1917

      Двадцать восьмое февраля в Могилёве выдалось ясным и морозным. Снегопад, сопровождавший их весь прошлый день, наконец закончился, и теперь покров приятно серебрился по бескрайним холмам, бликуя на солнце. Хаков лишь посмеивался, смотря, как Кайло постоянно щурится и прикрывает глаза с непривычки. — Хороша Русь-матушка? — Настроение у него было приподнятым, ведь по его расчетам, уже к двенадцати часам дня они предстанут перед Императором.       А значит, его дело будет окончено, и он сможет вырваться из Могилёва в увольнительную. По его скромному мнению, он заслужил ее, как никто другой. — Слишком ярко, — пробормотал по-французски Кайло, поджав губы. — Говорите по-русски, друг мой, вы же прекрасно знаете язык. — Арсений Борисович с наслаждением вдохнул полной грудью морозный воздух. — Вы на родной земле, привыкайте к нашим устоям. В чужой монастырь со своим уставом не лезут, не зря так говаривают у нас. — Хорошо, месье. — Акцент Соло почему-то казался Хакову невероятно забавным, но об этом он предпочитал умалчивать, чтобы лишний раз не злить горячего на расправу наследника.       Их совместное путешествие окольными путями на Родину продолжалось почти три недели, за которые Хаков уже привык к странному нраву Кайло и считал его если не другом, то хорошим приятелем. Он был образован, с ним было интересно говорить, да и точка зрения Рена на многое была далека от общепринятой. Вечерами перед сном или в приватности они завели привычку дискутировать по насущному вопросу или же поднятой парадигме, и Арсений откровенно наслаждался этими беседами. Единственное, на что у них было табу — личные разговоры. Хаков не говорил о себе, считая, что наследнику, с которым они вскоре разойдутся, это было ни к чему, а Кайло… Он предпочитал молчать о своей семье и о себе. А Хаков, как никто, понимал, каково это — когда тебе лезут в душу, уважал желание наследника и старательно обходил щекотливые темы. — Мы прибудем в Могилёв через несколько часов и сразу пойдем к Императору. На промедление времени нет. — Арсений позволил себе лукавую улыбку. — С Его Величеством говорите вежливо, я вас прошу. — Я не такой… — француз замолчал, подбирая нужное слово, — дураклей, как вы думаете, Армитаж. — Дурак, Кайло, — поправил его Хаков, натягивая поводья, чтобы приструнить занервничавшую лошадь под собой, — или дуралей. Дураклей — это не русское слово.       Могилёв встретил их удивительной тишиной. Городок, которого, казалось, раньше никоим образом не касались боевые действия, теперь был угнетающим и мрачным. Не разносились веселые крики из трактиров и около пивных лавок, а проходящие люди довольно напряженно глядели на двух всадников. Особенно они задерживали взгляд на голубой шинели Кайло и его кепи, немного неуместно смотревшихся при подобной погоде. Веселость Арсения при этом сошла на нет — приобретенным за годы службы в тайной полиции чутьем он ощущал: случилось что-то нехорошее.       Оставив на ближайшем к ставке Императора постоялом дворе лошадей, он почти потащил непонимающего Кайло в сторону губернаторского дома на берегу Днепра. Еще не доходя до ограды, отделяющей территорию ставки, Арсений понял, что произошло что-то переломное. Небольшая площадь перед самим домом, по которой постоянно прохаживались военные чины и гости Императора, пустовала. Лишь несколько солдат из гарнизона грелись у костра, и бородатый дворник лениво подметал на крыльце выпавший снег. Пара часовых от Георгиевского батальона отсутствовала у парадного входа, что было крайне тревожным знаком.       Проверивший его документы служивый на посту подозрительно посмотрел на него. — С какой целью направляетесь, Ваше высокородие? — поинтересовался он, пока Арсений убирал бумаги во внутренний карман шинели. — Срочное дело к Императору. Его Величество вызвали меня, — сухо ответил он, собираясь уже пройти к дому. — Так опоздали-с, Ваше высокородие. — Как? — Хаков резко остановился и повернулся к постовому.       Кайло непонимающе нахмурился, но благоразумно не встревал в разговор. — Его Величество ночью отбыли​ в Петроград. Телеграфировали, что в столице восстание.       Хаков почувствовал, как неприятный холод медленно пробирается под его одежду, а сердце пару раз сбилось с ровного ритма.

