CapSwan therapy

Неловкость двадцати минут, что они проводят в машине, наконец подходит к концу. Эмма чувствует злость, в первую очередь за то, что Джонс все ещё весел. Впрочем, её внешность всегда вызывала у него лишь смех. Почему она думала, что по прошествии этих лет что-то способно измениться? Да, возможно она думала, что он заинтересован ею, как женщиной, но теперь ясно, как день — ему все равно на нее и на то, какая она. Он не собирался ей звонить, и если бы не билеты, его бы здесь не было. Когда машина тормозит у парковки, Эмма ощущает сильное облегчение. Сейчас начнётся игра, и не придётся вообще ни о чем говорить. — Ты бывала здесь прежде? — Киллиан обводит взглядом стадион, от одного его вида ностальгируя по своему спортивному прошлому. — Точно как у нас в школе… Эмма кивает. — Все стадионы одинаковые, я так думаю, — говорит она. — Не скажи. Поле бывает разных размеров и форм, а вот это — как наш стадион, один в один. И правда, как в школе. Вон на той крайней скамье Эмма обычно сидела, слившись с тенью, чтобы Джонс не увидел её. Будь её воля, она бы вовсе пропускала физкультуру, но мистер Лерой за один пропуск заставлял бегать столько кругов, что сердце и желудок к концу пробежки чувствовались совсем в неправильных местах. Так что Эмме приходилось посещать занятия и слушать насмешки самого крутого парня школы насчёт очков, брекетов и худобы. Иногда он расходился настолько сильно, что превращал её в один сплошной недостаток. Над ней смеялись. Парни из команды, девушки из группы поддержки, а особенно Мила, королева школы и девушка Киллиана. Эмма с Милой никогда не любили друг друга, но порой, после особенно колких слов Киллиана, когда Эмма была наиболее ранима и уязвима, Мила потешалась над ней, подключая к своим шуткам даже худших лузеров школы, и тогда Эмма чувствовала себя ещё большим лузером, чем все они вместе взятые. Воспоминания об этом всколыхнули в Эмме подобные эмоции и сейчас. Захотелось сжаться в комочек на привычном месте у стены. Реджина не могла не знать, что так случится, и Эмма ощущает сильную обиду на подругу. Да, она сейчас не думает о проклятом Ниле Кэссиди, но находится в ситуации ничуть не лучшей. — Да, — говорит она, — и правда, один в один… Они проходят на свои места, рядом с Эммой молодая мамочка, никак не может справиться с орущим младенцем, рядом с Джонсом пока пусто. До игры ещё двадцать минут, и непременно нужно занять их разговором, но Джонс сидит, откинувшись на противоположный от неё подлокотник, в чем Эмма видит явное желание спутника оказаться подальше от неё и её «красоты». Что ж, так даже лучше — терапию она пройдёт малой кровью. Молчание во время свидания — все равно свидание. — Да что же это такое, Александра! — молодая мамочка чуть не плачет от отчаянья. — Мы должны увидеть, как играет твой папочка. Потерпи немного, пожалуйста. — Смотри, — пробует помочь Эмма. Она снимает с себя очки и протягивает девочке. — Хочешь взять? Малышка тянет к дужке ручку и крепко сжимает очки в кулачке. Молодая мамочка обращает взгляд к Эмме, но без очков та не может толком разглядеть её лица. Что на нём написано? «Не лезь не в своё дело», либо «Спасибо»? — Вы так меня выручили, — говорит молодая мать, радуясь наступившей тишине. — Но боюсь, что обратно возвращать их придётся только с боем. — Ничего, — Эмма улыбается, — на что-то поменяем. Молодая мамочка смущённо кивает. — Свон? — окликает ее Джонс. Эмма поворачивает к нему лицо. — Да? Она и забыла, что теперь без очков. Вспоминает об этом только когда Джонс хмыкает. Он сидит ближе к ней, чем молодая мать, и его лицо она видит почти что хорошо: он ухмыляется. — Не смей больше прятать такие глаза, — он подается вперед, подносит руки к ее лицу и неожиданно срывает резиночки с её косичек. Ну нет, Эмма думала, что период дерганья за косички прошёл лет пятнадцать назад. Выходит, парни — всегда парни. — Оставь эту причёску для дома… — тихо говорит Джонс и расплетает её волосы, позволяя им волнистым каскадом упасть на плечи. — Ведь можешь же быть красавицей… Он говорит искренне. Сейчас, без очков и детской прически, Эмма даже