сколько раз он должен был умереть любым чудовищным образом, чудом избежав подобной участи, скольких утащил на тот свет, а сам всё так же продолжает жить, хоть мир его существенно искажён? А с исчезновением Троя Отто грани реальности рассеялись как утренний морок. Всё вокруг него состоит из кошмарных переплетений, так и не приведших к концу, но выбивших всю дурь у Ника из головы.       Теперь в Нике поселилась опустошительная боль, наделённая своим мрачным сознанием, как автономное существо, не платящее по счетам. Ник каждое утро открывал глаза, рывком садясь, думая зло и хмуро, как ему на самом деле страшно, что он скоро тронется от подобного существования. Но и с разумом ему жилось только хуже, ибо тот вечно подкидывал ему картинки прошлого, в котором рядом был Трой.       Мэдисон ясно видела его состояние, но после нескольких неудачных попыток поговорить с сыном, она оставила эту затею, больше не тревожа его расспросами, не пытаясь копаться в застоявшейся боли, которая так ярко просачивалась сквозь бледную кожу его постоянно печального лица.       Как только Виктору стало лучше, Мэдисон настояла, чтобы они поскорее покинули эти суровые края, отправившись дальше, продолжив поиски места для новой жизни. Предложив двинуться на Север, она не встретила никаких возражений, хотя у Ника сердце оборвалось при одной только мысли, что он будет вновь вынужден выбирать между Троем и своей роднёй.       Но Троя здесь не было — только он и его царствующая ничтожность, обезглавленная вера в спасение и его душа, вся в одной единственной гематоме.       Нику было погано от мысли, что всё так закончилось. Ведь зачем-то им довелось встретиться, двум потерянных отщепенцам, незнакомым с счастьем, беспомощным перед нормой, повстанцам, восставшим против адекватности, человеческой несправедливости, безразличия и слабости, но так и не сумевшим победить.       Неспособный разыскать Троя, бессильный узнать хоть что-то о его дальнейшей судьбе, Ник выбрал единственный доступный вариант — идти дальше. Держаться своей семьи, больше не доставляя им проблем, не подставляя под удар.       Он всей душой надеялся, что Трой непременно понял бы его и не стал осуждать за это безропотное смирение, за очередное поражение.       Ник до боли сжимал челюсти, до онемения стискивал кулаки, до першения в горле проглатывал рвущиеся наружу стенания, вынуждая себя поставить точку в их с Троем истории, для которой мир живых оказался слишком мал.       И чем дальше они продвигались от границы, тем тяжелее становилось у Ника внутри, где за увесистыми и многочисленными засовами, он похоронил все отмирающие чувства. Ник больше не ощущал потребности ни в чём и ни в ком, хотя и находился неотрывно рядом с близкими, но неописуемая, абсолютная самость — заполонила его душу.       Кларк захлебнулся жаждущим одиночеством, агонизирующее сердце его остыло, рушась на куски и ноя в груди. Временами он становился так углублённо задумчив и тих, как будто его внезапно поражала слепота и глухота. В такие моменты Ник терял всякую связь с миром, отгораживался от стараний Стрэнда разговорить его, не реагировал на усилия Мэдисон и попытки Алисии помочь ему преодолеть это помутнение.       Он видел, что они с каждым днём подстраивают своё общение под его состояние, всё чаще говоря с ним спокойно, аккуратно и размеренно, как с наголову больным или умирающим. Ник был не против этих острожных контактов, лишь бы его не трогали больше нормы, порог которой был чётко установлен и куда теперь никому не было доступа. У него в горле поднималась тошнота от необходимости всё это объяснять, отчего он постоянно хранил молчание.       Несколько последующих недель Николас был словно в коматозе, слепо следуя за Мэдисон, в её вечном поиске безопасного места. Он особо не питал никаких надежд на эту идею найти пристанище, после стольких неудачных попыток пришвартоваться в тихой гавани, но спорить с Мэдисон больше не желал.       Кларк был убеждён, что ему нигде не будет места, как нет его рыбе в поле, но лишать мать, сестру и приятеля этого шанса он не мог. Только не сейчас, когда по его вине рухнуло всё, что могло быть для них спасением.       Ранчо, уничтоженное Троем, вину за которое Ник разделил с ним напополам, не успев принять меры, не остановив его безумие, когда была возможность. Ведь если кого растерянный Трой и послушался бы в тот момент, то только его.       Дамба, разрушенная им в порыве отчаянья от того, что он опять же не смог уберечь ни Троя, ни свою семью, так бездумно и глупо позволив матери довести всё до абсурда, спровоцировать конфликт в момент, когда они должны были выступить единым фронтом против захватчиков. А вместо этого — он снова всё довёл до финальной черты.       Ник считал своим долгом отплатить родным за пережитые кошмары, приложив все усилия для поиска убежища или его создания.       Каждый день он прибывал в неизменном состоянии: тих, мрачен и уныл, пока однажды неожиданная встреча не встряхнула его, на какой-то промежуток времени приведя в чувство.       Недалеко от границы они повстречали Люсиану, точнее, это Мэдисон нашла её и привела к ним.       Ник даже не рассчитывал увидеть Люсиану вновь, после её побега с ранчо. В то время он был слишком поглощён выяснением отношений с Троем, попытками укрепить влияние Кларков на территории лагеря Отто, занят противостоянием с общиной Уокера.       Николас позволил девушке уйти, сбежать от Троя, который был в её глазах сущим дьяволом и который действительно являлся для неё реальной угрозой. Ник не стал искать Люсиану, достаточно хорошо зная, что она, обладающая исключительным видом упрямства, точно не согласится вернуться на ранчо, даже под дулом пистолета. Любые аргументы и уговоры были так же бесполезны, как просить солнце однажды сесть на Востоке. Пока там находился Трой, вход Люсиане был заказан. Рано или поздно, но Трой избавился бы от неугодной жительницы на своей земле.       Периодически Ник задумывался как она и куда держит путь, добралась ли она до Мехикали, как и собиралась, но дальнейшие события вынудили его оставить мысли о Люсиане и посвятить себя проблемам, подстеригающим со всех сторон.       С её возвращением в душе Ника вновь появилась хрупкая отрада, и пришедшие в упадок силы медленно, но верно принялись восстанавливаться. Ник даже и не мечтал, что когда-нибудь они все окажутся вместе, что больше не будут разделяться, ища друг друга в пустошах и мёртвых городах, изнывая от страха за своих любимых. Эта маленькая группка самых дорогих и близких сердцу людей питала и поддерживала в парне стремление к жизни, в которой теперь была одна цель — уберечь их.       Однажды Люсиана уже появилась на его одиноком пути, став опорой и помощником, верным другом и любящей девушкой, и теперь, засыпая в объятиях с ней, Ник до боли хотел почувствовать то, что в своё время смогло помочь ему справиться с тоской.       В то время им двигало неукротимое желание самостоятельности, поиск истины и единомышленников, стремление к покою и порядку в голове, но на этот раз всё было иначе. То, что он так отчаянно искал — никто не смог бы ему дать.       Потери Ника были невосполнимы, и от этого ещё более болезненны. И чувство опустошённости не желало оставлять его, несмотря на любовь и заботу, которыми его окружали Люсиана, Мэдисон и Алисия. Ник всё так же блуждал на дне разорённого сознания, с усилиями выныривая оттуда, но чаще оставаясь в кромешной тьме своего сомнительного содержимого.       Это какая-то странная, необъяснимо парадоксальная, еле живая жизнь, вопреки всем вселенским догмам ещё крутящая Ника в своей мясорубке. Ему было тяжело мириться с необходимостью жить и бороться, но не было никакого нытья, жалоб, очередных глупых выходок, лишь мертвецкий штиль, захлопнувший двери его ментальной клетки.       