My fucking life with fucking you

- Который час? - Не знаю. Может быть, около трех. Он сидел, облокотясь на спинку кровати и сомкнув вокруг меня ноги на манер бортов лодки, изредка покачивая. Одной рукой держал меня чуть выше пояса, а другой протягивал через плечо яблоко, которое мы кусали по очереди. С хрустом вгрызаясь в упругий зеленый бок, я сильнее прижимал к себе его ладонь и чувствовал, как у самой поверхности перекатываются и стукаются друг о друга тонкие косточки, как натягиваются сухожилия и подрагивают вены. Прохладный сок тонко тек вниз, на запястье, заполняя крохотные складочки и остужая болезненные красные отпечатки, что я оставил на нем по пути домой. Я слизывал с его кожи свежую, кисло-сладкую влагу и, не оборачиваясь, видел, как он улыбается мне в затылок. - Уже три? - Наверное, - он откусил сам, прожевал, потом снова протянул яблоко мне. - Устал? - Не знаю… наверное. Немного. - Поспи тогда. Положив остатки на прикроватную тумбочку, он облизал пальцы и обнял меня - теперь обеими руками, так что я оказался надежно спрятанным в нем, как в гнезде. - Поспи. - А ты? - Я посижу так немного… а ты спи. Он наклонился и легко поцеловал меня, осторожно погладил языком губы, двинул по телу руками, словно еще раз проверяя, подкручивая ослабленные за время его отсутствия гайки, смазывая петли и шарниры. Потом снова покачал из стороны в сторону. Я опустил голову ему на плечо. - О чем ты подумал, когда машину понесло? - О чем?.. О маме, о брате. О тебе. О чем люди думают в таких ситуациях... О других людях. - Тебе было страшно? - Конечно, - он немного пошевелился, прижимаясь крепче. - Я подумал: “Твою мать, это так нелепо, просто какой-то идиотизм!.. Это не может быть конец!” - Правда? - дотянувшись до его руки, я переплел наши пальцы. - Да. Но потом… Потом я вспомнил, что именно сейчас ты покупаешь мне мороженое на заправке рядом с Неаполем… Он тихо хмыкнул. - Я подумал: черт возьми! Как раз сейчас ты - ты! - покупаешь мне мороженое… рядом с Неаполем!.. После такого дня!.. Если вдуматься, это идеальный кадр для конца, ты не находишь? Вот как в кино: финальная сцена, а потом закат и спокойное море. И титры. - Не говори так... - Но это правда, - помолчав, продолжил он. - Жизнь состоит из кадров. Из удачно снятых или наоборот запоротых дублей. Я подумал: у меня была короткая жизнь, и как-то все быстро пробежало, но хоть что-то я сделал правильно - раз в ней появился ты. Раз ты в ней остался. Я поднял к нему лицо и заглянул в глаза, привычно окунаясь в теплую, влажно поблескивающую синеву. Секунду мы смотрели друг на друга, а потом он подался ко мне и, снова целуя, негромко сказал: - Не жалей. Ни о чем не жалей. У нас был хороший день... - Самый лучший. - Самый лучший… И если бы можно было выбирать, в какой день умереть, я выбрал бы именно его. - Пожалуйста, не говори так, - я обхватил его что есть силы, спрятал лицо во впадинке у шеи, прижался губами. - Не бойся, - он улыбнулся голосом. - Это был не тот день. Не тот, когда все закончилось, не бойся… Некоторое время мы сидели молча - он мягко потирался о меня подбородком, изредка чуть покачивая, а я думал… Хотя нет, я ни о чем не думал. Я закрыл глаза и просто плыл… … плыл в его запахе, тепле его рук, в какой-то обволакивающей неге… плыл, плыл, плыл... - И еще я подумал, - раздалось в какой-то момент, все так же тихо и задушевно, - какой это все-таки геморрой - транспортировать тело из одной страны в другую… И сколько из-за этого я от тебя наслушаюсь по пути… Дремота разом улетучилась, как и не было. Я привстал и ошарашенно на него уставился. - Что, прости? - О, да, - он горестно вздохнул и покивал. - Представляю, в какой ад превратилась бы моя загробная жизнь - и это как раз когда я только-только собрался отдохнуть!.. В какой ад и ужас - едва ты переступишь порог консульства и поймешь, что такое старая добрая итало-норвежская бюрократия... Не найдя на это достойного ответа, я просто ткнул его кулаком в плечо. Он качнулся назад, но сразу же вернулся и молниеносно поймал мою руку, ловко просунул ее себе за спину и прижал локтем. Затем проделал то же самое с другой рукой. Я попытался вырваться, но он держал крепко, одновременно закручивая вокруг меня ноги и монотонно выговаривая: - … и как ты будешь потом нудеть до самого отлета и все время в