Show Me Love

Сильно хочется курить. Сижу за партой уже целый урок, практически не шевелясь. Первый и последний классный час, на котором я собираюсь присутствовать. Не хочу тратить на это время. Константин Николаевич что-то рассказывал о Великой Отечественной войне. Хорошо хоть, что не на английском. У него приятный голос, тихий и мягкий, да и сам учитель сильно отличается от моей бывшей классручки. Она абсолютно безвкусно одевалась, имела тупую привычку орать по поводу и без, и речь ее напоминала скрежет вилки по керамической поверхности. Тут, наконец, раздался громкий звонок, все с шумом встали со своих мест, и, толкаясь, побежали к выходу из кабинета. Я получил пару злых толчков в бок, пока дожидался, когда все уйдут. Терпимо, я привык. Наверное, тоже следует выйти. В коридоре я настороженно огляделся: подростки разбились по небольшим группкам. Особняком стояла та ботаничка, так заинтересованно смотревшая на меня в начале классного часа. Девушка читала толстую книгу. Я привалился спиной к стене. Совершенно не выспался… Устало опустил веки, слушая гул одноклассников. Вдруг совсем рядом раздался громкий хлопок. Я вздрогнул и распахнул глаза. Надо мной возвышался тот самый пацан из местных «красавчиков». Теперь его лицо очень близко — по инерции разглядываю черты. Светлые волосы подстрижены ежиком, маленькие зеленые глазки презрительно щурятся, глядя на меня. Мерзкий какой. Отвел глаза: позади пацана стояла его свита, образуя вокруг нас небольшой полукруг. Еще я заметил, что коридор как-то сразу опустел, оставив нас наедине. — Ты что, совсем охуел, пидор? Не здороваешься, не подходишь. Мы слишком плохи для тебя? — произнес парень, нависая надо мной. Я вскинул бровь. Как же все типично и одинаково в школах, диву даюсь. Этих лидеров что, под копирку на фабрике делают?.. — С хера ли ты молчишь? Отвечай, когда с тобой говорят! — он злился. Аж покраснел, ты посмотри. — Да иди ты на хуй, чего пристал? — тоже начал беситься. Почему, блядь, просто не оставить меня в покое? — Ты, я смотрю, совсем страх потерял? Пришел и выебываешься? Ротиком своим у меня отсасывать будешь и молчать, как шлюшка! — А я смотрю, тебе так и хочется, чтобы у тебя отсосал парень. Кто из нас еще пидор? — криво усмехнулся. Забавно его бесить. — Ну все, придурок, ты нарвался, — прошипел пацан. Местная братва ржала. Кажется, задел больное. Пора, наверное, сваливать… Додумать мне не дал кулак, заехавший по лицу. Я вскрикнул, отступая. Больно. Чувствую, как течет кровь. Этот ублюдок перешел границы. Нет уж, сука, с меня хватит. Раскрыл в кармане охотничий ножик. Пацан снова замахнулся, и тут я выхватил нож. С хриплым воплем несусь на придурка, размахивая лезвием. Я не собирался его ранить, нет. За это можно и в ментовку загреметь. Парень с легкостью мог бы перехватить мою руку или подставить подножку. Однако он отпрыгнул от меня, громко матерясь. Полукруг распался, теперь все стояли передо мной на приличном расстоянии, а этот петух перед ними, тяжело дыша. — Да ты ебанутый, я отцу нажалуюсь, он тебе устроит! — кричал он мне, уже убегая. — Скатертью дорожка, — прошипел я, убирая лезвие. Черт, все же не стоило сегодня… Подобные выпады мне даются нелегко, в глазах темнеет, и голова сильно кружится. Блядский голод. Лицо неприятно стягивала корка засыхающей крови из рассеченной брови. Надо бы смыть, не хочу, чтобы со мной носились из-за пустяковой травмы. Открыл глаза — дверь с буквой «М» практически в двух шагах от кабинета. Отлично. Слегка пошатываясь, зашел внутрь, прикрыв за собой дверь. Раковины прямо передо мной, подошел к одной из них, глянул в зеркало. Горящие глаза с расширенными зрачками, окруженные синяками, из-за чего кажется, что у меня пустые глазницы. Струйка запекшейся темно-бордовой крови от брови до подбородка, волосы взъерошены. А лицо белое-белое. Я открыл холодную воду и принялся тщательно смывать с себя кровь, попутно приглаживая растрепавшиеся пряди. Пробыл в туалете до звонка на урок. Кровь я смыл довольно быстро и оставшееся время просто прикладывал к брови ладонь, наполненную холодной водой. Острая боль прошла, сменившись тянущей и тупой. Уже пора, все-таки, выйти и присутствовать на уроке, благо, что последний. В классе тишина, а учитель смотрел на меня как-то взволнованно. Сдержанно извинившись за опоздание, пошел к своему месту. Класс молчал. Все это как-то напрягает, особенно после того гула, царившего здесь поначалу. Сердце билось ужасно быстро, а в глазах начало темнеть. Перенервничал. Не стоит проявлять такие бурные эмоции, голодающий организм мне этого не прощает, давая сдачи приступами, похожими на неполный обморок. Я сжал покрепче в кулаки мокрые, холодные руки. Прикрыл глаза, стараясь глубоко дышать, откинулся на спинку стула. Слышал голос учителя словно через вату. — Ладно, ребят, давайте вы тихо займетесь своими делами, а я своими, оʼкей? — спросил он на английский манер. Народ радостно загудел и разбрелся по классу, чтобы поболтать и похвастаться своими великими достижениями. А меня, кажется, начало отпускать. Разжал пальцы и открыл глаза. Тут же поймал на себе серьезный и задумчивый взгляд учителя. Что он так уставился? Настолько паршиво выгляжу? Заметив, что я смотрю, мужчина быстро опустил глаза, уткнувшись в свои бумаги.