в своем нелепом наряде кажется самой привлекательной девушкой из присутствующих. — Если я того хочу, то могу, — Эмма отнимает у него резиночки и бросает их в сумку. Она раздражена и словно может ударить током, если ее коснуться. Подобное отношение спутницы озадачивает, напрягает и немножечко раздражает. Что за игры она ведет? Зачем вообще позвонила ему — посмеяться? Отомстить за детские обиды? Киллиан не собирается играть по ее правилам. Что бы она ни говорила и ни делала, как бы ужасно ни одевалась, он будет делать вид, что все в порядке. Такая его реакция наверняка разозлит ее. Этого он и добивается. С детства ему нравилось злить ее, и теперь азарт прошлых лет вернулся. — А сегодня, видимо, не хочешь? — он пожимает плечами. — Ладно, можешь заплетать волосы, если тебе так нравится. Голос его равнодушный, хотя по правде ему не совсем уютно будет сидеть рядом, если она снова сделает на голове этот ужас и наденет очки. Но если она это сделает (а она сделает, Киллиан не сомневается в этом), он не выкажет этой неловкости ничем. По зубам ей такое? Эмма не плетет косички, она собирает волосы на одну сторону, как обычно привыкла носить, и расчесывает их пальцами. — Ты, кстати, так и не сказала, где работаешь и кем. Так ли это ему интересно? Все же, он задает этот вопрос уже во второй раз, а по правилам вежливости одного было достаточно. Значит, все-таки действительно интересуется. — Дизайнерский отдел магазина «Пиноккио», — отвечает она, щуря глаза, чтобы лучше видеть собеседника. В уголках глаз уже начинается небольшое жжение, но возвращать очки — значит доводить успокоившегося ребенка до новой истерики. — Погоди — начальник Марко Бут? — Джонс оживляется. — Ну… да… — Эмма растеряна. Он заходится смехом. — В Бостоне живет более шестисот тысяч человек, а мы, выходит, имеем дела с одними и теми же людьми. Свон, я снова повторюсь, это судьба. Эмма закатывает глаза. — А еще у нас один молочник. Ну да, Джонс, это знамение! Он усмехается. — Ну я серьезно, Свон. Я хожу с Августом Бутом на пробежку каждое утро, а ты работаешь с его отцом. — Поразительно, — тон Эммы полон сарказма, хотя ей и самой занятно, что вокруг них двоих происходит так много совпадений. — А вот и папочка! — раздается слева от Эммы. Молодая мамочка указывает дочери в сторону поля. Отсюда Эмме не разобрать, но кажется, игроки уже готовы начинать. Эмма тянется за очками, но дело ясное — ей их никто отдавать не собирается. — Александра, — журит девочку мать, — у мамы для тебя есть мышонок Гас-Гас, ты же его очень любишь… Она трясет перед малышкой мягкой игрушкой, но девочка вовсе не проявляет к ней интереса. — Держи, мелочь, — Джонс неожиданно нависает над Эммой, протягивает что-то девочке. Эмме сложно разобрать, что именно, но оно точно висит на цепочке. К счастью малышка заинтересовывается вещицей, выбрасывая очки Эммы, как что-то ненужное. Очки летят вниз, но Джонс перехватывает их, не дав коснуться земли. — Возвращаю тебе твои глаза, утенок, — он водружает очки Эмме на нос, и она тотчас во всех оттенках понимает, что лицо ее на уровне его ремня. Она вспыхивает от смущения и спешит отвернуться, чтобы посмотреть, на что же малышка обменяла свою прежнюю «игрушку». Это перстень бейсбольного клуба их школы, Эмма даже помнит тот день, когда Джонсу торжественно вручили его за победу на чемпионате. — До сих пор хранишь? — Эмма оглядывается. К счастью для нее, спутник снова сидит на своем месте. — А? — он вопросительно выгибает бровь. — Свой перстень, — уточняет она. — Вроде ты говорила, будто не помнишь, что я играл в бейсбол, — Джонс подмигивает. — Уже вспомнила, — тон Эммы недружелюбный. Его издевки стали более тонкими, но все равно выводят из себя прилично. — Избирательная память, — Джонс пробует слова на вкус. — Должно быть удобно. Впрочем, все женщины подвержены этому недугу. — Мужское поголовье тоже страдает подобным, — парирует Эмма, фыркая. Джонс лишь смеется. — Ты стала более боевой, утенок. Так даже интереснее. Получать отпор — это стимулирует. — Да уж, великое достижение — с кем-то поцапаться. — Не с кем-то, — уточняет Джонс. — С