воздухе, прекрасно зная, что из грузового отсека мне никуда не деться. И это не говоря уже о том, что ни обеда, ни комплиментарных напитков мне туда не принесут - а сам-то ты будешь посиживать в уютненьком кресле, трескать орешки и улыбаться симпатичным бортпроводникам, пользуясь совершенной безнаказанностью… И все равно при этом нудеть и нудеть - специально для меня, чтобы я тебя слышал. Что-нибудь вроде того, что, даже став призраком, я все равно не даю тебе жить спокойно… что даже отдохнуть тебе спокойно не даю! Что надо было мне обязательно умереть во время твоего отпуска, что от меня одни проблемы… всякие-разные проблемы… Например, что я пачкаю зеркало в ванной зубной пастой. Не понимаю, зачем ты на меня наговариваешь, всем же ясно, что это чистой воды клевета… Смирившись с тем, что из его объятий мне не вырваться, я наклонился ближе и протяжно лизнул его от плеча к шее. Он предсказуемо попался на эту удочку, подставился. Терять времени я не стал и прихватил зубами - не сильно, но ощутимо. - Эй!.. Кусаться нельзя. - Да ну? - я поцеловал розоватый след - раз, потом другой, поводил по контуру губами. - Прямо совсем?.. - Угу, - удовлетворенно промычал он. Затем, видимо, вспомнив, что не договорил, продолжил: - И будешь недоволен, что я бужу тебя посреди ночи, когда у тебя с утра репетиция… Мол, никакой секс этого не стоит. Вот это опять с твоей стороны просто откровенная ложь, как у тебя только язык поворачивается!.. Ну ничего, я тебя отучу врать, даже не сомневайся: ты у меня повертишься, когда я тебя возьму в оборот. И прощения попросишь за свои обидные слова, и поумоляешь… И - уж конечно! - будешь ворчать, что я опоздал на пять минут, забирая тебя после спектакля. Всего на каких-то пять минут, а ты уже устроил целую трагедию!.. И что тебе приходится брать у родителей в два раза больше контейнеров с остатками от воскресного ужина, а ты не нанимался мне их таскать. И что тебе надоело выковыривать авокадо из роллов, и что я опять разбросал все свои балахоны, а ты прибирал совсем недавно, и сил твоих больше нет, и ты не нанимался, и сколько можно в конце-то концов, и долго это все будет продолжаться?! Будешь нудеть и нудеть… но я-то знаю! Я-то знаю, что на самом деле ты меня страшно любишь и жить без меня не можешь, и ждешь вечера, когда вернешься домой… Знаешь, вот как другие приходят домой, а там собаки, рыбки, живность всякая?.. А у тебя буду я - стучать цепью по паркету в коридоре… И я знаю, ты будешь рад - даже учитывая зубную пасту и балахоны! Которые, кстати, тебе придется стирать для меня, потому что ну где ты видел призраков, разбирающихся в режимах стиральной машины?! Все, кроме одного, клетчатого - он мой самый любимый, я буду носить его часто и стирать не дам, придется тебе сдавать его в чистку. А ещё теперь мне не надо будет работать, и я буду прожигать жизнь... то есть смерть. Да - прожигать смерть и развлекаться по полной: буду ходить на всякие вечеринки к другим призракам, и тебе придется забирать меня оттуда - не садиться же мне пьяным за руль... И следить, чтобы я не упал - ты думаешь, легко ходить на этих ногах?! Живому и трезвому - та еще задачка, а уж мертвому и пьяному... Но, как бы там ни было, пьяный или нет, я все равно буду самым счастливым призраком на свете - ведь меня забираешь ты… И все остальные призраки будут мне жутко завидовать, а ты будешь проверять, чтобы я не забыл перчатки и бурчать, что даже после смерти я не даю тебе покоя, что ты вполне мог бы найти себе кого-то… поживее и что надо было оставить меня тут, в Неаполе, а не тащить домой - тогда тебе не пришлось бы жить с призраком, слушать бесконечное завывание и таскаться на кладбище каждые выходные, чтобы поливать эти дурацкие цветы… И если бы не я, ты жил бы в свое удовольствие, а теперь… Вот именно так ты нудел бы и нудел, но я все равно был бы страшно счастлив, потому что ты… ты… Ты плачешь?... Я замотал головой, сжимая его что есть силы, утыкаясь мокрым лицом плечо. - Ну чего ты? - он огорченно вздохнул, крепче обнял меня и успокаивающе погладил по спине. - Это же была просто шутка… Ну прости. Прости, я сглупил. Посмотри на меня... Понимая, что настаивать бесполезно, он наклонился и у самого уха прошептал: - Все хорошо. Все будет очень, очень хорошо... По-прежнему держа его за плечо, ребром свободной