***

С новичком что-то не так. Он странный, этот маленький и тощий Рома Волков. Наблюдаю за ним с первой же минуты знакомства. Почему, за что его так невзлюбили Паша и его свита?.. Драку я видел, видел и то, как Волков выхватил нож. Уже готов был выбежать и разбираться, однако паренек совсем не стремился наносить какие-либо увечья одноклассникам. Он опоздал на урок, я заметил, как опухла бровь. Сильно же его приложили… Рома тяжело дышал и сидел, облокотившись на стул. Глаза закрыл. Он сильно побледнел, на лбу выступила испарина. Что же с ним, черт возьми, такое? Может быть, болеет чем-нибудь? Ходит в теплых вещах, а ведь в классе мне жарко даже в тонкой рубашке. Зачем было в таком состоянии идти в школу? У него строгие родители? Мои вот тоже, например, позволяли мне валяться дома, только когда была температура под 40… Задумчиво смотрю на мальчика. Подойти или не подойти после уроков? Мне бы многое хотелось спросить у него. Может, даже помощь предложить. Что-то с ним определенно не так, особенно его глаза. Почти черные, совершенно пустые, холодные. Это не глаза подростка. От его взгляда мурашки по коже. Так смотрят отчаявшиеся в своем медленном угасании старики, сумасшедшие, психопаты, но точно не дети. Вдруг, словно почувствовав мой взгляд, парень распахнул глаза. Снова странное неприятное чувство. Я не смог перенести этого взгляда во второй раз, потому быстро разорвал зрительный контакт, находя спасение в своих бумагах. Через пять минут все-таки осмелился исподтишка покоситься на Волкова — сидит, отвернувшись к окну. Лицо скрыто за прядями волос, выглядывает только острый кончик носа. Вот он повернулся к парте — я отвел глаза, не прекращая боковым зрением наблюдать. Парень потер бровь, поморщился, сложил перед собой руки и уронил на них голову, став похожим на сплошное черное пятно. Ему точно нехорошо. У меня вроде был в портфеле аспирин, пожалуй, подойду к нему и предложу таблетку. Откажется — его дело, я не настаиваю. Тут Епифанцев решил кинуть пеналом в Воронина, а Воронин, в свою очередь, дал тому знатного пинка. Я тяжело вздохнул — начинается… Одиннадцатый класс, а ведут себя хуже пятиклашек. Это попахивает дракой. Пришлось оторваться от Ромы, встать, и пойти давать наглым мальчишкам подзатыльники.