***

      В Губернском правлении, словно в противоположность городскому затишью и унынию, было шумно и хлопотно. Постоянно бегали от телеграфной комнаты и обратно шифровальщики с лентами донесений на шеях и депешами в руках, а молоденькие коллежские асессоры и капитаны судорожно сжимали в руках пакеты документов. Подобная суета не была характерна для специального аппарата Департамента полиции, временно расположенного при ставке Императора, поэтому Арсений мрачнел с каждым шагом по узким коридорам правления. Соло же с интересом рассматривал обстановку, порой забывая посторониться перед очередным торопливо идущим посыльным.       Войдя в нужный кабинет, Хаков сразу обратил свое внимание на вскочившего из-за стола молодого коллежского секретаря. — Ваше высокородие! С прибытием! — Юноша было улыбнулся, однако тут же подобрался и отдал честь. — Спасибо, Митаковский. Мой друг, знакомьтесь, мой адъютант — Дорофей Павлович Митаковский, коллежский секретарь. Митаковский, это гость Его Величества… Кирилл Кириллович Соловьев, — помедлив, представил его Арсений. — Митаковский, не могли бы вы принести нам чая, дорога долгая была. И я жду полного рассказа о случившемся за время, пока меня не было на месте. — Конечно, Арсений Борисович! — Адъютант поспешил выйти за дверь, а Кайло непонимающе посмотрел на стягивающего шапку Хакова. — Кирилл Кириллович Соловьев? — переспросил он, пытаясь правильно и без акцента повторить названное имя. — Да, привыкайте. Нам лучше сохранить ваше инкогнито до поры. — Арсений даже не повернулся к нему, рассматривая депеши и письма на столе. — Произошло то, что назревало очень давно и чего я очень опасался. — Что же, месье Хакс? — Кайло расстегнул шинель и уселся на ближайший незанятый стул, вытягивая ноги. — Русская революция… — тихо, словно самому себе, произнес Хаков, с явным волнением читая последнее прибывшее письмо. — Беспощадная и бессмысленная.       Вошедший с подносом Дорофей Павлович поставил его на стол около входа и подошел к Хакову, теребя в руках край кителя. — Арсений Борисович, и еще есть вести, не самые радужные… — Митаковский опустил глаза, замолкнув на полуслове. — Говорите, Дорофей Павлович, что может быть хуже восстания в столице? — невесело усмехнулся Хаков, комкая в руках предписание Императора. — Позавчера во время погромов перешел на сторону бунтующих Петроградский гарнизон , включая запасные батальоны. Они захватили и вынесли подчистую арсенал Петропавловской крепости. Мне жаль, но ваш отец, генерал-лейтенант Борис Дмитриевич Аксхаков, был расстрелян вместе со всеми высшими чинами, квартированными в Петрограде. Единицы смогли вовремя сокрыться. Вот, недавно телеграфировали из Тосно…       Лист с предписанием выпал из подрагивающих рук. Кайло повернулся, вглядываясь в побелевшее лицо статского советника. — Арсений Борисович? — В речи Дорофея зазвучали ноты сочувствия и какого-то непонятного опасения. — Коня. — Нельзя было узнать разом охрипший голос Хакова, которому словно понадобилось большое усилие, чтобы буквально выплюнуть единственное слово.