ладони я поспешно вытер глаза, сделал пару вдохов и, когда почувствовал, что могу достаточно контролировать себя, поднял взгляд. - Прости, - осторожно и ласково он прошелся большими пальцами мне по щекам. - Мне не стоило так… прости. Простишь?.. Я шмыгнул носом. - Когда ты, блять, научишься держать свой длинный язык за зубами, Холм?.. Когда ты наконец сможешь сделать над собой усилие и вовремя заткнуться?! Продолжая поглаживать мое лицо, он громко фыркнул. - Потому что, - продолжил я в том же тоне, - так, как пиздишь ты - так не пиздит никто. Никто, блять, столько не пиздит! И я иногда думаю - да что там “иногда”! - я часто думаю: почему?.. Почему Эвен не мог быть еще и немым?! Это был бы отличный сюжетный ход! Юлие могла бы взять на эту роль действительно немого актера, я влюбился бы, блять, в него, и тогда мне не пришлось бы каждый раз слушать всю эту херню, что я вынужден слушать от тебя!.. А тебе - тебе, идиоту, не пришлось бы каждый раз извиняться. А, Холм?! Некоторое время он продолжал вглядываться в меня - пытливо, едва заметно нахмурив брови, словно отыскивая какие-то тайные знаки, а потом его черты разгладились, уголки губ поползли вверх, и тут же, как по мановению волшебной палочки, все лицо будто осветилось изнутри. - Ты вернулся! - Ты мне, Холм, зубы… - начал я, но не закончил: он накрыл мои губы своими и, не встречая сопротивления, скользнул внутрь. - Я так по тебе скучал, - пробормотал он, на секунду отстраняясь, а потом снова начиная выласкивать мой рот. - По такому тебе… А ты? - Скучал ли я по твоей дурацкой болтовне? - Угу… Я чувствовал, что на этот раз ему важен мой ответ, и меньше всего в этот момент мне хотелось его разочаровать. Вдохнув поглубже, я собрал силы и, стараясь не отводить взгляда, ответил: - Конечно, скучал. Ты же знаешь. Я скучал по тебе - по всему тебе. - Правда? - Правда. Каждый день. - Хорошо, - он прикрыл глаза и снова потянулся ко мне губами. - Очень хорошо. А я и подзабыл, какой ты в действительности нежный и чувствительный. А по виду и не скажешь… Хочешь, я буду называть тебя котеночком? - Нет, спасибо. - А чего?.. Буду говорить: “да, котеночек”, “нет, котеночек”, “как ты пожелаешь, котеночек”. Хочешь?.. “Ты у меня такой чувствительный, котеночек”... - А не пойти бы тебе?! Я двинул плечами, демонстративно делая попытку высвободиться и встать, но, разумеется, напрасно: давясь от смеха, он продолжал крепко удерживать меня в переплетении рук и ног. - Подожди, котеночек, не убегай! - Убери от меня свои руки, - зашипел я, по-прежнему выворачиваясь, - иначе я тебе двину так, что мало не покажется. У меня неплохой замах - как раз для таких случаев. Для таких самодовольных физиономий, напрасно мнящих себя неотразимыми... - Не надо драться, котеночек, ты же у меня такой нежный. И чувствительный. Я говорил уже, какой ты у меня чувствительный? Котеночек?.. Я резко остановился. - Все, я сейчас блевану. У него крупно дрогнули ноздри, и в веселом изумлении мгновенно расширились глаза. - Между нами все кончено, Холм, - заключил я, прекрасно понимая, что еще секунда - и сдерживаться я больше не смогу: те искры смеха, которые золотым вихрем носились по поверхности синевы, давным-давно просочились и в меня, и теперь порхали внутри, щекоча горло, губы, уголки глаз. - Спасибо за вечер, я кончил трижды - в целом, для твоего возраста неплохой результат, могло быть и хуже. А теперь мне пора. Найду себе кого-нибудь помоложе и чтобы не пиздел столько. Помоложе и покрасивее, да. А тебе желаю всяческих удач. Приятно было познакомиться и все такое. И я стал вставать, подтверждая показушную серьезность своих намерений. Он запрокинул голову, наконец расхохотался и дернул меня обратно. Через секунду я лежал на спине, а он нависал сверху и безостановочно целовал мое лицо, оставляя на коже влажные, теплые следы. - Почему, скажи мне, - я смеялся и жмурился под его прикосновениями, втягивал шею, отворачивался то в одну, то в другую сторону, а он словно только и ждал этого: тут же нападал на заново открывшийся участок и покрывал его быстрыми, щекотными поцелуями. - Я только что нашел тебя снова, только-только… А ты меня уже доводишь. Вот почему так, Холм? - Что тут скажешь, - не сбавляя ритма, он процеловал дорожку от шеи к плечу. - Твоему будущему не позавидуешь. Тяжелая тебя ждет