***

Лежал на парте, уткнувшись в руки лбом и прикрыв глаза. В голове крутилась какая-то песня, услышанная мной недавно на улице. Голодный желудок то и дело урчал, и казалось, что его сжимала стальная клешня. Вдруг ощутил теплую руку у себя на плече. По всей видимости, меня пытались растолкать. Нехотя поднял голову — кого там еще принесло? В классе никого, а передо мной стоял Константин Николаевич. — Урок закончился, тебе домой пора, — тихо сказал учитель, убрав руку. Ого, так быстро время пролетело… Кивнул и встал из-за стола. Быстро собирал вещи, чувствуя себя слегка некомфортно под взглядом мужчины. Идиотская тишина давила на мозги. — Слушай, ты себя плохо чувствуешь? Может тебе таблетку дать? Вздрогнул от совершенно неожиданного предложения учителя. — Д-да нет, спасибо, все хорошо, — выдавил я. — Я пойду, до свидания. Направился к выходу, услышав у двери тихое: — До свидания. Мне очень хочется есть. Спустился по лестнице на первый этаж. Столовая должна быть где-то здесь. Я придумал отличный способ немного поесть, чтобы никого не просить и не позориться. В столовках обычно есть хлеб, который дают ученикам, оплачивающим обеды. Но, не все его едят, потому остатки сгребают в общую кучу и оставляют до следующего раза. Конечно, воровать — это не дело, но что мне еще остается, когда дома ни хрена нет? Со школы не убудет, если я позаимствую немного черствого хлеба. На первом этаже непривычно тихо. Никого не видно: ни учеников, ни охранников, ни уборщиц. Я быстро прогулялся туда-сюда, внимательно смотря по сторонам. От двери, ведущей на улицу, тянулся длинный коридор. Недолго думая, я зашагал туда. Очутился в небольшом холле с грязновато-коричневыми стенами. Через щель под большой дверью просачивался чудесный аромат. Я осторожно заглянул внутрь: так и есть — столовая. И, что самое главное, пустая. Странно, вроде бы что-то готовят, но зачем?.. Все же разошлись. Супом куриным пахнет. Ох… Я сглотнул слюну и помотал головой, сбрасывая наваждение. На суп мне точно надеяться не стоит. Хотя бы хлеб добыть — уже счастье. Я осторожно зашел в помещение, бесшумно прикрыв за собой дверь. Задача слегка усложняется — здесь есть повара. Так, корзинка с хлебом прямо по курсу. Быстро к вожделенной еде. Я стоял в раздумьях: съесть все сейчас или набить хлебом карманы и пойти домой, когда услышал чей-то громкий окрик. Внутри все похолодело. Твою мать… Меня заметили. Чувствую, как быстро бьется сердце. Что же сейчас будет? Медленно обернулся и увидел перед собой Константина Николаевича.