Их путь был извилистым и сложным, но он привёл их на просторы Техаса, где среди привычной разрухи и гниющей реальности, они открыли для себя место невероятное, восхитительное в своих возможностях, способное стань настоящим спасением. Стадион, с красноречивым названием «Алмаз», был в своём роде действительно схож с редкой драгоценностью, которую было так сложно отыскать среди грязи, но стоило огранить её, и безупречное творение готово предстать перед потрясённым взором каждого, кто увидит это великолепие.       Мэдисон недолго думая предложила им обосноваться за высокими стенами грандиозного строения, и идея её прижилась практически мгновенно, несмотря на все очевидные трудности, связанные с этим замыслом. Им предстояло очень много работы, но этот план казался реальнее, чем половина из того, через что им уже пришлось пройти. Одним из её предложений так же было искать в округе выживших. Забирать их с собой, предлагая безопасность в «Алмазе», в обмен на помощь в строительстве и благоустройстве территории, ради общего блага и создания собственного клочка цивилизации.       И вот, по истечению времени, они достигли таких высот, что данное место засияло под бескрайним техасским небом, как и свой соименник. Они наконец-то обрели дом, безопасность и покой, оградившись от остального мира, но приветливо распахивая двери перед каждым нуждающимся путником, который готов был вкладывать силы в улучшение всего, что возродилось на этой земле.       Дела их обстояли настолько хорошо, что покой этот временами казался Кларку напрягающим, невозможным, иррациональным на фоне происходящего на свете кошмара.       Ник знал, что он один из тех глупых и слабых людей, кто всегда в настроении рушить прекрасное; в мрачной, очерствелой душе своей он это видел кристально чисто. По его вине столько всего сгинуло, что и вспоминать было страшно, но ради шанса для своей семьи на лучшее, он старался из последних сил исправить себя.       С тех пор, как к концу первого месяца они укрепили ворота и забор по всему периметру, Николас решительно отказывался выходить за пределы стадиона.       Он не участвовал в вылазках, не выезжал на поиски продовольствия и различных ресурсов, не хотел даже зачищать близлежащую местность от мертвецов. Последним он всё же занимался, вопреки своему острому нежеланию, потому что умел убивать ходячих лучше других, и потому что не смел всецело перекладывать тяготы на плечи родных, привычно зарываясь головой в песок.       Когда на стадион начали прибывать первые найденные Мэдисон выжившие, готовые перенять часть его обязанностей, Ник быстро спасовал, малодушно ухватившись за возможность больше никогда не выходить наружу.       В последнюю встречу с Троем он не соврал ему, когда признался, что мир стал для него непосильной ношей, что он устал от творящегося беспредела и не готов снова пребывать среди кромешного хаоса. В тот день Николас был убеждён, что Трой будет рядом с ним, оттого и уверенность в завтрашнем дне крепла, но как только донор его душевных сил исчез — испарился и смысл борьбы.       Ник забрал остатки себя из смертельных зон и скрылся за порогом, плотно закрыв двери своей маленькой, отвоёванной, но потасканной вселенной.       Ник, не привыкший жить как нормальные люди, всегда от чего-то бегущий, вечно в поиске себя и дряни, которая его погубит, теперь был кротким и безропотным. Словно чья-то немилосердная рука стёрла его с лица этого мира, и сам мир стёр с него лицо.       Он не ширялся, не глотал обезболивающие, не прибегал к химии, вгоняя в вены иглы, не пил, даже бросил курить, всего лишь не спал по двое суток, и этого хватало, чтобы заглушать боль и разрастающуюся печаль. Ник чувствовал себя настолько ущербным, не целостным и разбитым, что только пальцем ткни — уже рёбра сломаны.       Для всех людей, кто был рядом с ним началась новая эра, история их новых судеб, это был рай для тех, кто уцелел, и в этом раю — Ник горел. В нём крепло и росло что-то неживое. Он так рано сломался, что ему даже стыдно было перед другими. Но Ник устал и для новой жизни, и для всего, что она несла за собой.       Он забывал собственное имя, потому каждый день в голове крутилось другое, имя потерянного и, наверное, уже мёртвого парня.       Николас чувствовал себя беспросветно приклеенным, привязанным к мыслям о Трое. Его чувства напомнили спазм, а мысли текли вязким ядом, убивая мгновенно и наповал. У него было целое солнце перед глазами в обличии Троя, а теперь даже обычный свет вырубили, погрузив в кромешную тьму, и ни границ у неё, ни конца.       Он сам просил оставить его одного, и начал ежедневно проходить выучку у одиночества, вспоминая свой бесценный дерьмовый опыт: Ник полжизни таскался наедине со своей паршивой натурой — ему было не привыкать.       Вот и сейчас, его близкие уехали на вылазку, а Ник углубился в чтение, потому что знал — он полезнее здесь, копаясь в книжках, чем там, снаружи, рискуя вновь подставить всех, совершив очередную глупость во имя своих взбалмошных идей. Или просто оттого, что в этом и была вся его суть — он портил всё, к чему имел отношение.       Занимаясь садоводством, он часто придавался воспоминаниям о временах жизни на ранчо, где среди всего творившегося бреда, бывали дни просветления и искомого спокойствия. Дни, в которые Трой не хватался за оружие, множа вокруг себя трупы, а мирно сидел целыми днями в огороде, укрепляя ограждения, вскапывая землю, выпалывая сорняки. Это был один из его способов уединяться от людей, которым не дано было его понять. В то время они не особо общались и открыто враждовали, но Ник постоянно держал Троя на виду, опасаясь и теряя в его присутствии всякое спокойствие, постоянно наблюдая за ним как за опасной змеёй, готовой ужалить просто так, от скуки или от плохого настроения, не утруждая себя причинами.       Ему настолько не хватало Троя, что он согласен был вновь вернуться в те времена, и пережить все последующие кошмары, лишь бы вот так, издалека смотреть, как тот работает — живой, невредимый, ещё не слетевший с катушек окончательно. Не пропавший без вести.       Занимаясь теперь тем же, чем в своё время Трой, Нику казалось, что он хоть на каплю, но воскрешает образ потерянного друга, приближается к нему: через те же действия, движения, через ту же работу.       Ник — городской мальчишка, не работавший ни дня, не разбирающийся в охоте, рыбалке, земледелии, мало что умеющий, кроме поиска сомнительного удовольствия, обрёл странным образом полюбившееся занятие, благодаря Трою Отто. Земля под пальцами его успокаивала, усмиряла опротивевший бьющийся пульс, показывала ему, что он способен не только разрушать всё вокруг, но и создавать что-то новое, высаживая на ней, затем с радостью видя, как всходят на свет его старания. И это напоминало ему, что растения, хоть и безмолвны и недвижимы — всё-таки живы. Таким же стал Ник, с тех пор, как ссохлись и сломались ветви-руки, опустело в голове, в которой словно все листья разом опали.       Он больше не помнил себя человеком, забывал как это — быть им, потерявшись среди поросшей мхом боли, отождествляя себя с растением, которое вянет без воды, хотя и тонет в ней в каждом сне. Он засыхал, жался к земле с надеждой забвения, думая, когда же настанет его черёд лечь под толщу её.       Кларк постоянно задавался вопросом сколько же всего таилось в голове Троя, сколько всего ему приходилось переживать, где среди собственных же людей, на своей родной земле — он был одинок и никому не нужен. Оттого ли Трой, либо посвящал своё время растениям, которые его не боялись, либо мертвецам за оградой, которые его не осуждали. Тугая пустота сжирала его пираний характер, поэтому озлобленный Трой и пытался держать дистанцию с окружающим миром, то на износ работая, то на сутки уходя в разведку, добровольно заточая себя в одиночестве.       