судьба. - Блять, я так и подумал тогда на прослушивании... - Неужели? Он издал какой-то странный звук, похожий на негромкое мурлыканье, а потом тонко и дразняще лизнул обратно к уху, закружил кончиком языка по чувствительному участку за мочкой. - Неужели так и подумал? - Угу... - Врешь, - он прихватил мочку губами, нежно пососал и выпустил, а потом снова стал целовать - сладко и тягуче, неторопливо, перемежая поцелуи с этим приглушенным мурлыканьем. - Врешь… Ты увидел меня и сразу понял, что мы теперь вместе, ты и я. И что лучшего пожелать невозможно. И даже если бы было возможно - все равно. Я закрыл глаза и сдал все свои форты сразу: - Да. - Знаешь, почему я это знаю? - Потому что я имел глупость тебе об этом сказать, - запрокидывая голову так, чтобы шея открылась еще больше, выдохнул я. - И теперь ты будешь напоминать мне об этом при каждом удобном случае, вот почему. - Поэтому тоже, что уж скрывать, - он фыркнул. - Но в основном потому, что я почувствовал то же самое. - Правда? - Конечно: как и ты, я почувствовал, что моя жизнь изменилась. Началась с чистого листа. Что теперь все будет по-другому. Он был совсем близко. Его губы, глаза, взгляд - близко, ближе некуда. Я осторожно тронул нежную, полупрозрачную кожу на веках, прошел пальцами по лбу, погладил виски. - Я люблю тебя, Холм, - сказал я. - И я имел в виду все, что сказал сегодня… Он легко и счастливо вздохнул, улыбнулся. - … но даже не надейся, что я буду твердить 24 часа в сутки о том, какой ты, блять, невъебенный, и как именно я тебя люблю, и что согласен принимать тебя такого, какой ты есть, и все остальное. Даже не надейся, приятель. Секунду он смотрел на меня, а потом засмеялся. - Я очень по тебе скучал. По тому, какой ты… Не знаю… Какой ты - ты. - Какой? - я обнял его за шею и машинально накрутил на палец длинную прядь за ухом - тело вдруг вспомнило эту, казалось, забытую привычку. - Не знаю, мне трудно объяснить… Он помедлил немного, а затем чуть отодвинулся и осторожно улегся на подушку рядом. Я развернулся, и подушечкой большого пальца он тут же заскользил по моим губам, стал ласкающе выглаживать скулы и подбородок. - Ничего такого труднообъяснимого во мне нет, - сказал я, тщетно пытаясь не прикрывать глаза каждый раз, как он касался меня. - Ничего такого, все как у всех. - Для других. Для других ты, может быть, самый обычный. Но для меня… Для меня ты - лабиринт. - Откуда в тебе столько мелодрамы, Холм... - Лабиринт. Совсем как этот город, слышишь?.. Он вдруг двинулся ближе и перешел на шепот, словно поверял мне какую-то тайну: - Я не знал, когда впервые тебя увидел, что ты им станешь для меня, этим городом. Что все замкнется на тебе - не знал… Откуда мне было, я не мог даже предполагать... Но теперь в этом нет никаких сомнений: вы так похожи, что это почти невероятно. Вы оба… Никогда не знаешь, что произойдет дальше. За углом, в следующем квартале - никогда не знаешь. - Разве это хорошо? - спросил я тоже шепотом. - Разве хорошо, когда не знаешь, что произойдет? Мимолетно глянув вверх в попытке найти нужные слова, он улыбнулся. Убрал прядь волос с моего виска, мягко заправил за ухо. - Это неважно - хорошо или плохо: совершенно неважно. Когда входишь в этот город, понимаешь, что назад дороги нет, и даже если временами он рычит на тебя, кусает или царапает, все равно: жизнь без него уже немыслима. Невозможна. Она тебе просто не нужна, понимаешь?.. А ты - ты держишь ниточку. Мою ниточку, за нее я привязан. Держишь ее в своих руках, и мне не страшно, что я пропущу нужный поворот, что потеряю дорогу или никогда не найду центр. Совсем не страшно. - А что там, в центре? - В центре… Он двинул руками по моим плечам, щекотно прошелся по ребрам, а потом, тихонько сжав пальцы на поясе, притянул меня ближе. - В центре сидишь ты - собственной персоной - и бурчишь, что я опять опоздал… Что ты не нанимался ждать меня целый день, что у тебя своих дел по горло - всяких важных дел. И что кофе холодный, и жарко, и никакого сервиса, и “вот тебе твоя нить, Холм, сам ее и держи”! - И ты возьмешь? - спросил я, улыбаясь ему в губы. - Эту нить - возьмешь? - Нет, конечно, - кончиком языка он проник мне в рот, сладко огладил внутри. - Я никогда не возьму ее обратно и даже наоборот: навяжу узлов покрепче и затяну на руках, а потом усядусь рядом. - Другими