A Beast In Repose

Кёнсу ковыряется в тарелке со вчерашними спагетти и, так не съев ничего, кроме верхнего слоя сыра, отставляет ее в сторону. Его желудок болезненно сводит, и он даже не может думать о еде. Темные мешки под глазами выдают бессонную ночь. То и дело оглядываясь по сторонам, чтобы лишний раз убедиться, что за ним никто не наблюдает, Кёнсу все еще не может избавиться от засевшего в душе навязчивого страха, который только разжигает его болезненное воображение. Он понимает, что ведет себя нелепо и отчаянно пытается остановить поток тревожных мыслей, но не может. Он боится. Он позволил одной брошенной в порыве ярости фразе и двум коротким встречам вселить в него глубокий страх, граничащий с ужасом. Кёнсу знает, что все это безумно глупо и по-ребячески, но ничего не может с собой поделать. И даже этого недостаточно, чтобы заставить его уйти отсюда. Не тогда, когда его отец нуждается в помощи врачей, и он единственный, кто может обеспечить ему этот уход. Он проглатывает свой страх, пока тот не оседает где-то глубоко внутри, и натягивает на лицо улыбку, лишь бы убедить себя, что всё в порядке. Помыв посуду, Кёнсу проводит все оставшееся утро в саду, срывая бесчисленные сорняки, опутавшие створчатую перголу, под которой бежит узкая мощеная дорожка, пересекающая запустелый двор, то и дело исчезая среди зарослей. Он успевает заметить проглядывающие капли розового и белого – бутоны, которые вскоре готовы будут раствориться в алом соцветии роз. У Кёнсу под рукой нет ни ножниц, ни даже перчаток, но это его не останавливает. И вскоре на коже начинают гореть многочисленные царапины, нанесенные жгучими прикосновениями шипов. Но он не обращает на это ни малейшего внимания. Сорвав красную розу, он возвращается домой, чтобы заняться завтраком, и после, аккуратно пристраивает ее на поднос рядом с едой, точно так же, как делал накануне. Кому-то может показаться мелочью, но для Кёнсу это попытка наладить их отношения и протянуть руку дружбы. Руку, которая мелко дрожит, пока он пытается открыть дверь в комнату Чонина. Поставив поднос на стол, он пристально осматривает комнату, хотя все его чувства буквально кричат, чтобы он со всех ног бежал из этого места. – Эй, ты, – снова раздается этот низкий хриплый голос, до краев наполненный резкостью, которую Кёнсу явно не заслужил. Это заставляет его выйти из себя. – У меня вообще-то есть имя. Кёнсу. – На столе найдешь список вещей, которые должен купить, - продолжает Чонин, словно Кёнсу и не говорил ничего, словно тот пустое место. Нахмурившись, в порыве злости он срывает лист бумаги и уходит, оглушительно хлопнув дверью. Он настолько раздражен, что ему все равно, какие последствия будут ждать после этого поступка. Его, может быть, и наняли, чтобы ухаживать за Чонином. Но это не значит, что тот может обходиться с ним, как с ничтожеством, пренебрегая даже его именем. Придурок. По крайней мере, список не выглядит сложным и состоит в основном из вещей первой необходимости, как зубная щетка или шампунь. Когда он понимает, что сможет на некоторое время оказаться подальше от этого дома, его злость понемногу стихает. У Кёнсу нет машины, и он не может позволить себе такси, однако это его ничуть не расстраивает. Он неторопливо прогуливается до магазина, любуясь чудесными пейзажами, и теплый весенний ветерок нежно поглаживает щеки. Это тот самый глоток настоящего свежего воздуха, который ему был так отчаянно необходим в последние дни. И к тому времени, как он подходит к магазину, Кёнсу чувствует себя значительно лучше. Даже тревожное ожидание того, что все эти вещи нужно будет доставить Чонину, не стирает улыбку с его лица. Он легко стучит в дверь и терпеливо ждет, пока не слышит, как Чонин разрешает ему войти. В комнате как всегда безнадежно темно. Кёнсу понимает, что за все это время ни разу не видел лицо Чонина и даже не представляет, как тот выглядит. Но сейчас это волнует его меньше всего. Кёнсу заходит и оглядывается вокруг, чтобы получше рассмотреть комнату и ее обитателя, но это не помогает. Чонин сидит в кресле, спиной к нему, и со своего места