Он

Ризе, сколько она себя помнила, никогда не нравился алкоголь. У нее не имелось никаких особых негативных предубеждений на этот счет, но все же ни вкус, ни запах, ни даже цвет или наводимый на ум мягкий тягучий дурман все никак не могли завоевать ее расположение, сколько бы шансов она им ни давала. Ее неприязнь была яро одобрена всей мужской половиной их небольшого армейского коллектива, и узнавшая об этом Риза в свое время чуть было не подумала, что каждый из ее ближних коллег в действительности представляет собою тонкую натуру и потому умеет восхититься порядочностью непьющей женщины, но то заблуждение продержалось в ее голове ровно до первого же корпоратива. После него истина по поводу их восторженной радости прояснилась: оказывается, до этого среди них не было того, кто изволил бы развозить этих отъявленных гуляк по домам… В общем, Ризе было суждено стать лучом света в их темном высокоградусном царстве. За годы службы в кругу Мустанга старший лейтенант привыкла к этой крайне редкой, но необходимой процедуре пьяного расселения, нисколь не жаловалась и не уточняла, что данное действо в ее обязанности не входит: нечего было раздражаться оттого, что они не умели иначе смахивать или, правильнее сказать, смывать с себя ту тяжесть, которая оседала на их плечах в чрезвычайно нагруженное рабочее время. Риза знала, что все они без исключения были душевные добряки, ответственные и верные своей стране: никаких иных Мустанг бы не допустил рядом с собой. Впрочем, какими бы хорошими ребятами ни были Хавок, Бреда, Фьюри, Фарман и их непосредственный начальник, она в очередной из таких вечеров все же вздохнула с облегчением, стоило только узнать, что они на этот раз решили не доставлять «нашему драгоценному лейтенанту» лишних хлопот и удалились из банкетного зала самостоятельно (ей оставалось только понадеяться, что их порыв самодостаточности не обернется катастрофой и потом их всех не придется с помощью служебных собак разыскивать по закоулкам Централа). Всех, кроме одного, конечно, — того, кто все еще не осмелился быть в меру самостоятельным и кому никогда не было лень доставлять хлопоты. Старший лейтенант — нет, сейчас она была просто Ризой, потому что песочное платье в пол смотрелось на ней замечательно, — поставила на нарядную скатерть высокий тощий стакан с лимонным чаем, в котором еще барахтались кубики льда и сочная кислая долька, и с бесшумным вздохом пригляделась к оставленному на произвол судьбы полковнику, уныло, но гордо потягивающему остатки выдохшегося шампанского из откуда-то добытой соломинки. Она старалась не зацикливаться на том, что сама эта длинная соломинка показывалась даже не из бокала, а из бутылки. Рой сонно прикрыл глаза, но точно не спал — спящие не прикусывают так трубочек, как он обычно прикусывал, и не втягивают в себя с таким усердием игристое снадобье, которое, между прочим, было старше их обоих. Скорее всего, алкоголь просто нагнал на него волну классической меланхолии и унес куда-то в замысловатые дебри затуманенного разума, и заодно свел его отяжелевшие веки… — Пора? — вдруг выдал он, даже не открывая глаз. — Пора, полковник, — мерно подтвердила Риза и оглядела варварски разворошенный длинный стол, на котором не осталось ни одного невредимого блюда или бутыли: празднующие господа постарались на славу, желудков не жалели. Сразу видно, что этот беспорядок, больше напоминающий брошенное поля боя, был просто свидетельством отличного времяпрепровождения. И еще того, что официанты при виде этой красоты в восторге не будут. — Что ж, что ж, — Рой, силясь всем сердцем, расстался с шампанским, лениво поднялся, одним точным дергом пальца распустил галстук-бабочку и оставил ее змеей висеть на расслабленном сутулом плече. — Ах, Хавок, Хавок! — неожиданно почти что взвыл он обмякшим голосом и расплывчато ухмыльнулся, — едва не жениться на первой встречной в свой юбилей! Невероятно! Неимоверно! Поразительно! Это ж ведь, выходит, мы могли б узреть день рождения и день погибели одновременно… Невероятно, вот же ж натура!.. Все-таки люблю, люблю я этого паренька, — Роя будто ткнули вилкой в позвоночник — алхимик передернулся весь и перекинул змейку галстука на другое плечо. Он прервался так, как обычно прерываются захмелевшие люди; потом резковато