словами, будешь вечно действовать мне на нервы. - Угу, - пробормотал он, углубляя поцелуй. - Я же сказал: тебя ждет страшная судьба… *** В кухне нашлась бутылка красного и хлебные палочки, и теперь мы старались не крошить на постель. - Давай вернемся сюда? - В Неаполь? - Когда будет теплее. Весной, например. - Не знаю, - я вздохнул. - С этим городом все так сложно. - Может быть, сначала, - с улыбкой согласился он, передавая стакан. - Но если с ним подружиться, узнать его получше, постараться понять… Затем дотянулся до меня и отрывисто поцеловал в висок. - … то потом совершенно невозможно забыть или выкинуть из головы. - Не знаю... - В конце концов, у тебя уже есть огромное преимущество: ты умеешь переходить дорогу! - Да уж! - хмыкнул я. - Конечно! - он заерзал, заблестел глазами и продолжил с радостным, каким-то детским энтузиазмом: - Смотри: ты любишь футбол, и здесь все тоже любят футбол. Здесь даже Папа говорит, что из всех неважных вещей в мире футбол - самая важная. - Что, так и говорит? - Ну. Что еще… Ты любишь пиццу - здесь делают лучшую пиццу в мире. И кофе! И музыка везде, и море... Может, сразу забронируем билеты?.. Я сделал глоток, поставил стакан у кровати, а потом перелез через его ноги, снова оперся спиной на грудь и положил голову на плечо. Весь его энергичный запал тут же стих, перестал бурлить и переливаться через край: он тихо улыбнулся и обнял меня. - Когда ты вдруг так делаешь, я не могу ни о чем больше думать... - Как? - Так… Когда ты вдруг так близко. Он замолчал и сильнее сжал руки, зарываясь носом в волосы и глубоко вдыхая, снова чуть покачивая меня из стороны в сторону. - Что бы мы здесь делали? - спросил я через какое-то время. - Ну… Мы сняли бы квартиру где-нибудь повыше… На Вомеро, например. Это район такой, на холме - там поспокойнее. Гуляли бы… Мы бы с тобой гуляли, я показал бы тебе все самые интересные места. Что еще… Выходили бы в море, рыбачили, ночевали на пляже. Мы столького с тобой никогда не делали… Утром завтракали бы на балконе, с видом на море, на Везувий. Ты ставил бы кофе… Как по мановению волшебной палочки его задумчивость вдруг улетучилась: он отчетливо фыркнул, и в голосе тут же затанцевали смешливые нотки. - И мазал бы мне джемом круассаны - тут они называются “корнетто”. - Откуда у нас круассаны с утра? - поинтересовался я, подначивая. - Потому что ты спустился вниз, в булочную. И принес, к завтраку, - пояснил он так, словно уже сто лет назад продумал все до мельчайших деталей. - И намазал. Джемом. Для меня. - Кто - я?.. Ну, хорошо, допустим. Дальше. - Дальше... Дальше ты смотрел бы на море и морщил нос, говорил бы: “Фу, опять пахнет водорослями”! - А потом? - А потом ты снова намазал бы мне круассан джемом… - Что - еще один?! - Ага. Я люблю круассаны на завтрак, ты не знал? - Как-то не приходилось. - Ну вот, теперь знаешь, - он удовлетворенно кивнул. - Ты какой джем любишь, кстати? - Клубничный. - И я. Но к завтраку у нас будет апельсиновый. Или абрикосовый какой-нибудь. - Это почему? - фыркнул я. - Потому что на него была скидка в супермаркете. - То есть ты опять на мне экономишь, Холм. - Ничего не поделаешь: ты должен знать о реалиях современного мира. И что распродажи бывают не только на брендовую обувь. - Очень жалостливо прозвучало, молодец, - я демонстративно зааплодировал. - Дитя трущоб... Я просто сейчас зарыдаю. - Не надо, - тихо и проникновенно сказал он, судя по дрожащему голосу, едва сдерживаясь. - Не надо больше слез. - Угу. Да пошел ты, Холм. Со своими идиотскими намеками вместе. Понял меня?! Он наконец засмеялся. - Куда же я пойду, если привязан к тебе? Ты опять забыл? А кроме того... - Что еще “кроме”?! - Кроме того, ты сам купил этот джем на распродаже - вот на себя и пеняй. Я вытаращился на него в показушном изумлении. - Чего это я его купил?! - Ну как же. Ты ходил в магазин за продуктами - и его купил. К завтраку. Чтобы мазать на круассаны. Которые здесь называются “корнетто”. Кор-нет-то... Отвлекая внимание этими отрывистыми предложениями, нанизывая их друг на друга перед самым моим носом, будто блестящие бусины перед пятилетним ребенком, он снова придвинулся и, растягивая по слогам последнее слово, несколько раз поцеловал. - Скажи-ка мне, страстный любитель круассанов, - поинтересовался я, глубже зарываясь в его руки, - с