***

      Он гнал коня изо всех сил по улицам Могилёва так, что когда мощеные камнем переезды сменились грунтовыми натоптанными дорогами, мерзлая земля комьями вырывалась из-под копыт жеребца. Убежать как можно дальше, скрыться от всех, не показывать эту слабость… Холодный ветер словно бил его по щекам, заставляя глаза слезиться, но Арсений мог поклясться, что виноваты в этом далеко не равнодушные потоки воздуха. И от этого становилось еще тошнотворнее. Он остервенело бил пятками в бока коня, пытаясь заставить того скакать еще быстрее, нещадно натягивал поводья для нового удара, но никакого облегчения это не приносило.       Наконец деревянные дома на окраине города закончились, а дорога уперлась в казавшееся бесконечным заснеженное поле с кромкой темного леса на горизонте. Жеребец замедлился, по колено увязнув в барханах рыхлого снега, а Арсений соскочил с коня.       Трясущимися руками он достал из внутреннего кармана шинели портсигар и хотел было закурить, как его взгляд упал на тонкую вязь гравировки на крышке. «Моему сыну, А. Б. Хакову, на верную и бесстрашную службу Отечеству. Петроград, 1914. С нами Бог и честь».       Последний подарок отца в день их расставания в ту безмерно далекую пору, когда война только начиналась, а страна верила в свое могущество и нерушимость. Арсений моргнул — от выступивших слез надпись расплылась. Сигарета в его руке надломилась, а плечи мелко затряслись от нервного смеха.       Напутствие служить стране, которая стремительно гибнет в огне. Служить тем, кто вероломно расстрелял ее вернейших сынов. Каков абсурд. Смех звучал все громче и громче, пока не оборвался в диком крике. Портсигар полетел куда-то​ в снежную пучину, моментально скрывшись из виду.       Плевать, что шинель и рубаха распахнуты на груди, мундир сброшен где-то на выходе из ставки, а редкие снежинки медленно падают на рыжие волосы, застревая в них. Он слишком устал от всего этого, ему, как никогда раньше, хотелось покоя. Опустившись на колени, Арсений зачерпнул рукой горсть снега и растер им лицо, пытаясь прийти в себя. Ресницы моментально слиплись на морозе, но легче не стало.       Внезапно невдалеке за его спиной послышалось отчаянное ржание лошади. Реакция Хакова была скорее неосознанной, чем намеренной. Правая рука быстро нырнула под пазуху, доставая револьвер. Он был готов убить любого, кто потревожил его в горе, кто посмел увидеть его слабость. Несмотря на то, что лошадь неслась почти галопом, а всадник был еще настолько далеко, что из-за слез невозможно было разглядеть его лица, Арсений мог с легкостью застрелить неожиданного визитера даже с такого расстояния. Но что-то остановило его, хотя Хаков держал цель на мушке ровно до того момента, когда соскочивший со взмыленной лошади человек выбил револьвер у него из рук. — Что ты творишь, Армитаж?! Это же я! — почти по-французски закричал Кайло, во взгляде которого явно читался испуг. — Меня зовут Арсений. Только Арсений, — словно проклятие, процедил сквозь зубы Хаков по-русски, вкладывая в каждый звук столько ненависти и боли, сколько мог. — Да какая разница? — Кайло схватил его за плечи, слегка встряхнув. — Ты помешался! — Ох, конечно же, вам, Ваше Величество, неинтересно, кем зваться! Захотели — сменили имя, и снова сиятельный и всеми обожаемый рыцарь печального образа на коне. Принц, доброволец, герой, тайный наследник… Какие прекрасные роли, они все вам так к лицу! — О чем вы? — В глазах Кайло мелькнула тень испуга. — Какая искусная игра! — Хаков нервно хохотнул, скривив лицо. — Вам всегда все так легко доставалось, вас никогда не била судьба, вы никогда не выбирались… А впрочем, зачем я распинаюсь тут, вам не понять…       