Трой никогда не лгал: он всеми правдами и неправдами защищал своих людей — от себя. Разумеется, до тех пор, пока им была нужна его защита. Но никто никогда не пытался защитить его самого. Не это ли говорило громче и убедительнее всего о его силе, о той самой, которую черпал от Троя Николас, желая так же научиться защищать любимых от себя и своей разрушительной диструктивной сущности, учась вместе с ним, как выстоять без ног, когда земля сбрасывает со своей поверхности, словно надоедливого жука. И у Троя это получалось лучше, но даже это не уберегло его.       Только сейчас, потеряв Троя, Нику начало казаться, что он понимает его как никогда прежде, разделяет всю глубину его обид и растерянности. Николас смертельно устал, хотя ничего особенного, в целом, не случается с ним уже давно. Вокруг просто тихо и пусто, и не колышется в душе ни черта, кроме чувства утраты — убогое, неполноценное, по тем временам, когда Ник ещё всё чувствовал как в первый и последний раз, верил и в чудо, и в ужасы, знал, что чего-нибудь да жизнь ему преподнесёт.       Скорбел по временам, в которые, посреди этого странного мира, он нашёл его.       Ради него сгоряча себя до костей раздел, пропал в этом сумасшедшем чувстве, сгорел в голубизне его глаз, утонул в оттаявшей душе Троя, на деле оказавшейся такой неожиданно ласковой.       Ник давно уже в себе погряз, а Троем — оброс, и теперь, с него словно заживо сняли кожу, которой не суждено вновь появиться.       Терзаемый своей обычной ностальгией, Николас отложил книжки и устало побрёл обратно к своему неудавшемуся фермерскому творению, когда заметил сидящую неподалёку Чарли. Девочка, погружённая в собственные безрадостные мысли, серьёзно и беспокойно переключала рацию, вслушиваясь в шипение из динамика.       — Эй, ты что делаешь? — подойдя к ней, поинтересовался Ник, выразительно взглянув на рацию.       — Ничего, — быстро стушевавшись, ответила Чарли, отрываясь от своего занятия.       — Всё хорошо, — заметив её растерянность и напряжение, поспешил заверить Кларк. — Рано ещё волноваться.       — Но это ведь не обычная вылазка, — поднимая на него глаза, резонно отметила Чарли.       Только в присутствии ребёнка ему удалось взять под контроль разрастающуюся боль от навязчивых воспоминаний своей отвратительной жизни. Он не хотел волновать её своим хмурым видом ещё больше, понимая, как Чарли переживает, ожидая хотя бы каких-нибудь вестей от поисковой группы. Кларк понимал Чарли: тот факт, что не было реальной причины для беспокойства, лишь усиливал чувство тревоги. У них всегда всё шло наперекосяк, и обоснованные сомнения были результатом работы здравого смысла.       Группы не было много часов, никто из них уже давно не выходил на связь, но Ник каким-то шестым чувством полагал, что всё в порядке. Им пришлось выехать далеко за пределы действия рации, так что на связь особой надежды изначально не было.       Им предстояло обыскать довольно большую территорию, поэтому вероятно у них просто не было времени: до поздних сумерек они должны были вернуться в «Алмаз», как и положено. В тёмное время суток запрещено было выезжать за пределы общины без крайней на то необходимости, и Мэдисон сама когда-то установила это правило, которого строго придерживались абсолютно все, включая и её.       Но пока что солнце стояло высоко в зените — Ник был спокоен за них. Его мать прекрасно знала, что делать и когда сворачивать поиски, независимо от их исхода.       — Слушай, мы не говорили тебе, чтобы не давать напрасную надежду, но если твоя семья осталась там, то мы найдём их, — присев перед Чарли, мягко сказал Ник.       — А почему ты не с ними?       Ник слегка удивился, не заметив на лице Чарли ни единого отголоска эмоций на его обнадёживающее заявление о собственных родных, но посчитал её любопытство хорошим знаком. Ему очень хотелось верить, что страх и тревожность Чарли немного отступили, оставляя её в покое. По крайне мере, пока не станет ясно, что на самом деле там произошло и есть ли у неё шанс вновь обрести семью.       Ник внимательно смотрит на девочку, думая, что хотя бы ей должно повезти в этом мерзком мире, потому что жить кровоточащими язвами потери — тяжкое бремя.       — Мне больше нравится здесь, — честно признался Ник, забрав с собой рацию и прихватив лопату. — Поможешь мне с этой жёваной репой?

***

      Ник напряжённо разглядывал огонь, уничтожавший уже третью тележку пропавшего урожая, с которым он провозился весь остаток дня, только глубоким вечером избавившись наконец-то от всех заражённых растений.       Его семья до сих пор не вернулась, хотя на землю опустилась кромешная темнота. Ник нервничал до судорог в животе, но старался не показывать этого перед Чарли. Пока её не было поблизости, он позволял себе неловко переминаться с ноги на ногу, нервно покусывать губу, теребить застёжку на куртке, изводить себя до леденящей дрожи в коленях.       «Где их носит?» — протяжно завывал в мозгу внутренний голос, обычно тихий и безропотный, но этим вечером вновь вернувшийся и в полную силу изводивший Кларка. — «Что-то не так. С ними что-то произошло. Твою ж мать…»       Нечто неуловимое вдруг отвлекает его внимание от костра и неспокойных мыслей: странные звуки доносятся из-за забора, становясь всё чётче, и он медленно, растерянно приближается к ограде. Ник почти уверен, что ему не послышалось, и от этого только ещё больше впадает в какое-то дикое оцепенение.       За массивными металлическими листами забора виднеется небольшая прорезь, закрываемая прочной стальной сеткой, через которую к нему тянут пальцы мертвецы, клацая гнилыми зубами, дыша смрадом тления и разложения, но их хриплые стенания и рокот из гнилостных глоток отчётливо прерывается далёким звуком, столь безумным и нереальным, что Нику требуется несколько долгих секунд для осознания, что это.       Где-то издалека доносится музыка. Реальная, усиливающаяся, непонятно откуда взявшаяся.       Ник быстрым шагом взбегает вверх, на смотровой мостик караульных над главными воротами, пытаясь убедить остальных, что нужно поехать на разведку и выяснить что происходит. Во мраке ночи ничего не видно, не разобрать что творится за периметром, кроме копошащихся внизу у самого порога покойников — их неизменных спутников, но за ними — черта неизвестности.       Музыка смолкла так же резко и неожиданно, как и началась, но её успели услышать все, однако почему-то никто не желал ничего решать с этой чертовщиной.       Ник горячо убеждает присутствующих, что необходимо незамедлительно действовать, ведь он почти уверен, что эта музыка может быть сигналом бедствия, подаваемым его семьёй, застрявшей где-то там, в темноте мёртвого мира, наедине с неизбежной участью.       Старожилы, супруги Дуглас и Вивиан, одними из первых появившиеся в «Алмазе», так же спасённые Мэдисон, даже и слушать не желают о том, чтобы немедленно отправиться на её поиски. И в её отсутствие их голос — решающий. Никто не придёт на помощь, по обыкновению скрываясь за надёжными стенами. Все доводы и уверения Николаса разбиваются о вполне привычные, трусливые отговорки остальных подождать ещё какое-то время.       Но Ник не готов рисковать жизнями родных, и тем более давать им время — оно всегда было самым злейшим и беспощадным врагом. Время не спасает — оно калечит и убивает. Дать им время, значит убить их собственноручно. Ник не может лишиться последнего, что есть у него в жизни, последнего, что осталось от его жизни.       И как только Ник остаётся на смотровой наедине с Чарли, так же как и он напряжённо застывшей рядом и глядящей в густую мглу снаружи, — решение приходит к нему моментально.       Он колеблется всего мгновение, не вполне уверенный, что следует втягивать в эту безумную затею ребёнка, но взгляд девочки полон решимости и уверенности, которые другим и не снились.       Ник делает глубокий рваный вдох и говорит ей:       — Ты должна открыть мне ворота.