***

Все-таки не получилось… Может, нет у него температуры. Надеюсь, Рома уже пришел домой и отдыхает в своей постели. А мне быть в школе до пяти вечера. Неплохо было бы перекусить. Спустился в столовую. Веет вкусным запахом варящегося на обед супа. Ну ничего себе! Спиной ко мне стоял не кто иной, как Рома. Эту черную хрупкую фигурку сложно не узнать. Возле корзинки с хлебом. Он есть хочет?.. Подошел ближе и окликнул его. Он застыл, а потом медленно обернулся. Я так сильно напугал его? В глазах страх, руки тряслись, а сам Волков пытался вжаться в стол. — Ты что здесь делаешь? — вполне подходящий ситуации вопрос. Нет ничего такого, что парень зашел в столовую, но мне просто интересно. Зачем идти сюда, если день кончился, и можно поесть дома? Не ответил, дрожит и молчит. Господи, ну что же такое с этим новеньким… Шагнул вперед, и тут Рома как-то резко дернулся, словно пытаясь убежать. Он, закатив глаза, начал с хрипом оседать на пол. Что за?.. Быстро подбежал к Волкову. Он очень побледнел, на лбу испарина. Тонкие губы плотно сжаты, глаза закрыты. Черт, что делать, что делать? Так… спокойно. Медсестра еще не должна была уйти. Подхватил парня, оказавшегося совсем невесомым, на руки, и побежал со всех ног к медкабинету. Дверь помещения открыл с пинка, врываясь внутрь, задыхаясь. Медсестра, Тамара Павловна, пожилая полненькая женщина со старомодным пучком на голове, вскочила со своего места, удивленно вытаращив глаза. — Константин Николаевич? Что такое, что с мальчиком? — обеспокоенно спросила она. Не ответил, дыхания не хватает. Молча уложил Рому на кушетку, обтянутую белой простыней. Черное на белом. Он похож на мертвеца. Тамара Павловна все поняла и начала суетиться вокруг Волкова. Она намочила марлю холодной водой и положила ему на лоб. Достала кусочек ваты, пропитала его раствором нашатырного спирта. Я поморщился от резкого запаха — никогда не любил эту вонючку. Женщина осторожно ткнула ваткой в нос Роме. Мальчик дернулся, инстинктивно отодвигаясь, глубоко вдохнул и открыл глаза. Я перевел дыхание и ослабил сжатые кулаки. Слава богу, очнулся.

***

Ощущение, что меня укутали одеялом с ног до головы, и я лежу в этом теплом и темном пространстве. Мне тепло и, на удивление, легко. Прошла, кажется, боль в разбитой брови и чувство голода, терзающее желудок. Глубоко вдыхаю, и тут же в ноздри попадает отвратительный запах. Резкий, беспощадный, он приносит невыносимую боль. Я сморщился, пытаясь увернуться, но вонь не пропадала. Потом дошло, что это какая-то вата елозит по носу. Тогда я распахнул глаза, одновременно широко раскрывая рот и хватая воздух, словно выброшенная на сушу рыба. В глаза бил яркий свет, причиняющий сильный дискомфорт. Надо мной склонилась какая-то женщина с морщинистым лицом и прищуренными сероватыми глазами. Белый халат. Медсестра? Ах, ну да… Я же опять отрубился. Поморщился, пытаясь отстраниться от нее, избегая дыхания. Надо мной появилось еще одно лицо, гораздо более симпатичное. Константин Николаевич. Так это он притащил меня сюда? Рассеянно разглядывал учителя. Растрепанный и нервный. И глаза огромные-огромные. Да, точно ореховые, еще и вокруг зрачка зеленоватые пятна. Красиво… — Волков, ты как? Ничего не болит? — он прервал мои вялотекущие мысли. Странно, с какого перепугу он волнуется за меня, тем более после того, что он видел в столовке? По идее, учитель должен злиться. Ничего не понимаю… Сел на кушетке и мотнул головой. В его глазах облегчение. Да что за бред? Где ругательства и угрозы? А, ну хотя при медсестре… Наверное, скажет все позже. Женщина отстранила Константина Николаевича, садясь напротив меня. — Меня зовут Тамара Павловна, ты новенький, да? — спросила она. Я кивнул. — Как чувствуешь себя, встать можешь? Пожал плечами и свесил ноги с кушетки. В глазах уже не темнеет, значит могу. Осторожно поднялся на ноги и подошел к успевшей усесться за свой стол медсестре. Она достала стетоскоп. — Так, давай я тебя послушаю… на всякий случай, задирай кофту, — говорит женщина.