Внезапно Арсений сгорбился и отвернулся. Дрожащими руками он достал из кармана шинели коробок спичек и только с третьего раза смог зажечь огонек. Меж снежинками взвился сизый дымок, а Хаков с неземным блаженством выдохнул горечь. Голова раскалывалась, глаза болели. Кайло сопел позади, шмыгая носом от выступающих на холоде соплей. Рот статского советника изогнулся. Осознание того, какую безобразную сцену он только что устроил, постепенно приходило к нему. Вместе с чувством вины по отношению к наследнику. — Кайло… — начал было он, вставая, но Рен прервал его. — Почему Митаковский сказал, что ваш отец – Аксхаков? Ваша же настоящая фамилия Хаков, — голос мужчины звучал ровно, словно он продолжал прервавшуюся светскую беседу. — В России полные фамилии дают только законным наследникам, — он обернулся, с грустной улыбкой посмотрев на застывшего Кайло. — А я — кухаркин сын, взобравшийся выше дозволенного ему. — Но… как? — Мой отец является… был князем. Дальняя родня Императорской фамилии, настолько дальняя, что еще при Александре Освободителе сестра моего прадеда занимала пост младшей фрейлины. Но корни всегда были сильны в России, и у моего отца было много земель, даже после раскрепощения крестьян. Недалеко от Москвы есть деревушка Арканисово — Борис Дмитриевич использовал ее как летнюю усадьбу. Так однажды он, пока жена его была в разъездах по московским знатным фамилиям и салонам, согрешил с молоденькой кухаркой. Вскорости супруги отбыли в Петроград, а на следующее лето у кухарки около жаркой печи стояла корзина с плачущим младенцем. Так я и появился на свет Божий. До пяти лет я жил при матери, отцу до моей судьбы дела не было, думается мне, он не всегда и помнил про существование незаконнорожденного сына. А после доктора сообщили мачехе моей, Марье Антоновне, что из-за перенесенной болезни детей иметь она не может. Для них это стало большим ударом — одна мысль, что все их состояние и слава уйдет седьмой воде на киселе, что фамилия погибнет, ввергла их в отчаяние. Тогда-то они и вспомнили про меня, и забрали с собой. Матери я больше не видел. — Но почему тогда у вас неполная фамилия? — Кайло тихо подошел к нему и встал рядом. — Отец хотел подать прошение Императору об узаконивании только накануне смерти — вдруг во мне проснется плебейская кровь, и я прожгу все состояние семьи. Примерил на меня личину Пьера Льва Николаевича, я полагаю. Жить он планировал долго, но смерть все-таки перехитрила его. При этом он не поленился дать мне подобающее, по его мнению, воспитание. Он был… со странностями. — Не только ваш отец со странностями, Хаков, — невесело усмехнулся Соло, рассматривая свои запорошенные снегом сапоги. — Знаете, я мог не идти на фронт. Моя семья бы спокойно откупилась, да и мать настаивала и умоляла. Единственного наследника она терять не хотела, и вообще, сын немецкой принцессы на войне с немцами — абсурдно звучит, не правда ли? Но я сбежал добровольцем, отказавшись от прошлого и семьи. — Не жалеете, Кайло? Могли бы быть где-нибудь на теплом побережье, а не посреди холодного поля в далекой России, — в голосе Арсения промелькнула странная веселость. — Я не жалею об этом, Хаков. Не жалею о полученных ранах, о днях в окопах и атаке. Как и о решении приехать в неведомую мне Россию. — Отрадно слышать, месье Соло. Надо возвращаться. Полагаю, наш путь продолжается — надо нагнать Императора. — Я приведу лошадей, Арсений. — Кайло отошел в сторону, давая время Хакову окончательно прийти в себя.       Арсений не видел, что внезапно под ногами Кайло блеснуло что-то, и тот наклонился. Повертев в руках серебряный портсигар, Кайло сунул его во внутренний карман шинели, решив отдать чуть позже.