***

      Николас знает разницу между храбростью и истерикой, и сейчас, выехав за ворота, он не вполне уверен, что именно движет им.       Прежде, чем снова нажать на педаль газа, он замирает, на пару секунд закрывает глаза, чтобы собраться с духом. С трудом выравнивает дыхание, заставляя себя успокоиться, чтобы шум в голове стал хоть немного глуше, но не один метод убеждения не работает.       Его пальцы окаменели от напряжения, сжимая руль до боли. Ник осторожно поехал дальше по автопарку, и решимость его быстро истлевает среди окутавшей темноты и злобных покойников. Он по-прежнему отчаянно желал найти своих близких, но успел разувериться в собственных силах сразу же, как Чарли открыла перед ним ворота.       Ник слишком давно не выбирался наружу, так долго прятался и скрывался от всего, что ждёт здесь, что оказавшись теперь один на один с пугающей действительностью — теряет самообладание в считанные секунды.       Ник уговаривает себя придать газу, ускориться, стараясь не обращать внимания на мертвецов, злостно и остервенело кидающихся на машину. Стёкла содрогаются под ударами разлагающихся рук, и он вздрагивает, невольно заглядывает в тусклые белёсые глаза по ту сторону стекла. Ему кажется эти монстры чуют его панику, что восходит из недр сжавшейся от страха души. Они просто смотрят на него, рыча и конвульсивно двигаясь, не в силах дотянуться, но у Ника перехватывает дыхание.       Всё тело разом свело, казалось, что что-то внутри него крепко душит и выжимает из лёгких воздух, а страшный мир за пределами машины всё наступает, сжимает тиски.       Ник быстро отворачивается, снова переводит взгляд на дорогу и видит впереди ещё с десяток трупов, уже обративших внимание на приближающийся автомобиль.       Какое-то нелепое чувство завладевает им, одно из тех слабо контролируемых и сильных ощущений, какие посещают пилота во время его первого полёта на высоте десяти тысяч футов. Но все его полёты остались в прошлом, теперь так опасно взлетать.       Кларк понимает, что сейчас его семья зависит от того, сможет ли он обуздать свой страх, но долгие месяцы, проведённые за безопасными стенами, по ту сторону кошмара, оставили отпечаток неуверенности.       Резкая паническая атака бьётся о стенки черепа, и страшные видения прошлого встают перед ним — неожиданно и оглушающе, как удар по голове. Эти отголоски напоминают атмосферные помехи, какие бывают в радиоприёмнике. Будто что-то закоротило в мозгу, и искры эти всё разгораются, обжигают, грозясь перерасти в настоящий пожар.       В последний раз, когда Ник позволил этому мерзкому миру поглотить себя, забрать уставшее сознание в плен больной решимости — он едва не угробил себя и других на той проклятой дамбе. Некое подобие зловещего предупреждения видится ему в этих воспоминаниях, так некстати заковырявшихся в голове.       С главных ворот путь ему слабо освещают прожектора, но их тусклого света недостаточно, чтобы разглядеть, что маячит впереди за наступающими мёртвыми.       Ник внимательно и испуганно всматривается в чёрную пустоту, и там за нею ему мерещится зверская буря, а он словно тонкими нитками наскоро сшит и вот-вот развалится на части. И чем дальше он отъезжает от дома, тем страшнее и всеобъемлющей становится угроза.       В горле першит, во рту засуха похуже, чем в любой пустыне, в мозгу непонятная атрофия, а вокруг так много пространства, что Ник теряет себя в нём. Он полностью выпал из времени и ощутил себя в близости от опасной, жестокой, колоссальной силы. Он точно знает это чувство и последний раз испытывал его, когда сжимал в руках детонатор. Память слишком быстро и бескомпромиссно опрокидывает его в себя, затаскивая в прошлое, как в вязкое болото.       Ника резко швыряет, как будто что-то вырывает его из жизни, а вокруг почему-то снова смыкаются грязные воды, и он задыхается, утопая в них. Нику никак не удаётся сделать вдох, он лишь ощущает, как вода с бешеной скоростью несёт его дальше, навстречу неминуемой смерти, а он безвольно пытается вынырнуть на поверхность. Ему надо успеть обогнать смерть, вырваться вперёд из ловушки, потому что желание жить в нём всё ещё не истлело окончательно.       Ник движется навстречу — не огню, а углям собственной жизни. И вроде бы он победил, и воды отпускают его измученное тело, выталкивая нерадивого самоубийцу обратно, но что-то другое бьёт его со всей силы.       Ник не успевает прийти в себя от нахлынувших видений, как рывком ударяется головой о руль.       Кларк не понимает сколько прошло — то ли невыносимо долгая минута, то ли несколько протяжных секунд, прежде чем он возвращается в реальность. Он со стоном прикасается к рассечённому лбу, тупо разглядывает кровавые пятна на своих пальцах, запоздало осознав, что впечатался в столб.       Он слышит как рядом раздаются выстрелы и пара мертвецов, облепивших дверь с его стороны, падают замертво.       Рация, валяющаяся на пассажирском сиденье, вдруг оживает, из неё доносится испуганный голос караульного:       — Ник! Уходи оттуда! — надрывается парень по имени Коул, по ту сторону передатчика.       Николас до конца не в силах осознать, что за дикая галлюцинация обрушилась на больное отощавшее сознание, врезалась иглами под кожу, вынудив потерять управление — над автомобилем и над самим собой. Словно чья-то злая воля истошно ударяет по стержню, сужая полюса и сбивая с намеченного пути отступления.       Кларк слабо мотает головой, пытаясь прийти в себя и скинуть прочь шок, плотным удушающим туманом поселившийся внутри неё.       Он выбирается из машины, переступая через трупы, и в ужасе оглядывается. Покойники ещё далеко, на другой стороне парковки, но они уже приметили свою бестолковую жертву, медленно, но верно волоча полудохлые тела по направлению к нему, в ступоре застывшему у покорёженной машины.       Но реальность в его измученной голове хуже всего, что творится взаправду вокруг, потому что он чуть не захлебнулся внутри собственного рассудка, вновь пережив самые страшные и губительные воспоминания.       То, что живёт в нём, гулко стучит между рёбер — просачивается через каждую клетку тела. Ничто на свете не утихомирит это зловещее напоминание о былом — оно хочет его добить, отравляет изнутри, и Ник уходит из себя больного, словно выбирается из развалин, слабо ступая в пустоту, не зная, куда держать путь.       Спасительные стены стадиона маячат перед глазами, расплываясь, но Ник вдруг отчётливо понимает, что ему не в ту сторону. Этому месту его не спасти.       Николас так давно скрывался от мёртвого мира, что и забыть успел, как близок к нему на самом деле.       Он как будто возвращается в настоящее, в какие-то до одури знакомые места разлагающейся действительности, ранее известные и понятные, но то место, откуда он вернулся — называется нигде, и всё-таки он там побывал. Под всеми слоями и взрощенными обличьями, Ник и сам стал никем. Прижился, свыкся, и теперь, оказавшись наедине с прошлым, не знал, как обороняться.       Ник измученно глядит на бредущих трупов, вспоминая на мгновение, как он был готов без страха и колебаний размозжить их в пятно, когда-то в прошлой жизни, до наступления его личной катастрофы. До того, как он опустошил себя.       Теперь в братской могиле его разума пищат прирученные демоны, и он для них — еда, хотя раньше был — неуязвимым властелином.       Ник чувствует, как боль в разбитом лбу резко стихает, всё мутнеет, как под наркозом или от полпачки транквилизатора. Просторный мир, больше не имеющий преград и границ, вдруг сузился, облепил его со всех сторон, наступил и как нечисть, загнал в начерченный кровью круг.       Ник делает очередной короткий шаткий шаг — и воздух на ощупь, что грязь. Он замирает на месте, ошалело оглядываясь, вдруг резко утратив любую способность к движению.       Блуждающий взгляд натыкается на какой-то странный силуэт неподалёку, внезапно возникший из темноты, у самой черты, там, где тусклый свет прожекторов рассеивался, уступая место кромешной темноте. И из той темноты какая-то высокая фигура делает шаг навстречу, двигаясь ровной, твёрдой походкой, не принадлежащей ходячим мертвецам, выдающей в своём обладателе силу подлинной жизни.       