***

Я смотрел на Рому, как он разговаривал с медсестрой, вставал. Чувствовал, будто в груди медленно разжимаются тиски, и меня отпускает страх. Все хорошо… Парень вздрагивает от просьбы медсестры, словно от удара. Что такое? Он неуверенно мотает головой, но женщина лишь выжидающе кивает. — Ну, чего мнешься, чай не девочка. Тяжелый вздох Волкова. Мальчик опустил голову, скрыв лицо за прядями волос, и покорно приподнял свой свитер. Я дернулся. Господи… — Дерешься вот, а потом в обмороки падаешь. За ум-то пора браться в одиннадцатом классе? — с укором произнесла женщина, прикасаясь железной пластинкой к впалой груди Ромы. Я поразился ее реакции. Ну, подумаешь, все тело в синяках, царапинах, ссадинах и кровоподтеках, ну с кем не бывает! Мальчишка же. От драк? Не верю. У Епифанцева, известного любителя помахать кулаками, не было таких травм. Все ученики проходили в моем присутствии медосмотр. Ни у одного парня я не видел подобных следов. Взгляд бегал по истощенному телу паренька, сильно выступающим ребрам, которые можно было пересчитать. А когда он повернулся, чтобы медсестра послушала его со спины, я увидел ряд выступающих позвонков, также покрытых ссадинами. Острые лопатки будто были готовы в любой момент прорезать бледную кожу, покрытую сетью голубоватых вен. Что-то ноющее в груди, разрастающееся и заполняющее ее тугим комком. Кто-то его избивает. Нет, ну надо же что-то делать, надо разбираться, в конце концов! Парень снова повернулся лицом, а я не успел отвести глаза и тут же наткнулся на злой взгляд из-под длинной челки. Видно, что Роме крайне неприятна и эта процедура, и мое присутствие на ней. Теперь ясно, почему такой свитер, теперь ясно… Медсестра закончила и жестом показала парню на кушетку. — Одевайся и присаживайся, мне нужно кое-какие бумаги насчет тебя написать… Ах, да! Вот, держи, страдалец, — она с улыбкой протянула мальчику обычную шоколадную конфету. Тамара Павловна, сколько себя в этой школе помню, всем своим пациентам такие дает — традиция. Парень осторожно взял угощение, усаживаясь на койку. Пока медсестра копалась в бумагах и документах, наблюдал за подростком. В душе все еще шок, страх и злость на этого, пока неизвестного мне, мучителя. Рома с трудом развернул обертку и откусил маленький кусочек. Впервые увидел на его лице некое искаженное подобие радости; он прикрыл глаза, тщательно прожевывая конфету. — Я могу купить тебе хоть сто таких конфет, ты только попроси… — мысленно умолял я его, не понимая, что на меня нашло. Но Волков не попросит. Никогда. У него, наверное, только и осталось в душе, что гордость. И эту конфету он взял, наверное, только потому, что не до конца разобрался в ситуации. Ерзаю на стуле. Меня просто съедает изнутри чувство дикой жалости к нему, не могу и не хочу просто смотреть на то, как мой ученик страдает. Хочется стать для Ромы кем-то большим, чем преподавателем английского языка, о котором он забудет через год. Я ведь помочь хочу, разобраться, поговорить хотя бы с ним. Прерывисто выдохнул, стараясь не смотреть на доевшего свою конфету Волкова. Женщина закончила возню с бумагами, сказала, что мы можем идти, и Рома встал, видимо не понимая, что делать дальше. Я тоже поднялся, кивнул Тамаре Павловне и жестом показал мальчику следовать за мной. Вышли в коридор, и я остановился. Так много хочется сказать. С чего начать?.. Волков прислонился к стене и напряженно посмотрел на меня. — Вы расскажете все директору? — тихо спросил он. В голосе сплошная безнадежность. Я растерялся. Какой директор, о чем он вообще? Меня настолько поглотили все эти невеселые мысли, что я даже забыл, с чего все началось. Натянул на лицо улыбку. — Нет, конечно, за такое к директору не водят и из школы не исключают, — легонько хлопнул его по острому плечу. Рома облегченно выдохнул и молча кивнул мне, направляясь к выходу. Смотрел ему в спину. Я ведь еще не спросил… а надо ли? Конечно надо, так нельзя его просто оставлять!  — Стой! — он обернулся. Глаза усталые и измученные. Ощутил некоторую неловкость. Вдруг, если я начну что-то делать, ему станет еще хуже? Может, мне не стоит лезть и навязываться?.. — Ты… есть, наверное, хочешь? Может, тебя обедом накормить? — осторожно спросил у замершего Волкова. Конечно, я сказал совсем не то, что хотел. Не смог. Он хмурил недоверчиво брови, молча изучая меня взглядом некоторое время, словно оценивая. Я молчал. — Нет, спасибо, Константин Николаевич, Вы и так для меня много сделали, — пробормотал Рома. Он явно смутился, плечи нервно напряглись. Ну конечно, чего я ожидал? Что он бросится ко мне в объятья и позволит себя накормить, напоить и спать уложить? Тяжело вздохнул, гордость — конечно, хорошо, однако не в ущерб же себе. Но я не имел никакого права останавливать его. — До свидания, спасибо, — сказал парень и ушел. А я так и остался стоять в пустом школьном коридоре, смотря ему в спину и судорожно втягивая в себя воздух.