раскрыл глаза и рассосредоточенно поглядел на подчиненную с глубокой и, как ей показалось, самокритичной задумчивостью: — Впрочем, впрочем, не только этого паренька… Что ж, идемте, старший лейтенант! — и Мустанг (почти) сам поплелся через по-праздничному украшенный холл к выходу — выстроенному из изящных стеклянных панелей коридору, охваченному позолотой гигантских люстр, что парадом солнц висели над их головами. Персонал провожал Ризу любезно и с толикой сожаления, надоедливо звенящей в их почтительном голосе. Всю дорогу до квартиры полковника Риза только изредка переводила взгляд на зеркало заднего вида, где ее полудремлющее начальство то обиженно (она так и не разгадала, почему именно) зарывалось носом в ворот легкого шуршащего плаща, то что-то беззвучно бормотало, двигая одними только побелевшими отчего-то губами. Она срезала, хотела добраться до пункта назначения как можно скорее. Меньше всего хотелось потом пытаться разбудить того, у кого сон мог сравниться по крепости только разве что с камнем. В столице уже вовсю главенствовала ночь, потому дороги были чисты и пусты — для водителя, словом, сплошное удовольствие. Синяя мгла города мирно соседствовала с обнимающими проспект изгибами желтых фонарей, летняя свежая теплота вливалась нежностью ветра в раскрытые окна автомобиля, подцепляя распущенные волосы Ризы и приятно поглаживая кожу на ее притянутых к рулю руках. Она снова глянула на полковника. Ей каждый раз было необычно, почти неловко видеть его таким — беспомощным, безвольным и в край легкомысленным. Старший лейтенант снова и снова ловила себя на мысли, что Огненный алхимик, пребывающий в таком состоянии, должен оставаться для мира секретом: уж пусть лучше Аместрис запомнит его твердым, смышленым, корыстным и высокомерным полковником, на все готовым ради высокого положения. Этот образ и правда был куда выгоднее, пусть и проблем от его поддержания было ничуть не меньше. Она не ожидала, что он был еще способен сделать то, что он тогда сделал, — резко очухаться, встрепенуться, вскочить, выпрямиться и заговорить не то чтобы совсем трезво, но по-солидному глухо и со всей серьезностью, на какую только был способен человек в его состоянии: — Когда осмотры? — у Ризы похолодели пальцы, но лицо не дрогнуло, и она только внимательнее стала следить за пустыми тротуарами. — На следующей неделе. — Не забудь про справку. Не забудь, — повторил он. — Я забуду, а тебе не надо. Старший лейтенант молчала с минуту, не осмеливаясь посмотреть в зеркало. Но она и без того знала, что он не спустит с нее глаз, не получив ответа. — Хорошо, — хладнокровно отозвалась она. — Не забуду. Сзади послышался одобрительный вздох. На губах полковника снова зашевелилось удовлетворенное бормотание. Он успокоился. А она — нет. Она, в отличие от него, не умела так же быстро оправляться от враз налетевших воспоминаний. В среде военных периодические медицинские осмотры были общеобязательными, и нередко по их прошествии выяснялись всякого рода интересные детали о служащих. Это было неизбежно. Военные должны были быть чисты. Все. Абсолютно. Верховное командование требовало полной базы данных обо всех тех, кому оно отдавало приказы… И потому наверняка то, что было начертано на спине Ризы при обнаружении на первом же осмотре обязательно бы заинтересовало добрую долю высокопоставленных лиц. Мало кого из них устраивало, что в Аместрисе был только один Огненный алхимик — человек, обладающий наиболее разрушительной и действенной силой из всех. Рой хорошо это понимал, он также понимал, что у военных докторов второй обязанностью после лечения людей было доносительство, и то, что при наличии даже части татуировки утерянные данные непременно попытаются восстановить, — и однажды Мустанг все это дал понять своей подчиненной так же хорошо и досконально. «Справками» они условились называть то особое, по желанию мирное соглашение между полковником Мустангом и главврачом, координирующим ежегодные осмотры. Соглашение, быть может, не совсем законное, но так или иначе освобождающее Ризу от беспрекословной явки на мероприятие, которое могло бы не лучшим образом закончиться как для нее самой, так и для всего Аместриса, и без того вечно воюющего и избирающего для своей борьбы с другими государствами не самые