Записки на салфетках

Я благодарен своей матери за то, что она оставила мне память об отце. Я знаю его по фотографиям, изучил досконально каждую чёрточку, каждую морщинку и каждую рытвинку на его лице. Я похож на него. Такой же крупный длинный нос с небольшой горбинкой, широкие брови и один в один глаза. Мне кажется, что у нас даже взгляд совпадает, красноречиво выдаёт жёсткость и суровость характера. Мама в последнее время перед своей смертью любила повторять, что у меня проявился отцовский характер. Интонации её при этом менялись в зависимости от ситуации, при которой этот самый характер выпирал: если я чего-то достигал значительного и важного, то нотки в её голосе звучали горделивые, а если я по своей упёртости наступал на жизненные грабли, то слова произносились с укором и раздражением; «упрямец» - слышал я на протяжении своей жизни и от мамы, и от бабушки. Что ещё я унаследовал от отца? Подозреваю, что богатая шевелюра пришла ко мне не с материнской стороны – там все были светлые, с тонкими волосами, не отличающимися густотой. Мои же патлы тёмные, длинные, густые, слегка вьются, я не стригу их коротко, люблю, чтобы шея была закрыта, и чёлку убираю наверх. Почему только подозреваю? Потому, что отец на фото с приличной лысиной. Мать рассказывала, что он служил в Карелии, дослужился до старшего сержанта и был начальником радиостанции средней мощности. Так вот, волосы он потерял именно на службе. Я люблю разглядывать отцовский военный билет. Красная маленькая книжечка, к которой я испытываю трепет, с гербом союза и большими буквами СССР. Представляю себе, как его руки раскрывали её на страничках с изображением серпа и молота внутри звезды. Ещё моё богатство состоит из диплома, выданного на имя отца, об окончании государственного Университета (даже вкладыш сохранился), студенческого значка, профсоюзного билета, пропуска в научный институт, где отец работал, и автореферата его диссертации на соискание учёной степени кандидата технических наук. Отец защитился в год моего рождения. Держа всё это в руках, я в который раз мысленно говорю маме «спасибо» за то, что она всё сберегла, оставив эту часть памяти для меня навсегда. Пока я жив, есть кому вспоминать человека с трудной судьбой. В последнее время меня часто волнует вопрос: а кто меня будет вспоминать? Я ничего не оставлю после себя на этой земле. Хотел бы я растить ребёнка? Скорее всего хочу. Только смогу ли я стать хорошим отцом? Сам, который толком не знал отца. В детстве я завидовал своим сверстникам, завидовал их полным семьям, чувствовал себя ущербным и сторонился разных знакомств. Отгородился от всех, обрекая себя на затворническую жизнь. Чересчур обласканный бабушкой и мамой, я всегда тянулся к мужчинам, а их в моей детской жизни было не так уж и много, практически единицы. В основном меня окружали женщины. Я к ним до такой степени привык, что даже перестал обращать внимания на них. Да, меня привлекал сильный пол. Освободившись от маминой опёки, я ушёл в студенческое общежитие. И вот именно там получил уроки самостоятельности. А на последнем курсе и пришла моя любовь, и вместе с ней гонка, которая продолжалась долгие годы. Я всё это время доказывал и ему, и себе, что имею право быть рядом с ним. Парадокс состоял в том, что когда я это доказал, то понял, что любви больше нет: она растаяла в повседневной суете, сделав меня ещё сильнее. Избавившись от этой болезни, я стал полностью свободным. И вот теперь эта свобода тяготит. Наверное, пришла пора решать, что будет дальше – продолжать жить для себя или попробовать жить для других. Что это? Кризис среднего возраста, который несколько затянулся? Мне сорок четыре. И я не хочу быть один. Через месяц у нас с Матвеем состоялся крупный разговор. Я настаивал на том, чтобы отвозить его по утрам в институт. С его-то ногами только по метро и автобусам шляться. Парень смертно обиделся. Я не мог понять, что я сделал не так. - Матвей, мне не составляет никакого труда заезжать за тобой