Ник прищуривается, стараясь разглядеть человека. Что-то подозрительно знакомое цепляет взгляд с первой же секунды его появления, что-то слишком невозможное опрокидывает на Ника жёсткий ступор, как ледяную воду.       Стоит только рассмотреть, как в груди немилосердно жжётся, дыхание обрывается на мгновение, а из головы, будто бы из колодца, поднимается эхо прошлого, казавшегося таким невозвратно утерянным. Такое испытывают моряки, после долгого утомительного плавания, увидев наконец-то маяк на далёком, но таком желанном, родном сердцу берегу.       Ник в изумлении смотрит на парня, неподвижно стоящего всего в нескольких футах, настолько реального, что он даже готов поверить на секунду. Безумно желает поверить. Но Кларк прекрасно осведомлён, что он сталкивается с этой галлюцинацией каждый раз, оказываясь на волосок от смерти, но стоит выжить — и мир безвозвратно отнимает его.       Ник несколько раз моргает, пытаясь понять не умирает ли он, отчего это сладкое видение опять терзает его, дразня своей недосягаемостью и разрывая сердце. Вдруг он расшиб себе голову до такой степени, что милосердная смерть уже тянет к нему руки, показывая облик любимого человека, как проводника и вечного спутника его кошмара?       Абсурдное видение потрясённого ума, глядит на него в упор, молчит, застыв, лишь склонив голову и слегка улыбаясь, а Ник чувствует себя так, словно только что родился на свет. Подобно пробуждению от вечности, от бесконечности, от состояния мертвецкого покоя и непроходимого застоя.       Его иллюзия выглядит совсем иначе, чем запомнилось Нику. Сейчас он весь будто соткан из грубых частиц, на вид став жёстче, прочнее, как человек, которому пришлось пережить кровопролитную войну и вернуться уже совсем иным, едва ли узнаваемым на фоне себя прошлого. Но это точно он. С привычной ухмылкой, с выразительным взглядом, с нескрываемой силой и опасностью, облачённый во всю свою невозможность.       «Трой».       Кларк пытается двинуться навстречу, но ноги одеревенели, хочет позвать его, но язык — вязкое желе, стекает внутрь, не даёт говорить и дышать. И в какой-то момент он выпадает из жизни, поглощённый призраком, стоящим перед ним, не заметив шум приближающегося автомобиля.       Глаза напротив резко отпускают из своих оков и смотрят куда-то сквозь него. В них на мгновение проскальзывает странный проблеск страха, предупреждение о грозящей опасности, призыв к действию, который оглушает Ника, и он, непонимающе нахмурившись, вдруг осознаёт, что на него что-то надвигается.       Глухой удар за спиной вырывает Ника из оцепенения. Он рывком поворачивается, увидев, как машина матери стремительно переезжает мертвеца, незаметно и почти вплотную приблизившегося к нему со спины.       — Ник! Что ты делаешь? — в испуге кричит Люсиана из машины.       — Да так… Прогуляться решил, — тяжело дыша, язвит Николас, удивлённо оглядывая родных.       Они выглядят изрядно потрёпанными, словно и вправду попали в какую-то передрягу, взбудораженные и поражённые его нахождением за стенами стадиона, глядя на парня во все глаза, как на сумасшедшего.       — Что с вами случилось? — только и выдавливает он из себя.       — Залезай! — зовёт Люсиана, махнув ему рукой.       Оторопевший Ник быстро оглядывается, но разум его утихомирился, выведенный из шока, не подкидывая больше никаких неожиданностей. Поражающего сердце видения уже нет. Трой исчез без следа, так же быстро, как и возник.       Садясь в машину, Ник убеждает себя, что его там никогда и не было.

***

      Мэдисон рассказала Нику, что им не удалось найти никого выжившего в том лагере, откуда, по их мнению, пришла Чарли. Кроме одной женщины, по имени Наоми, которая оказалась медсестрой и которую они привезли с собой в «Алмаз».       То место давно уже было мертво, и со слов Мэдисон, они нашли там только огромные промышленные цистерны, в которых были заточены десятки мертвецов. И каждая из таких ловушек была помечена большим куском белой ткани, с цифрами, по всей вероятности указывающими на количество запертых внутри покойников. Но кроме этого им ничего не было известно о людях, которые согнали их туда.       Ник задумчиво слушал короткий рассказ матери, прямо сказав ей, что здесь явно что-то не в порядке, и вскоре этот нарыв вскроется. Но Мэдисон пожимала плечами, успокаивая сына привычными рассказами о том, что они справятся с чем угодно, пока держатся вместе и действуют сообща. Ник сразу же понял её намёк на свой неразумный поступок выехать в одиночку за периметр, подвергнув себя смертельной опасности. Ему нечего было ответить ей, поэтому он промолчал, не зная, как объяснить случившееся даже самому себе.       Кларк устало уселся на первое попавшееся место на громадной трибуне, позволив Наоми помочь ему, пока Мэдисон отошла поговорить с остальными.       Наоми умело и быстро обработала рану у Ника на лбу, молчаливо и внимательно занимаясь своим делом. Кларк пытался разговорить её, надеясь узнать что-то ещё об их новоприбывшей, помимо её профессии, но всё было бесполезно: незнакомка оказалась не особо общительной.       Когда на его глубоко рассечённом лбу уже красовался пластырь, к ним снова подошла Мэдисон. Ник оставил женщин пообщаться наедине и направился к Чарли, желая поддержать ребёнка. Ему было горько от того, что её родителей так и не сумели найти, но Чарли, кажется, не особо удивилась этому. В любом случае, Ник хотел выразить ей своё участие, показать, что она не одна.       Кларк всё глубже проваливался в собственные мысли, вспоминая, как меньше получаса назад едва не угробил себя, подставившись как последний дурак. Его мать была права: он действовал нерационально, и Ник мысленно поблагодарил её за то, что она не стала задавать ему никаких вопросов.       Но и это было не самым удушающим в его беспредельной растерянности после случившегося. Он не мог выкинуть из головы образ Троя, явившегося ему.       Николас ни разу не видел Троя даже во сне, хотя и думал о нём ежедневно. Со временем он начал бояться, что вскоре естественное отмирание моментов и деталей памяти возьмёт своё, сотрёт набело, и он забудет Отто. Голос Троя всё ещё звучал в голове, чётко и звучно, тело Ника ещё помнило прикосновения рук, а стоило закрыть глаза, и он мог восстановить даже тепло его тела под своими ладонями; тяжёлый вкус кожи, твёрдость мышц, не знающих покоя в извечном сражении с миром и самим собой.       Но это были крупицы, порой расплывчатые, иногда отрывистые, а то, что подкинул ему рассудок сегодня — не могло тягаться с обычной памятью и любым её проявлением.       Поверить в то, что это на самом деле был Трой, каким-то невообразимым образом нашедший их в Техасе — было невозможно. Но поверить, что это была обычная галлюцинация, Ник почему-то тоже никак не мог. Он знал, что человек, которого увидел перед собой — был Троем, но в то же время и не являлся тем самым парнем годовалой давности.       Ник сам никогда не видоизменял Троя внутри своих воспоминаний, запомнив и бережно храня в неприкосновенности таким, каким он видел его на протяжении их совместного выживания в то время. Словно сделав вечное фото или слепок, боясь, что стоит лишь оступиться однажды на просторах своих мыслей о нём — и Трой исчезнет даже там.       Человек, который предстал перед ним сегодня ночью, был совершенно другим. Таким он никогда его не видел, таким не смел даже представлять. Это и заставляло Ника нервно заламывать пальцы, расхаживая по смотровой площадке и вглядываясь в темноту автопарка.       Он долгое время пробыл наедине со своими хаотичными мыслями и домыслами, поглядывая, как Стрэнд и Коул катят разбитую им машину обратно в лагерь.       