Кёнсу может видеть только его ногу. Но заставить себя подойти ближе у него не хватает смелости. Вместо этого он просто кладет пакеты на стол, забирает поднос и уходит, бесшумно прикрыв за собой дверь. Наверное, это его судьба – заботиться о тех, кто не может делать это самостоятельно. И если он сейчас не найдет способ, чтобы это занятие приносило ему радость, он никогда не будет счастлив. Но чего бы ему это ни стоило, он не сдастся. Это его жизнь, и он не позволит чужому человеку влиять на неё. Поздно вечером, Кёнсу приносит Чонину ужин, и его улыбка едва заметно подрагивает, когда он видит небрежно разбросанные по всему полу смятые лепестки роз. Он оставляет еду и выходит из комнаты, стараясь не позволить этому поступку задеть его чувства. Если Чонин не хочет принять его попытки наладить отношения – пускай. Но это не значит, что он перестанет это делать. Иногда именно такие мелочи значат больше всего. Возможно, когда-нибудь Чонин поймет это. Проснувшись на следующее утро, Кёнсу чувствует себя невероятно легко, и на его губах снова расцветает улыбка. Он беззаботно напевает себе под нос, пока спускается на кухню, чтобы приготовить Чонину завтрак. К нему наконец вернулся аппетит, и Кёнсу умирает с голоду. Но все его радостное настроение улетучивается в один миг, когда он заходит на кухню. Уголки губ ползут вниз, и от внезапного шока он просто застывает на месте, не в силах сделать ни шагу. В комнате царит полный хаос. Повсюду разбросаны сковородки и кастрюли, еда из кладовой лежит на полу, вокруг раковины – горы разбитой посуды. Кёнсу чувствует как из груди поднимаются рыдания, наполненные обидой, и его обуревает злость. Развернувшись на каблуках, он стремительно несется к комнате Чонина и требовательно колотит в дверь. В ответ только тишина, и через несколько минут, когда никто так и не отзывается, он обессилено опускает дрожащую руку, не в силах остановить горячие слезы обиды, бегущие по щекам. Как бы он не хотел, как бы отчаянно не желал, но у него не хватает мужества ворваться в эту комнату. С усилием проглотив горечь, он просто возвращается на кухню, где его встречает тот же удручающий хаос. Все утро он проводит за уборкой, то и дело останавливаясь, чтобы с нежностью взглянуть на розы за окном, которые словно ждут его ласки и тепла. Он очень хотел бы оказаться сейчас рядом с ними, в саду, но знает, что не может. Сегодня он подает завтрак позже обычного, и к тому моменту весь его гнев угасает до тоскливого чувства собственного поражения. Чонин будто знал, что Кёнсу пообещал себе, несмотря ни на что не опускать руки, и решил свести все его старания на нет. И, тем не менее, на подносе всё так же лежит роза, отражаясь алым на серебряной поверхности. Он буквально бросает тот на стол и разворачивается, чтобы уйти, не проронив ни единого слова, потому что хочет покинуть это место как можно скорее. – В чем дело, Кёнсу? – это первый раз, когда он слышит, как Чонин называет его по имени, голосом, больше похожим на холодное шипение. И решает прямо там и в тот момент, что больше никогда не хочет слышать, как эти губы произносят его имя. Кёнсу тотчас останавливается, осознав, что с ним играют, как с какой-то безвольной игрушкой. – Похоже, меня ввели в заблуждение, – начинает он, повернувшись и прищурившись, чтобы рассмотреть темный силуэт. – Я думал, что забочусь о взрослом человеке, а не избалованном ребенке. И до того, как он может сказать, что-то еще более смелое и решительное, обрекая себя на еще большие неприятности, Кёнсу выходит за дверь. Ноги словно сами несут его из удушающей темноты к живому свету, на кухню, где ему еще предстоит много работы. Его до сих пор трясет, и он хватается за столешницу, чтобы прийти в себя, прежде чем взяться за дело. И когда он дрожащими руками пытается достать многочисленные осколки фарфоровой посуды из раковины, случайно режет палец об один из больших кусков. Кёнсу отрешенно смотрит, как из раны медленно стекает кровь, смешиваясь с водой. Тупая пульсирующая боль никуда не уходит. Но чувствует он ее совсем не в пальце. Что, если он не сможет сделать это?