***

Я вышел на улицу и зашагал прочь, щурясь от яркого солнца. Не понимаю, чем я заслужил такое отношение Константина Николаевича. Даже английский не знаю. Понимаю, если был бы одним из его любимых учеников. Он странный. Тратить свои деньги на еду для незнакомого пацана, пытаться ему помочь… Может и бескорыстно, но мне все равно стыдно и неловко. Я, безусловно, хотел есть, когда отказывался. Очень хотел. Но одно дело — самому себе добывать еду, а совсем другое — когда тебя кормят, как маленького ребенка. Я не привык к доброте. Почему-то, добрые слова и действия вызывают у меня напряжение и страх. Тем не менее, я рад, что учитель попался хороший. Хоть с кем-то у меня будут нормальные отношения в школе. И зачем я подумал о еде?.. Снова чувство голода. Хлеба так и не поел, обморок все мне испортил. Остается терпеть до завтра, и то не факт, что все получится. Зашел в подъезд своего дома. Днем девятиэтажка казалась необитаемой: адекватные жители разбрелись по своим работам, а неадекватные отсыпаются после очередной тусовки, чтобы ночью снова сотрясать дом музыкой и воплями. Я живу на пятом этаже. Лифт у нас не работает: раздолбала местная гопота, а мастера вызывать всем накладно. Единственный ключ провалился в треснутый замок. Его сломал отец три года назад, когда пришел пьяным. Он выломал дверь и накинулся на мать, а потом избил меня. Для него это типично, тогда я просто не был подготовлен. Сейчас реакция стала лучше, чуть что — бегу либо из квартиры, если удастся, либо запираюсь в комнате. На свои деньги купил крепкую щеколду, отец до сих пор не смог выломать дверь. Тихо зашел в квартиру — мне совершенно не хочется пересекаться с родителями. На днях, им должны, вроде бы, пособие принести. Вот тогда будет мне счастье. А сейчас надо посидеть тихо — с разбитым лицом в школе лучше не появляться. Кстати, о лице… Бровь до сих пор болела. Я скинул кроссовки и прокрался на кухню. Чего-чего, а льда и водки у нас в холодильнике предостаточно. За электричество родители как-то умудряются платить. Взял самый большой кусок, кончиками пальцев ощущая приятную прохладу, и тихо пошел в свою комнату, запираясь на щеколду. Все. Можно расслабиться. Уселся на нагретый солнцем подоконник и открыл форточку. Тут же подул теплый осенний ветерок, несущий с собой приятный запах. Кто-то готовил пироги с мясом. Сглотнул голодную слюну. Ладно уж, терпел раньше, потерплю и сейчас. Приложил к брови лед и ощутил облегчение. Вспомнил теплую улыбку учителя. Приятно, что впервые в жизни, мне кто-то попытался помочь. Но ключевое слово здесь — «попытался». Он никогда не поймет, что я чувствую, когда меня избивает собственный отец, а мать даже не пытается меня защитить, апатично валяясь на полу в стороне. Не поймет, каково это — постоянный голод, поиски работы, конфликты… Просто потому, что у него другая жизнь. Любящая семья, друзья, в конце концов. Я всего этого лишен. У меня едва ли будет какое-то счастливое будущее. О нем особо не задумываюсь, живу сегодняшним днем. Не умру от голода — уже счастье. Не изобьют — снова маленькое счастье. Я привык. Лед уже основательно подтаял, я сбросил остатки вниз. Облокотился о стену и посмотрел на небо, наблюдая за птицами. Сегодняшний день будем считать хорошим.