Неожиданно со сторожевой вышки раздаётся сигнал об опасности. Ник в замешательстве видит, как прямо перед ними из темноты вырастают многочисленные машины: во главе колонны движутся огромные грузовые автомобили и трейлеры, за ними к стенам стадиона подъезжают легковые. Это странное полчище занимает собой большую часть автопарка, останавливаясь и явно не собираясь двигаться дальше.       Как только их ребята забегают обратно на территорию, ворота быстро закрывают. Вооружившись, вся община напряжённо ожидает дальнейших действий от незнакомцев.       Один из этих людей извлекает велосипед из своего автомобиля и едет вокруг парковки, разрывая магнитолу той самой музыкой, которую Нику довелось уже услышать этим вечером, и заманивает бродящих поблизости мертвецов в кузов грузовика — легко и играючи, совершенно отлажено и без всяких проволочек, будто бы это было его рутинным занятием.       Ник, нахмурившись, наблюдает, как этот малоприятный мужчина закрывает покойников и вывешивает на кузове белую ткань, тщательно выводя баллончиком цифры. Громкое звучание какой-то классической мелодии бьёт по отощавшим нервам, а в сочетании с происходящим безумным действием и вовсе обескураживает.       Кларк косится на мать, думая, что кем бы их незваные гости ни были, чего бы ни хотели от них — это начало больших неприятностей, ибо эти люди очевидно имели отношение к уничтожению того поселения, где побывала сегодня их группа, найдя красноречивые отметки, вроде этой. И вот, они расселись у них на пороге, ничего не предпринимая, молча и безропотно ожидая первого шага от обеспокоенных жителей «Алмаза».       Как только их маленькое напыщенное представление подходит к концу, ворота открываются, выпуская Мэдисон к ним на переговоры.       Ник остаётся внутри с остальными, внимательно провожая взглядом мать, которая уверенно подходит к холёному парню, ненамного старше самого Ника, видимо, их главарю. Тот расслабленно сидит на раскладном стуле, встречая её добродушной, но фальшивой улыбкой.       С этого расстояния он не слышит о чём они говорят, но этот человек всё равно кажется ему крайне мерзким, заносчивым и по сути своей одиозным типом. Что-то, помимо грубого внедрения на их территорию, отталкивает в нём Кларка, словно бы он видит красивую рептилию, точно зная, что за блестящей и вычурной чешуёй кроется смертельно опасный яд.       И через долгую минуту их разговора с Мэдисон эта отрава действительно выплёскивается сквозь довольную улыбку, когда незнакомец ласково и громко зовёт:       — Иди сюда, детка.       Ник непонимающе уставился на Чарли, быстро идущую на зов парня, под всеобщие изумлённые взгляды жителей лагеря.       Ник невольно делает шаг за ней, не веря своим глазам. Столь отвратительный поворот, очередная подлянка циничной судьбы, как настоящий удар ножом в спину — неожидан и страшен. Чарли впервые за долгое время выглядит по-настоящему счастливой и радостной, практически безмятежной, подбегая к своему приятелю, как будто только этого и ждала.       Ребёнок, для которого Ник старался быть настоящим другом и поддержкой, о которой заботился и волновался всей своей израненной душой, оказался всего лишь наводчиком, шпионящим за ними изнутри. Всё, что она говорила им о своей семье и случившимся с ней было лишь уловкой, изощрённым враньём.       У Ника сердце сжимается от горькой правды и понимания, что их добротой так нагло воспользовались. Доброта и старом мире была риском, а в этом — смертельным приговором.       Но хуже ему становится, когда понимает, что предчувствие скорого краха их безрадостной жизни — не обмануло его. Долгие месяцы Ник терзался беспочвенными размышлениями о том, что у них всё идёт чересчур гладко, что вскоре жизнь в очередной раз подкинет им нечто непереносимое, чтобы напомнить о своём скверном нраве. Потому что у них всегда было так: куда бы они не пошли, где бы не осели и чего бы не добились — они теряли всё в одночасье. Просто оттого, что беды неотрывно следуют за ними, наступая на пятки.       Ник просил у собственной жизни передышку, но получил под дых, как и всегда.       Полный печали и тоски, Николас смотрит, как Чарли заходит в один из трейлеров, а Мэдисон быстро возвращается к ним, после недолгой беседы с этим самодовольным, до отвращения спокойным юнцом.       Она ледяным тоном сообщает собравшимся, что отныне вероломные стервятники за их стенами будут сидеть в ожидании, когда «Алмаз» падёт от нехватки продовольствия, к которому их привёл неурожай и отсутствие ресурсов поблизости. Как выяснилось, Чарли довольно точно проинформировала своих приятелей о проблемах общины.       Ник молча слушает Мэдисон, желая малодушно закрыть лицо руками, забиться в самый дальний угол, лишь бы пробудиться от кошмара, но глядя в озадаченные лица жителей, в десятки испуганных глаз, он делает над собой усилие, собираясь с разобщёнными мыслями, напоминая себе, что это всё взаправду.       На этот раз Ник уверен — сбежать от проблем не получится. Он так безумно хотел покоя, искал его, кропотливо воссоздавал вокруг себя; унимал бурю, а в итоге попал в самый настоящий смерч.       Ник отстранёно слушает разразившиеся споры о том, что же им теперь делать, молчаливо глядит на попытки Мэдисон успокоить людей, но острая паника медленно просачивается концентратом, идёт горлом, встаёт в нём кислым комом. Ник низко опускает гудящую голову и делает тяжёлый вздох.       Он всегда полагал, что его конечный пункт — нарколожка или психушка, но оказалось — непрекращающаяся война.

***

      Долгие дни удушающий гнёт висит над их домом, вызываемый упрямым и навязчивым присутствием группы за стенами стадиона. Стервятники продолжают будоражить лагерь своим присутствием, и Нику всё чаще кажется, что эта неспешная осада никогда не кончится.       С праздной самоуверенностью, с непоколебимой решимостью выжить их прочь с этого места, главарь ублюдков Мелвин и его брат Эннис, медленно приближаются к своей заветной цели, не предпринимая никаких действий. Их козырь — время, ожидание — смертельное оружие.       Сколько бы попыток Мэдисон не совершала, чтобы убедить Мелвина оставить их в покое, сначала откровенно угрожая обороняться до последнего, а спустя несколько дней даже предлагая сотрудничество — всё было безрезультатно. Их неторопливая, размеренная оккупация продолжалась, затягивая дурацкий спектакль на неделю и явно не стремясь к какому-либо завершению, кроме одного.       Условия Мелвина были ясны и просты — их поселение добровольно капитулирует, отдаст группе Стервятников все свои скудные припасы и оружие, если же нет, то они заберут оставшееся самостоятельно, после полного и очевидного поражения. Мелвин прямо заявил Мэдисон, что они уже давно обчистили всё в радиусе многих миль вокруг и искать ресурсы больше негде. В подтверждении его угроз не пришлось долго сомневаться. Каждая вылазка поисковых групп действительно заканчивалась ничем.       В «Алмазе» очень быстро истощались оставшиеся продукты, урожай был уничтожен жуками-вредителями, и к концу первой недели блокады поселение было вынуждено перейти на крайне урезанный рацион. Скудных запасов остро не хватало, и этот голодный террор вызывал настоящую панику у жителей лагеря.       Мэдисон непоколебимо держала всех в здравом уме, не позволяя людям впадать в неприкрытую истерику, но с каждым днём они становились всё разобщённее под гнётом их неторопливого противника. Слова Мелвина об их скорой голодной смерти, как трупные черви расползлись по каждому уголку стадиона, в котором теперь мало кто верил в благополучный исход.       Мелвину и его отродьям оставалось лишь со сладким предвкушением наблюдать за крахом очередного места, куда они нагрянули подобно саранче, опустошающей всё на своём пути. Не удивительно, что минимум на пятьдесят миль вокруг не было ни одного поселения выживших, ни одной, даже самой неприметной общины — всё было разорено Стервятниками. И та же жуткая участь заявляла свои права на них — нагло и самодовольно — в лице миловидного Мелвина, спокойно потягивающего пиво перед их воротами.       