тобой. — Я польщена, — Эмма складывает руки на груди. — Объясни мне лучше правила игры, потому что я ничегошеньки не понимаю в этом еще со времен школы. — Хм… А как ты тогда знала, когда улюлюкать и хлопать в ладоши? — А я этого и не делала, — бурчит Эмма. — Отчего же я не удивлен? — Джонс наклоняется поближе. — Ладно, салага, слушай и внимай… *** К началу четвертого иннинга Эмма уже более-менее разбирается в том, что происходит на поле, и когда какой-то мужчина выкрикивает бранные слова в сторону питчера одной из команд, Эмма гордо замечает, что понимает, к кому именно были обращены эти выкрики. — Я поздравляю тебя, Свон, — Джонс надевает ей на голову свою бейсболку. — Короную тебя почетным членом клуба знатоков бейсбольной терминологии! Голос его громкий, на них оглядываются люди. Эмма чувствует себя неловко, но вынуждена признать, что ей весело. Игра, которая всегда была для нее чем-то наподобие пытки, вдруг приобретает смысл, и Эмма неожиданно осознает, что полностью расслаблена и спокойна. Ее не тревожит ни Киллиан Джонс, сидящий на соседнем сидении, ни Нил Кэссиди, находящийся неизвестно где и с кем. Ей просто нравится то, что происходит вокруг. — Не думай, что я ее тебе верну, — Эмма крепко хватается за бейсболку. — Считай, это твой откуп за скверное поведение в школе. — Идет, — Джонс шлепает ладонью по козырьку теперь уже ее бейсболки. — В смысле, тебе идет. Ну и да, согласен, пусть будет откуп. Эмма довольно хмыкает и возвращается к игре. — Скоро перерыв, — говорит Джонс, оказавшись неожиданно близко к ее уху. Она ощущает его дыхание на своей щеке, отчего по коже пробегают мурашки. — Я думал купить нам чего-то поесть. Эмма спокойна, почти игнорирует тот факт, что он чересчур близко. Теперь, когда ее захватила игра, Джонс перестает быть настолько важен, чтобы бояться его насмешек. — Можно, — отвечает она, не сводя глаз с поля. — Буррито подойдет или ты вегетарианка? — вопрос Джонса едва доходит до нее, Эмма нехотя переводит взгляд на него. — Буррито сойдет? — переспрашивает он, поняв, что Эмма прослушала вопрос. — Вполне подойдет, спасибо, — Эмма снова обращает взгляд на поле, чем жутко разочаровывает Киллиана. Нет, конечно они пришли сюда наблюдать за игрой, и Эмма действительно ловит от этого кайф, но он бы предпочел пообщаться с ней. В виду того, что в школе Киллиан был самым популярным парнем, ему по статусу полагалось притеснять таких, как Эмма Свон, у него даже не было шанса узнать ее поближе. Однако теперь, когда нет ни школы, ни правил, Киллиану хочется наверстать упущенное. Жаль только, что она совершенно на это не настроена. Хотя… Она же взяла откуп. — Свон, — делает попытку он. — Расскажи мне о сыне, о бывшем, о твоих планах. Хоть что-то, а? — И зачем? — Эмма настораживается. — Чтобы найти новые темы для шуток? — А если нет? — Киллиан придвигается ближе. — А если я просто хочу узнать тебя получше? — Ты знал меня четыре года старшей школы, — напоминает Эмма. — Нужно было тогда «узнавать меня получше». Киллиан играет желваками. — Тогда скажи мне, Свон, какого черта ты пригласила меня сегодня? — в голосе его заметное раздражение. Эмма пожимает плечами. — Чтобы билет не пропадал, я же говорила. — По этому билету мог пойти кто угодно. Пусть даже твой сын. Скажи мне правду. Я что — какой-то твой эксперимент? Попытка самореализоваться? — Я ведущий дизайнер в «Пиноккио», — напоминает Эмма. — Кажется, я уже достаточно самореализовалась. Киллиан хочет сказать что-то еще, но вдруг понимает, что попался. Он не хотел играть по ее правилам, а теперь выходит, что Эмма спокойна, как удав, а он рвет и мечет? Он садится ровнее, увеличивая расстояние между собой и спутницей. Пусть сидит себе в гордом одиночестве, у него-то ведь тоже есть гордость. Ни перед кем он не станет прогибать свою натуру, и никто не заставит его злиться по пустякам. Не Эмма Свон. Один лишь ее наряд уже производит то еще впечатление, а выдерживать ее характер и вовсе смысла нет. Пусть мстит за что хочет, после игры она больше никогда не увидит его. А он? Он уйдет без сожаления. По крайней мере, хочется в этом себя убедить.