какой стати, будучи в заслуженном отпуске, я таскаюсь по секции джемов неапольского супермаркета, выискивая уцененку? - Про уцененку не знаю - возможно, так совпало, - покладисто ответил он. - А вообще - чтобы сделать мне завтрак, поэтому. - Нда? И почему я вдруг делаю тебе завтраки?.. Ты убедительно просил меня об этом ночью? Фыркнув, он рассмеялся. - И это тоже. Я убеждал тебя по мере сил. По мере всех имеющихся у меня сил. А когда у меня заканчивались аргументы... я тебя переворачивал - и убеждал снова! И ты убеждался, как миленький, даже и не пытайся отрицать! Принимал все-все мои доводы, со всем соглашался - и очень эмоционально соглашался... Как ты всегда соглашаешься. - Да неужели?! - Угу... И именно поэтому на нашем балконе с видом на море и Везувий ты сейчас молчишь. Молчишь и только пьешь кофе... - Это еще почему? - Потому что у тебя болит горло, - с серьезным видом он покивал. - Ты с такой готовностью соглашался, что сорвал голос. Это же очевидно! - То есть, - подытожил я, - поэтому я делаю тебе завтраки. За секс. - За отличный секс. - За... ничего-такой секс. - За отличный секс, - он задрал подбородок. - За ни с чем не сравнимый секс. За самый что ни на есть… - Понятно. Извини, что прерываю, но - возвращаясь к теме - ты хочешь сказать, что тебя это устраивает? Тебе не кажется, что это sad and pathetic?.. Он улыбнулся, но теперь уже без всякого следа насмешки: мягко и тепло. - Не знаю, может быть. Мне все равно. Я хочу, чтобы ты делал это для меня: завтрак. В обмен на что угодно. - Почему? - Потому что кроме мамы и тебя этого не делал никто. - Никто не делал тебе завтрак? - Только ты. - Но ведь, - начал я и осекся. - Что? - Леа. Утром… разве она не… - Нет. Я дотронулся до его груди, сердце там стучало быстро и гулко. В ответ он крепче сжал пальцы у меня на поясе - будто в страхе, что от упоминания ее далекого имени, так неожиданно прозвучавшего сейчас, наша вселенная снова вздрогнет и накренится. - Вы не завтракали вместе? - я успокаивающе погладил его по плечу. - Завтракали. - Она... не любила готовить? - Нет, она предлагала, даже настаивала как-то, но я не хотел. - Почему? - В самый первый раз, когда мы ночевали у меня, помнишь? - он понизил голос. - Помню, - улыбнулся я. - Конечно, помню. - Когда ты проснулся, я уже давно не спал, только делал вид. Я подумал, что ты сам должен решить, оставаться или нет. Ты тихо встал, оделся и ушел - я следил за тобой все это время и думал, что… Я думал: пусть так, пусть хотя бы так, если он не хочет оставаться утром - ничего, пусть хотя бы иногда бывает тут ночью - это ничего, мне хватит. - Но я же только... - Да, к счастью, ты вскоре вернулся. И принес какие-то совершенно несъедобные булочки и самый отвратительный кофе, который я когда-либо пил... Я засмеялся, и он вместе со мной. - Редкая гадость! Просто ужас. Он был слабый и горький одновременно - как это вообще возможно, не представляю… - Я не знал, есть ли у тебя кофеварка, - пояснил я. - Да и шариться по незнакомой кухне очень не хотелось, а на углу как раз был “7/11”... Они еще открыты, кстати? - Нет, закрылись, пока я был в Копенгагене. - Ну слава богу: продавать такую дрянь - это просто преступление. - Я променял бы любой самый лучший эспрессо на тот кофе, - задумчиво сказал он. - Правда? Даже здешний? - Не задумываясь. Накрывая ладонью мое лицо, убирая кончиками пальцев волосы со лба, мягко заправляя их назад, он двинулся ближе и потянулся ко мне губами. Поцеловал, а потом, вглядываясь пристально, со значением, продолжил: - Я хотел, чтобы это был ты. С самого начала, как мы познакомились: я отдал бы что угодно, чтобы это был ты. Всегда, каждый день. Но, к сожалению, тогда я был слишком глуп, чтобы понять, что “что угодно” не подразумевает “кроме”. “Что угодно, кроме” - в этом нет никакого смысла. “Кроме карьеры, кроме амбиций, кроме того, чтобы доказать что-то отцу, кроме… Кроме, кроме, кроме…” Он вдруг осекся. - Прости меня. Пожалуйста, прости. - Не надо сейчас об этом, - проговорил я, поспешно притягивая его к себе, обнимая за шею. - Правда: не надо. Все это уже в прошлом. Мы оба облажались тогда, но теперь - теперь все хорошо. Есть шанс, что мы будем умнее, а?.. Не знаю, почему, но мне показалось, что он меня не услышал. Как-то тяжело молчал, хмурился и смотрел на меня и в то