Он

Черные птицы из детских глаз Выклюют черным клювом алмаз. Алмаз унесут в черных когтях, Оставив в глазах черный угольный страх. © Наутилус Помпилиус — Черные птицы

На похоронах Хьюза Рой впервые убрал волосы назад. Как казалось Ризе, затем, чтобы он смог все хорошо рассмотреть. Хорошо, лучше всех рассмотреть — запомнить все до самой незначительной детали, уловить и уместить в памяти все до последнего звука, впитать в себя все до последней слезы жены и дочери своего лучшего друга. Риза не могла знать наверняка, просто ей так казалось. Создавалось впечатление, что теперь ей уже все только казалось, что этой смерти в действительности никак не могло было случиться. Слишком уж сложно было поверить, что в таком человеке — бесконечном, вмещающим в себя целый океан энергии, любви, упорства, — и вправду хранилась всего одна жизнь. Когда они ехали на место смерти генерал-полковника Хьюза, машину трясло, и челка Роя потянулась к своему прежнему положению. Несколько тонких, чуть изогнутых прядей соскользнуло обратно на лоб, но он не стал их поправлять. Теперь ему будто не хотелось ничего видеть, не нужно было больше ничего видеть. Будто он уже увидел самое главное, а все остальное — соболезнования, сожалеюще-понимающие взгляды, формальные речи — окружило его дешевыми ненужными декорациями. Риза различала в его молчании и выражении ту же угольную черноту, какой оседает на пораженные сердца тяжелый, душащий прах скорби. Когда они поднимались по широким белесым ступеням, безучастно глядя на возвышающийся над столицей аместрийский герб, по чистому и лишь местами испачканному перистыми облаками небу пронеслась гогочущая стая крупных чернокрылых птиц — и полковник, услыхав глумливое карканье, тут же остановился и настороженно проводил эту живую тучу взглядом. Риза наблюдала, как эта настороженность постепенно сменялась не то завистью, не то досадой или даже обидой, словно в конец расстроенный и угнетенный Огненный алхимик дошел до беспамятства и сам вмиг возжелал обратиться вороном — одиночкой, у которого в полном распоряжении был небесный простор и которому ничего не стоило ловко перескакивать с одного надгробия на другое, косо посматривать на столпившихся у свежих могил людей, скрипуче посмеиваться над ними, а после вновь взмывать к солнцу, рассекая острыми крыльями линию горизонта. Да, ему, может, и хотелось, вот только вороны — птицы больно насмешливые, хитрые, принимают только сильнейших и совсем не помнят тех, кто слишком ослаб и не сумел побороться за свою жизнь. Тех, кто принял тяжелейший удар на себя. Да, Рою, может, и хотелось. Вот только он ни за что не сумеет позабыть одного из лучших людей в его жизни. И снова Риза не могла знать, желал ли он всего того на самом деле или же нет. Скорее всего, ей в очередной раз показалось. Она так и чувствовала, как реальность неумолимо ускользает у нее из рук, точно она оставила какую-то весомую часть себя там, на кладбище… Знакомое со времен Ишвара ощущение. «Вот чем страшна смерть. Она забирает жизнь не только у умерших». Птицы-одиночки и погибают в одиночестве. Хьюз никогда не был одиночкой, но это все равно не уберегло от равнодушной сумрачной пустоши, враждебно окружившей его в последние, решающие секунды. Так имело ли тогда хоть какой-то смысл, насколько ты силен и насколько яро тянешься к правде, разве было важно, какие люди наполняют твою жизнь, если все это могло в любой момент вот так вот просто исчезнуть вместе с тобой? Важно ли было тогда хоть что-то, если тебя на самом деле ничего не ожидало, кроме как в одночасье оказаться застигнутым врасплох и позабыть обо всем, сколько бы воспоминаний ты ни хранил в себе? «Прибереги эти опасения на момент смерти, — ответила сама себе Риза, видя, как полковник машинально и бегло проходится маленькой расческой по волосам, прежде чем также бездумно закинуть ее обратно в дорожный портфель и направиться в здание Трибунала. — Смысл есть, пока есть жизнь. Так и сделай все, чтобы сохранить ее», — добавила она и последовала вслед за окликнувшим ее Огненным алхимиком, шагая с ним нога в ногу. Она не могла знать, приходили ли ему в голову те же вопросы и те же опасения. Но ей так казалось. И она, признаться честно, устала от сплошных предположений. Да, она не могла быть уверенной сейчас, но взяла с себя слово, что непременно узнает наверняка потом и будет вечно прислушиваться, и не потеряет ни капли смысла до тех пор, пока этот мир не перестанет слышать его голоса. Она поклялась не оставлять Роя, пока ей не станут понятны его мысли. Поклялась всем своим существом. И потому всегда оставалась рядом.