Ник каждый день с болящим сердцем наблюдал, как мать старается держать их всех вместе, не позволяя сомнению и страху проникать в их отощавшие тела и подавленный разум. Каждый чёртов день Мэдисон убеждала людей, что это место, которое они возводили собственноручно долгие месяцы — стоит того, чтобы за него сражаться, вопреки всем невзгодам.       Николас знал, что мать верит в них всей душой, едва ли не единственная уверенная, что они в силах выстоять. Он и сам понимал, невзирая на собственные страхи, что это не самое ужасное с чем им довелось столкнуться.       Они пережили конец света, выжили после него, смогли найти убежище, и всё это во многом благодаря Мэдисон. Ник не мог и теперь позволить ей самостоятельно нести тяготы нового сражения. Несмотря на своё плачевное моральное состояние, Кларк чётко решил, что сделает всё возможное, если не для этих людей и этого места, то для своей семьи, которые заслужили эту жизнь.       Ник словно пробудился от кошмара, незамедлительно попав в новый; его ощущение времени и пространства было разрушено, привычное спокойствие — отравлено. Все его прежние стандарты восприятия реальности были результатом подавленного духа, который так и не окреп. Но нельзя было и дальше отсиживаться за стенами, смирно и покорно ожидая смерти. Люди за воротами ворвались в их мир и начали перестраивать его на свой гадостный лад, а Ник не мог этого позволить. Только не снова. Он потерял слишком многое и не желал вновь страдать от незаживающих ран утраты.       Слишком долго Ник был затерян в необъятных просторах своей усталости, и в следствии этого боялся всего, чему случалось превзойти его собственные пределы нормы. Ему было чертовски трудно выползать на поверхность из своего разобщённого сознания после года апатичного существования.       Как будто его препарировали ржавой бритвой при каждом шаге, но как бы Нику не хотелось ныть о том, что нет никаких сил, он всё равно продолжал вытаскивать себя наружу из лабиринта фобий и сомнений, наспех латая незажившие чёрные дыры внутри груди. Лишь бы дать себе время на борьбу, не позволить разрушить всё опять, только бы не оставить мать и сестру одних с этой бедой.       Безопасность родных была для Ника превыше собственных демонов, беспрестанно терзающих ночами. А себя, естественно, он смело откладывал в ящик — деревянный длинный ящик, забивая крышку как можно плотнее, удерживая внутри любые сомнения, страхи и слабость, мешающие снова вступить в бой.       Николас чувствовал, что не готов, но как бы там ни было ему предстоял тяжёлый путь к себе прежнему: тому, кто без колебаний кидался в толпу мертвецов, не впадая в ступор при виде смерти, тому, кто мог взять оружие и применить его, спасая своих близких.       Тот Николас, вскормленный постоянной борьбой со всем вокруг и самим собой — срывался с места, неудержимый и бесконтрольный, готовый жить на износ ради поиска смысла и своих истин, возрождённый новым и таким понятным миром. Но то, в кого он превратился сейчас было лишь пустой оболочкой. Бестелесной тенью прошлого, которая неловко надела на себя грубо сшитое подобие прежней наружности.       Ник не представлял, как ему вернуться к жизни. Он просто не мог вернуться.       Единственное на что он был ещё способен — помочь семье выжить, потому что у него самого это так и не вышло. Он долго не мог осознать толк в своём пустом существовании, нелепом скитании из стороны в сторону, бесполезном сотрясении воздуха, оказалось, что смысл был лишь в одном — сделать так, чтобы Мэдисон и Алисия были в порядке. И Ник готов был пойти на всё ради них, ведь остальное больше не имело значения, даже он сам.       Николас заставил себя выезжать на поиски продовольствия вместе с матерью, присоединяясь к поисковым группам, упорно держась родных и поддерживая их в нелёгких вылазках, которые не приносили ничего, кроме оглушительного разочарования.       Несколько раз он отправлялся обыскивать пустующие поблизости городишки вместе с Мэдисон, Алисией, Люсианой и Стрэндом, не находя ничего способного существенно изменить их плачевное положение. Пару раз выезжал за периметр в компании Мэдисон, стараясь помочь матери, разделить с ней все тяготы их новой борьбы. Мэдисон радовалась желанию сына вновь вернуться в строй, несмотря на причину, вынудившую того.       Случившееся сподвигло Ника начать действовать, ударило сильнее, чем любые прошлые проблемы, будь они реальной угрозой или мнимой, но не способные заставить его выйти дальше главных ворот. На этот раз опасность была слишком ужасающей, так что особого выбора у Ника не оставалось.       Кларк считал, что мать уже давно списала его со счетов, ведь в последнее время ничто не могло заставить его пойти на риск, а потому её удивление было более чем обоснованно.       Вера Мэдисон, её неиссякаемые силы и нежелание сдаваться захватчикам вдохновляли Ника и приводили в чувство. Несмотря на многочисленные провалы, на тяжесть происходящего с ними, никаких жалоб от неё никто не слышал. Мэдисон не показывала усталости и слабости, воодушевляя людей и поддерживая в них силу духа. Временами Нику становилось даже стыдно перед матерью за собственную слабость, приевшийся парализующий страх, принятый как компромисс, за безропотность и душевный ступор.       Ник будто бы изнутри покрылся язвами больного покоя, без надежды выбраться и без сил сопротивляться этому. И только Мэдисон заставляла его оживать на короткие мгновения, яркими проблесками заявляя о своём возвращении жестокому миру, потому что рядом с матерью Кларк не мог себе позволить бездействовать и жалеть потухшую сущность.       Целыми днями Ник слепо следовал за ней, ища что-то, что могло бы спасти их от застоя и голода. И каждый раз, не находя решения, он готов был вцепиться в глотки всем тем тварям, что обитали у них на пороге, вынуждая тратить драгоценное время на очередную нечестную битву.       Ник замирал, видя как вальяжно расхаживает вдоль ограждения Мэлвин, заочно довольный своими триумфом; останавливался, тихо матерясь сквозь зубы, сжимал кулаки до спазма в предплечье, упрямо повторяя себе:       «Это ничего. Потому что мы справимся. Мы справимся. Чёрт возьми, мы должны это сделать. Мама, как же я устал».       Николас подолгу глядел на Мэдисон, пока та вела машину, сооружала комнату для Наоми или пила утренний кофе, всё пытаясь признаться ей в трусости, в простом бессилии, готовый сказать, что так и не оправился от прошлого и не может ступить в настоящее. Но он видел, что и самой Мэдисон не просто, что её ежедневные занятия привычными делами становятся всё усерднее, как отчаянная попытка отвлечь себя хоть чем-то полезным, за неимением реальных успехов. А потому, Ник вдвое самоотверженней старался бороться за всех них и с самим собой.       На днях он увидел на карте местную библиотеку, ну или ту разваливающуюся на осколки кладезь человеческих знаний, которая ещё была частично пригодна. На очередной вылазке Ник убедил Люсиану съездить туда.       На её вполне разумный вопрос об этой странной идее, он честно ответил:       — Нам нужны книги.       — Для чего? — нахмурившись, продолжала допытываться девушка, в непонимании следуя за ним вглубь пустеющих книжных рядов.       — Людям нужно за что-то бороться, Люси, — внимательно оглядывая захламлённое помещение, сказал Николас. — Причина, чтобы держаться вместе. Нельзя делать это лишь ради еды.       Люсиана шла за ним, продолжая убеждать, что в этом нет никакого смысла, пока, наконец, из её уст не вырвалось то, что терзало каждого человека в лагере.       Захлестнувшее девушку сомнение и усталость сложились в вполне здравую мысль: оставить стадион, начать всё заново в другом месте, бежать как можно дальше и быстрее, пока не стало слишком поздно. Потому что среди пустых покосившихся стендов и полок, среди разрухи и запустения, любая неуверенность обретала звонкий голос и оживала, призывая рассудок поддаться страху, а тело пуститься наутёк.       Ник пытался вразумить её, убеждая, что у них есть шанс, но он и сам видел, что в «Алмазе» практически каждый третий задумывался над тем же. Он чувствовал, как изменилось настроение жителей общины — с испуганно-замкнутого на болезненно-решительное.       