***

Я все стоял, не решаясь уйти, смотря ему в спину, пока парень не свернул за угол и скрылся из виду. Хлопнула дверь. Пора возвращаться к реальности. Я направился в свой кабинет. Время пролетело неожиданно быстро. Заполнял классный журнал, попутно узнав адрес и отчество Ромы. Почувствовал себя к нему чуть ближе. Меня не покидает мысль зайти к нему, словно случайно, и узнать в более спокойной обстановке, что у мальчика творится в жизни. Я откинулся на спинку стула и с наслаждением потянулся, разминая затекшие мышцы. Попутно глянул на часы. Пять ровно. Пора идти домой. Накинул на плечи легкую кожаную куртку и вышел из кабинета. Быстро спустившись по лестнице на первый этаж, я кивнул охраннику и отдал ему ключ. Наконец-то свобода. Лицо обдувал приятный теплый ветер, пахнущий дымком. Люблю начало сентября, все кажется таким веселым и теплым, да и люди дружелюбные и улыбающиеся, не обремененные еще заботами и холодом… кроме одного единственного человека, о котором я все никак не могу перестать думать. Интересно, что Рома сейчас делает? И тут же екнуло сердце — а вдруг его опять бьют? Позвонить домой не могу — своего телефона парень не оставил в данных. Все крутится и крутится в голове, крутится и крутится… Подхожу к воротам школы, рядом с которыми стоит моя машина — простенькая «Нексия». На большее учительской зарплаты не хватает, но меня устраивает этот автомобиль. Завожу авто и трогаюсь. Живу в пяти кварталах отсюда, ходить пешком было бы крайне долго и неудобно. Подъезжаю к своему дому, аккуратно паркуюсь у подъезда. Внутри пахнет сладковатыми духами и готовящейся едой. Поднимаюсь на лифте до десятого этажа, открываю дверь. Меня чуть ли не сбивает с ног рыжий пушистый вихрь по кличке Воланд. Когда мне принесли котенка, я увлекался Булгаковым, и, недолго думая, окрестил животное именем главного злодея. Не прогадал — котище вымахал с того времени раз в десять больше, и характер у него на редкость вредный. Я взял кота на руки, попутно умудрившись закрыть дверь и скинуть ботинки. С ним — на кухню, где кот спрыгнул с рук и начал виться вокруг меня. Открыл корм и насыпал в миску. Все, от кота я избавлен минут на десять. За это время успел переодеться в домашнюю футболку и шорты. Открыл во всей квартире окна и вернулся на кухню, встречаемый довольным мяуканьем. Достал из холодильника холодный зеленый чай и подошел к окну. Кот прыгал рядом и терся об руку. Я улыбнулся, люблю пушистого, несмотря на всю его вредность. И жить одному так скучно… а тут, вроде бы, кто-то живой рядом. Я сделал большой глоток чая и глянул на улицу. Вышли погулять влюбленные парочки, старухи-сплетницы расселись на лавках. Задумчиво посмотрел вдаль, снова вспоминая Рому. Как он там?..