же время будто сквозь, отдаленно и пусто. Я осторожно его потормошил: - По крайней мере, есть шанс, что буду умнее я. На тебя-то, надежды нет: в твоем возрасте умнее уже не становятся. Холм?.. Холм, ты меня слышишь?.. Чуть хрипло и совсем невпопад, но он все же ответил: - Там, в Копенгагене, я представлял тебя... - Как? В школьной форме и с чупа-чупсом, старый ты извращенец?.. - я игриво поднял бровь. - На полу. Я представлял тебя на полу - обнаженного, жаркого, стонущего… раскрытого… В тело мгновенно ударила горячая волна - окатила сверху донизу, зашумела в висках, залила веки и горло, закипела в паху, и, даже не думая ей сопротивляться, я закрыл глаза и шагнул в омут его голоса. - Продолжай... - Я представлял, как ты двигаешься, как запрокидываешь голову... Он переместился и лег сверху. - … как напрягается твоя шея… Скользнул руками к моим запястьям, вытянул их вверх и завел за подушку. - ... как ты просишь не останавливаться… как ты просишь… Уперся в них и с силой пригвоздил к постели. Я выгнулся вперед, бедра повело машинально, прижало к его паху, вдавило, вкрутило в него. - Еще, - простонал я, бессильно и сладко напрягая обездвиженные запястья. - Я представлял... как судорога бьет твое тело… - Еще… - … как ты кончаешь… - Да… - … как ты кричишь и кончаешь… - Да! - … под ним. Для него. Я распахнул глаза, вдохнул и, как ни силился, не смог выдохнуть. От ужаса, от мгновенно накатившей паники, от натуги, сердце заорало, забухало, оглушительно заскрежетало, словно подхватывая камень между зубцами шестеренок. Он был все так же близко, нависал над самым моим лицом и смотрел все так же темно и глубоко, будто из узкого, сырого колодца. - Кристиан, - только и смог выдавить я. - Но… - Нет, - он покачал головой. - Не он. Другой. От этого “другой” меня буквально ошпарило, я изо всех сил дернулся, стараясь высвободиться, но он по-прежнему крепко держал меня за запястья. Кожу саднило, и мне было жутко оттого, что я не узнавал его, совершенно не узнавал, словно он был незнакомцем - чужим, опасным и безликим, прячущим глаза в темных прорезях картонной маски. Я открыл было рот, чтобы просить его отпустить меня, но тут он вдруг начал говорить, с каждой секундой все более набирая скорость, переходя на отрывистый, телеграфный ритм. - Я представлял тебя с ним… С тем, из бара, со случайным прохожим… С “никем”, попавшимся на твоем пути… Ты даже имени его не знал. Ты ничего о нем не знал, ничего… И все равно… Ты все равно с ним переспал… И я представлял себе это, все это - в деталях, ночами… Я закрывал глаза и... Это убивало меня, понимаешь?.. В какой-то момент он перешел на горячечный шепот, тяжело задышал, сильнее сжал пальцы на запястьях и неожиданно впился ногтями в кожу. - Это убивало… Все эти картины… И то, что я слишком хорошо тебя помнил - как ты двигаешься, как выглядишь, какой ты… какой… За секунду до того, как кончаешь, за самую малую долю секунды - какой ты... Как в твоих глазах появляется это едва уловимое выражение, это невероятное... Словно тебе известна какая-то тайна, какой-то секрет, который не знает больше никто в мире… За самую малую долю секунды, а потом ты падаешь, и… Я могу до мельчайших деталей, по миллиметру… воссоздать в памяти, как ты выглядишь, как закрываются твои глаза, как ощущается твое тело в этом полете... твое тело, как оно… Я представлял, как ты точно так же падаешь в его руках, как он держит тебя, и как это выражение твоего лица, твоих глаз… Как оно теперь принадлежит ему. Ему!.. Как ты отдал это выражение, отдал вместе со своим телом… Ты отдал их первому, кто попался на твоем пути - отдал!.. А я их боготворил… А ты… ты отдал первому встречному, кто застрял камешком в твоем ботинке. Это убивало меня, понимаешь?.. Понимаешь?! - Прости меня, прости! Прости!.. Я старался дотянуться до его губ, но он каждый раз откидывал голову, намеренно уходя от моего прикосновения. - Прости, я не должен был, я виноват… Прости. Мне было плохо, я чувствовал, что теряю тебя, я был все время один и… Я не должен был! Пожалуйста, прости, прости… Все так же остекленело всматриваясь распахнутыми глазами, явно не слыша меня, моих слов и извинений, он продолжал говорить: - И я хотел сказать тебе - хотел позвонить и сказать… Сказать это все... Сказать, что ты… Что это было подло и жестоко, что ты не смел, не