Даже в общении со стариной Стрэндом, Ник теперь чувствовал какую-то невысказанную, непотопляемую готовность к переменам, словно бы тот усердно пытался скрыть желание сбежать, вместо того, чтобы присоединиться к битве за свой дом. Виктор медленно опускал руки, как и многие другие, после систематических провалов в поиске пищи. Разумеется, идею сдаться и уйти поддержала бы большая часть лагеря, но это был самый крайний вариант, на которой Николас не готов был пойти.       Если бы у Ника была уверенность, что в другой раз всё получится и им удастся снова пройти столь нелёгкий путь, слепо ища убежище — он бы и сам уже паковал скудные пожитки, но такого места не было. Его мать и сестра упорно боролись за стадион, реанимируя, словно умирающего больного, а он мог лишь ассистировать, поддерживая показатели в норме, потому что это было единственное, на что Ник ещё годился.       Идея Люсианы была проста — бежать, но идея самого Ника была более жизнеспособна. В тот день, вернувшись домой, он предложил Мэдисон своё решение: заехать как можно дальше, куда ещё им не доводилось, дальше, чем могли бы добраться мародёры, сидевшие у них на шее. Лишь единожды, чтобы найти новые семена и удобрения, тогда бы у них получилось засеять землю заново, привести это место в порядок и утереть нос чёртовым выродкам.       Выход оказался столь простым, что Кларк поразился, как он раньше не смог дойти до этой здравой мысли. Только застыв на пороге полного провала, не имея выбора, не зная, что делать дальше, он смог сообразить, что всё предельно просто.       Они искали способ выбраться из замкнутого круга, в то время как у них в этом круге была плодородная щедрая земля, которая только и нуждалась что в новых саженцах и семенах. Запасов еды было мало, но их хватило бы, чтобы продержаться ещё какое-то время. Ник верил, что в тех местах, куда не дотянулись мерзкие лапы Стервятников, им удастся найти что-то ещё, помимо семян, а жёсткая экономия гарантировала им время на ожидание нового урожая.       Утром следующего дня Мэдисон, Стрэнд и Наоми отправились на поиски, в место, которое предложила их новоиспечённая сожительница, уверенная, что там будет всё необходимое для того, чтобы начать сначала. Дорога предстояла дальняя, вне зоны действия рации, но Мэдисон заверила Ника, что ему незачем ехать, и он дал себе денёк передышки, оставшись с сестрой на стадионе.       С наступлением сумерек, когда весь лагерь отправился на ужин, Ник, не находя себе места, продолжал напряжённо следить за передвижениями мародёров, что веселились на парковке. Он, прищурившись, наблюдал за мельтешащими фигурами, неосознанно выискивая среди них Чарли. Кларк одинаково сильно хотел убедиться, что с ребёнком всё нормально и никогда больше не видеть её.       Устав напрягать близорукое зрение, Ник со вздохом взял бинокль, думая, что его одержимость этими людьми изрядно выматывает, не позволяя отправиться отдохнуть со всеми: он не мог так просто расслабиться, ожидая неизбежного финала, который сулил им завтрашний день. Мэдисон сказала, что они управятся за сутки, а потому Николас верил, что с рассветом эти чёртовы оккупанты исчезнут, как только поймут, что ловить им тут больше нечего. Кларк не сомневался, что мать справится и найдёт им припасы, а потому не особо переживал, просто напряжение минувших дней всё ещё продолжало тяготить, не давало спуску.       Он неотрывно разглядывал Энниса, старшего брата Мелвина, который первым из всех привлёк внимание Ника в день их появления. Именно этот грубый, наглый, самоуверенный тип тогда загонял мертвецов в кузов грузовика, и именно с ним Чарли была дружна, судя по тому, как всё время доверительно следовала за Эннисом по пятам, самозабвенно выполняя любые поручения этого негодяя. Вот и сейчас она стояла рядом с ним, около машины Энниса, кивая и увлечённо слушая.       Ника передёргивает от укола из микса ревности, тоски и раздражения при виде их спокойного и довольного взаимодействия. Хотя он полагает, что виной тому ещё и отвратительный раритетный автомобиль — кабриолет Эль Камино, насыщенного голубого цвета, принадлежащий этому засранцу. Машина всегда до блеска начищена, и среди прочих серых груд металла, выглядит чересчур вопиющей, броской, иррациональной. Даже в прошлые времена подобная машина была слишком приметной на дороге, а среди пустоты и руин кажется обычным фарсом напыщенного самовлюблённого выпендрёжника. Как насмешка над обескровленной землёй, как беспричинная лесть самому себе среди мира, лишившегося достоинства и логики.       Нику довелось столкнуться с Эннисом лицом к лицу лишь раз, когда они вдвоём с Мэдисон отправились на вылазку пару дней назад, пытаясь поживиться чем-нибудь у старой церкви неподалёку. Нику хватило коротких пяти минут столкновения, чтобы оценить уровень его уродства и морального истощения. Тогда Эннис, с выбешивающей лёгкостью обставил Кларков, обчистив местность незадолго до их прибытия, благодаря усилиям Чарли, подслушавшей их по рации на известной ей частоте.       Ник крепче сжимает в холодных руках бинокль, рассматривая Энниса, мирно говорящего с Чарли. Он прекрасно помнит, как ярость опрокинула его в себя, вынудив прижать нож к горлу мерзавца.       Его насмешки и едкие слова, злоба и высокомерие, что лились через край тёмных глаз — сбили с Ника напускное спокойствие. В тот миг Кларк был взбешён, ему неконтролируемо хотелось перерезать Эннису горло, потому что тьма, которая сочилась из того, была непереносимой, отталкивающей, и Ник понимал, что этот человек так просто не отступит. Он сделает всё, чтобы добить их, а Ник не мог позволить этому случиться. Простым движением он мог бы убрать эту проблему с их пути и отнять у подонка всё награбленное, отомстить за неприятности, которые те обрушили на их головы.       Ник уже убивал и знал, как это — разваливаться на части внутри собственной головы после совершённого. Знал, но не чувствовал боли или угрызения совести за желание совершить очередное убийство — осознанное, манящее, так непривычно подчиняющее тело и разум. Ещё недавно у него на душе кровили раны по всем погибшим, а сегодня он и сам мог бы прервать чужую жизнь.       Отбитое — не болит, как и его мораль, что в своё время уже пережила мрачное преображение, на этот раз готовая позволить владельцу пойти на крайние меры без каких-либо сомнений. Николас разделял разный смысл одного действия, чувствуя, что окончательно потерял себя, раз его готовность убивать пересилила врождённое добросердечие.       Тогда разъярённого парня остановила Мэдисон, заставив опустить нож и дать Эннису уйти, и только её милосердию и великодушию ублюдок был обязан возможностью стоять сейчас с бутылкой пива и беспечно болтать с Чарли.       В голове у Ника хаотически разбросаны мысли, холодеет загустевшая от тихой злости кровь, омерзение заполоняет собой пространство вокруг, пока он следит за ними. Эннис, улыбаясь, что-то говорит девочке, а та воодушевлённо взмахивает руками. Эта идиллия действует на Ника покруче любого электрошока. Предательство и бесчестность Чарли до сих пор жалят Ника под рёбрами, как боль от острых ножей, занесённых нежданным врагом у сердца.       Он уже раздосадовано собирается убрать бинокль от глаз, как вдруг видит приблизившегося к Эннису и Чарли высокого парня и какая-то вязкая чёрная пелена в миг сползает Нику на глаза. Словно бы падает с лобной доли вниз, к самому дну зрачка, заполонив собой, размазав периферию.       Ник не моргая смотрит на Троя, стоящего рядом с ними.       Сердце оглохло к своим же ударам, суставы окаменели, а под самой поверхностью кожи что-то горячее растеклось едким пламенем, как будто температура за секунду скакнула до настоящего жара, обугливая мышцы, отнимая способность дышать.       Кларк медленным поражённым движением опускает руки, намертво стиснувшие бинокль, но взгляд его пересохших глаз продолжает таращиться в одну точку, в которой сошёлся весь его скудный мир.