гуманные методы. Она не просила его об этом. Не смела позволить себе додуматься до такого и не искала ни у кого покровительства после смерти отца. Надеялась кое-как выкрутиться собственными силами, не позволяла себе ни грамма мысли об очередной просьбе после того, как она заставила Огненного собственноручно уничтожить часть исследований, и… И никак не могла ожидать, что он сам возложит на себя ответственность за этот вынужденный поступок. Он сделал все, использовал все необходимые для того связи и влияние, дабы безнаказанно обеспечить ее неприкосновенность, и доверил одному из своих проверенных приближенных, Ноксу, к которому было поручено обращаться в случае проблем со здоровьем. Рой подговаривал, подкупал, увиливал и делал это сквозь лютое отвращение: ведь такое не должно было быть возможно, такое должно было безоговорочно пресекаться, но вот он, с относительной легкостью манипулирующий людьми, которых по идее — лишь по идее — волновало лишь одно, и это «одно» не должно было иметь ничего общего со словом «деньги». Рой злился неимоверно, но не видел другого выхода, опровергал и сводил на нет все ее возражения и еще понимал, что коррумпированные члены армии — не его ошибка, а обязательное, неизбежное звено в сложившейся системе, и что при нем, добейся полковник своей цели, такого не будет. Вообще такого не будет, чтобы кто-то всерьез боялся за свои жизнь и здоровье только по причине невольного владения информацией, необходимой властвующей верхушке. Но пока ситуация и правящее лицо оставались прежними, он был предельно осторожен и многое не разглашал и не позволял выведать о себе. Вообще, ему выпало многое держать в тайне, столько всего, до такого столько всего, что страшно было помыслить, чем обернется какой-нибудь один несчастный случай, из-за которого все эти тайны могли бы разом всплыть на поверхность… Но он жил с этим. С ее татуировкой, с утерянными телами братьев Элриков, с мнимой смертью лейтенанта Росс и многим, многим другим. Ведь Риза была не единственной его подчиненной, а заботиться он стремился, бесспорно, о каждом из них. Было время, когда татуировка являлась далеко не единственной ее проблемой. В армии всегда водилось полно клеветников, упорных и желчных, не упускающих когда-то ни малейшей возможности брызнуть очередным колким словцом о ее родстве с генерал-полковником Груманном, к которому, стоит сказать справедливости ради, карьера Ризы не имела совершенно никакого отношения. Но она не видела смысла ничего доказывать: было достаточно знания о своих боевых успехах, чтобы не оказаться задетой сплетнями. Однако не могло остановить остальных, задетых небывалой славой кадета, да еще и женщины-кадета, — и потому однажды настал момент, когда разнородные толки ядовитой змеей доползли до верха и поставили под угрозу все то, над чем старший лейтенант так усердно работала еще до Ишварской кампании. Тогда еще недавно получивший лицензию государственного алхимика Мустанг подошел к решению спора вполне справедливо: без лишних разглагольствований посодействовал сбору комиссии, осведомил об этом сторону обвинения и устроил показательное испытание для снайпера. Мишеней было немерено, самых разных разновидностей, даже тех, каких она в помине не видала. Над их созданием поработали новые коллеги Роя — аместрийские государственные алхимики, у некоторых из которых, надо сказать, была изощренная фантазия и вдоволь азарта. Все было представлено как очередной оперативный экзамен, по прошествии которого должна была выясниться дальнейшая судьба Ризы Хоукай. Достойна ли она, в конце концов, находиться в рядах передовых бойцов, не занимает ли попусту места в элитных войсках? Оправдает ли она свое полученное на войне прозвище? На все вопросы должно было ответить то испытание. Она тогда, помнится, напряженно посмотрела на Огненного, прежде чем взять в руки ружье. Но, хоть и пыталась, не различила ни надежды, ни мольбы в темных глазах, ни напряжения в положении тела — ничего отличительного, кроме невесомой улыбки на его губах, сказавшей куда больше любого слова. Он попросту не сомневался, не ждал, не требовал, давая ей шанс самой ответить за себя и вольно распоряжаться своей судьбой. Он предоставил тогда лишь условия, лишая себя права голоса. Он освободил ее от