утром. - Не надо из-за меня делать лишний крюк. Я в состоянии добираться на лекции сам. Я это делал почти пять лет и смогу так же ездить оставшиеся месяцы. «Упрямец, - мысленно чертыхнулся я. - Упёртый баран». - Зачем ты купил квартиру на последнем этаже? – возмущался я вслух. – Хорошо, что это четвертый этаж. А если бы это была девятиэтажка? - К сожалению, в девятиэтажках существует искушение – лифт. Если бы не этот факт, то я бы купил квартиру на девятом этаже. Нет, ну вы посмотрите на него! Видимо, ему нравится мне трепать нервы. - Матвей, что за капризы? Парень надел очки и посмотрел на меня через стёкла. - Это не капризы. Это жизненно необходимый элемент. Если бы меня всю жизнь возили на коляске, и я бы не карабкался по ступенькам, то сидел бы сейчас в инвалидном кресле. От резкого голоса говорящего я застыл. - Виктор, я инвалид, это факт. Но не надо ко мне относиться как к инвалиду. Я за это право всю сознательную жизнь борюсь. Мне не нужна жалость. Господи, я чувствовал себя так, будто это Матвей старше меня, а не я его. - Это не жалость, это желание помочь. - Может, ты тогда и ходить за меня будешь? - Матвей! – Я, не сдержавшись, повысил голос и осёкся. – Зачем ты так? – спросил я полушёпотом. - Ты даже накричать на меня не можешь, - горько усмехнулся парень. – Я так и знал, что ничего хорошего из этого не выйдет. Ты, прежде всего, во мне видишь калеку. Ты кидаешься вперёд меня налить чай, двигаешь ко мне стул, как будто я до него дойти не могу, открываешь передо мной двери, словно у меня рук нет. Ты везде впереди. Тебя слишком много. Я слушал гневную тираду Матвея и понимал, что он прав. Желанием облегчить ему жизнь я ущемлял его право быть здоровым человеком. - Может, прервём наше общение на какое-то время? – предложил я. – Наверное, мы устали друг от друга. Мы виделись с Матвеем каждый день. Я часто оставался у него ночевать. Парень почему-то упорно отказывался встречаться у меня. - Ты серьёзно? Да, серьёзно. Надо дать возможность Матвею подумать, нужен ли я ему, а мне решить для себя образовавшуюся проблему и перестать излишне опекать своего парня. Единственно, когда я полностью забывал о недуге Матвея, это во время интимных ласк. От близости желанного тела у меня проступали скрытые черты характера, я не узнавал сам себя, из меня лилась неведомая мне нежность, я придумывал разные ласковые слова, нёс любовную чушь и называл его не иначе, как Матвеюшкой. Я влюбился? Я не выдержал, шагнул вперёд и сжал Матвея в объятиях, коснулся слегка пальцами трогательного шрама на подбородке, снял с переносицы тёмные очки с широкими дужками. - Как только я тебе понадоблюсь, ты мой телефон знаешь. Я поцеловал тонкий рубец, о котором недавно узнал историю. Маленький Матвей, желая прокатиться на велосипеде двоюродного брата, вцепился двумя руками в багажник. Брат резко рванул с места, с силой надавив на педали. Пальцы мальчишки разжались и он упал, ударившись подбородком об асфальт. Разбил, конечно. Матвей рассказывал мне, что хорошо помнит, как ему мама заклеила ранку медицинским клеем. Помню, был такой, БФ. Щипал до невозможности. Им мне «чинили» руку в детском саду. На ней очень удачно прокатился мой одногруппник, скатываясь с деревянной горки и волоча меня за собой. Заноз было много. Очень. Даже больше тех, когда я дома на себя уронил кактус. Я на всю жизнь запомнил милый «читочек», который «украсил» мои ручонки своими иголками. Мама щипчиками вытаскивала их и прижигала повреждённые места зелёнкой. Руки у меня были в пятнышках. На прощание я подарил Матвею поцелуй, чтобы он подольше помнил меня. Ну и сколько, вы думаете, мы выдержали? Три дня. Когда мои пальцы были у звонка матвейкиной квартиры и готовились нажать на него, в кармане зазвонил мобильник. - Витя, ты мне нужен, - такой родной голос. - А ты мне. Я нажал на кнопку звонка и подумал про себя, что Матвей не просто так вошёл в мою жизнь. Помните, я говорил про звенья в цепочке судьбы? Почему-то я был уверен, что это звено главное.