собственного нарастающего авторитета. И Риза, осознав это, не позволила эмоциям взять верх над собой, не дала себе спуску и ответила, с достоинством, с пугающей невозмутимостью, ответила так, как было необходимо не только для ее чести, но и так, как было выгодно для его неокрепшей репутации. Она убила двух зайцев сразу, поразив все цели с первого раза, — таков был результат ее трудов, и таковой была точка, уверенно поставленная ею в этом споре. С тех пор в сторону младшего лейтенанта Хоукай не было пущено ни одной пустозвонной претензии. И это не было бы возможно без откровенного, безоговорочного безумства Роя Мустанга, который не видел смысла в возможностях в том случае, если они не используются на полную. Риза помнила о каждом подобном случае и — теперь уже безмолвно, потому что спорить с ним было делом бесполезным, — принимала эту помощь, и делала все для того, чтобы его риски были оправданны. Она стала его телохранителем, той, что безоговорочно, всегда прикрывала его спину. Но как бы ни старалась, она сознавала, что была всего лишь телохранителем и всего лишь той, что прикрывала его, — всего лишь, потому что он сумел сделать куда больше и был в свою очередь ее спасителем, тем, кто освободил ее от гнета алхимии раз и навсегда — и этого оказалось достаточно. Один его поступок стоил для Ризы сотни, тысячи ее собственных, как она считала, считала и будто забывала все те разы, когда Огненный алхимик был обязан ей жизнью. Единственным, что старший лейтенант видела отчетливо, был факт: освобождение от алхимии не означало освобождение от равноценного обмена. День за днем, месяц за месяцем, год за годом они отплачивали друг другу, бесконечно отдавая снова и снова накопляющиеся долги, и они оба были готовы так жить. Они не умели и не хотели иначе. Риза остановила машину. Она не ожидала, что, даже будучи славно надутым, Рой умудрялся помнить о таких тонкостях их жизни, которые сейчас, в этот вечер, после такого праздника, казались самыми незначительными из всех незначительных мелочей. Она не знала, как ей правильно реагировать на это. Дорога нисколь не отрезвила полковника. Вместо того, чтобы пробормотать что-то на прощание и уверенно, пусть и неустойчиво, двинуться к постели, он вдруг обернулся прямо на пороге своего жилища, в раскрытых дверях, слегка нагнулся и на удивление изящно уместил в ладони ее вздрогнувшую руку. Прежде чем поцеловать кисть Ризы в подражание кавалерам прошлого века (что только не придет в голову после трех бутылок отменного шампанского!), Рой ощутимо сжал ее и проговорил тихо, остановившись в сантиметре от чуть напрягшихся пальцев: — Не забудьте о справке. Вас ведь тоже надобно защищать. Прощайте-с, — и, мимолетно коснувшись сухими и шершавыми губами ее руки, он медленно удалился к себе. Мелодичный щелчок дверного замка раздался в тишине ухоженного освещенного коридора; за стеной простучал десяток неуклюжих шагов; ветер лизнул стекла распахнутого окна и впустил на лестничную клетку порцию свежего воздуха, которому удалось развеять задумчивость лейтенанта Хоукай. «Он… сляжет с горячкой, если вспомнит об этом», — со мягкой улыбкой подумала она и побрела обратно к машине. Остаток пути она помнила смутно: тогда в мысли снова пробралось прошлое и наполнило ее собою, и чувство еще было такое, странное, не то рассеянность, не то предвкушение, не то ненавязчивый азарт. Риза не знала точно. Никто не знал. Она, так и быть, помнила, но старалась больше не задумываться в этот особенный, легкий вечер ни о чем тяжелом — и на ум теперь покорно приходило пограничное состояние Хавока между «рождением» и «погибелью», рассказы Бреды о странностях его семейной жизни и эти губы, сухие, жесткие и шершавые, которые так по-особенному ей улыбались и так сильно ей доверяли. Риза не сомневалась: ей и этому человеку еще не раз выпадет постоять как за себя, так и друг за друга, не сомневалась, что им предстоит совершить еще столько же ошибок, сколько они уже совершили, и побед одержать столько же, и даже больше. Не потому, что всем так хотелось, — просто иного пути они не видели, а видели только цель и были совершенно правдиво уверены в том, что достигнут ее лишь сообща. Она не сомневалась сейчас так же, как однажды не сомневался он. И потому всегда оставалась рядом.