имел права поступать так со мной, с нами, что… - Послушай меня!.. Но он не слушал. - Когда ты звонил… Каждый раз я хотел сказать тебе… Что временами тебя ненавижу - что люблю тебя больше всего на свете, но временами ненавижу! За него ненавижу, за этого “никого”... - Посмотри на меня, слышишь?! Холм!.. Посмотри же! - … и да, я знаю: между нами были другие, ты говорил… Были раньше, да!.. Но этот - этот был за моей спиной, понимаешь?.. За моей спиной, одновременно со мной - именно это убивало меня! Ты уравнял нас, и это меня убивало… - Дай же мне объяснить! Пожалуйста, послушай!.. - … я хотел сказать тебе все это, но каждый раз, как я слышал твой голос… Каждый раз я понимал, что не могу тебя ненавидеть, что тебя ненавидеть невозможно… Каждый раз, как я слышал тебя, я вспоминал, что сам - сам дал тебе понять, что может быть “что угодно, кроме”... Что можно… Можно любить - так, как только возможно одному человеку любить другого, - любить и спать при этом с другими!.. Потому что того требует ситуация, потому что так надо, потому что… Я сам! Сам это сделал, сам дал тебе понять, что так бывает, что это не смертельно, не страшно!.. Что все можно пережить и на многое закрыть глаза… Что есть вещи, которые не стоит усложнять… Временное… Временные вещи. Я сам обесценил то, что между нами было! Сам... - Холм!.. Из последних сил, все еще пригвожденный за руки, я рванулся вверх, дотянулся до него и лихорадочно зашептал прямо в ухо - так, чтобы мои слова не рассеивались в воздухе, не терялись, не перекрывались его мучительными признаниями, а входили прямо в его сердце. - Это все уже неважно… Неважно! Есть ты и есть я, и мы вместе. Мы вместе, слышишь?! - … и тогда я тебя отпустил - я знал, что тебе плохо, я слышал твой голос, я знал… Я знал, каково тебе, но ничем не смог помочь!.. Вся моя любовь оказалась бесполезной, пустой! Дешевой… Я любил тебя больше всего на свете, но я ничем не мог помочь, и тогда ты попросил… Ты попросил, и я отпустил тебя… Я отпустил… - … неважно! Все это прошло, мы вместе, я рядом! Я рядом с тобой, я всегда буду рядом... - … я подумал: лучшее, что я могу сделать - это дать тебе возможность начать заново, построить что-то… Без “кроме”, понимаешь?.. Без вариаций, без исключений: найти и полюбить человека, который будет ставить тебя выше своих “кроме”... - … и не оставлю тебя... Я буду делать тебе завтраки, слышишь?! - … и я поверил, сам поверил - что смогу, что справлюсь, что дам тебе новое будущее... Как в глупом кино: отойду в сторону и спокойно буду смотреть, как ты живешь дальше... с кем-то… - … здесь, в Неаполе, на террасе с видом на море или дома в Осло - где угодно!.. Я обещаю тебе: я буду… - … с кем-то, кто тебя уважает, кто говорит, кто дает тебе понять, что ты для него значишь... сколько ты для него... - … буду мазать джемом твои глупые круассаны… - … как будто я мог - идиот!.. Чертов идиот! Прав был отец: я всегда был идиотом. Я думал, что смогу на это смотреть, что смогу отпустить тебя на самом деле, а не только на словах… Я не смог, понимаешь?.. Я сделал все сам, все испортил, а потом ушел - и думал, что смогу… дальше, без тебя… Я не смог... - … которые здесь называются “корнетто”... Я буду мазать их джемом - для тебя… Апельсиновым или абрикосовым, потому что он был на распродаже… Я люблю тебя, Холм, слышишь?! Я тебя люблю… - Прости, - вдруг выдохнул он, крупно и часто вздрагивая. Я встретился с ним взглядом и понял, что он “вернулся” - выбрался наружу, всплыл: скрученный холодной судорогой, измотанный и обессиленный, но - живой. Живой. - Прости, прости… Я пошевелил руками, и он тут же испуганно отдернул пальцы. На запястьях алели пятна - такие же, как я оставил на нем несколько часов назад. Увидев их, он виновато сморщился. - Прости!.. - Всегда, - я притянул его ближе, уложил себе на грудь и накрыл сверху одеялом. Крепко обнял поверх. - Я люблю тебя. Я всегда тебя прощу. *** - Твои родители были здесь счастливы? Он глянул на меня озадаченно и хрустнул хлебной палочкой. - Почему ты спрашиваешь? - Просто так. Мне кажется, ты был - и очень. Все эти люди, твои друзья, город… Ты не был бы так счастлив, если бы родители не были, если бы они не находили общего языка. - Не знаю, может быть, - он пожал плечами. - По правде говоря, здесь всегда был другой мир, совсем другой... Я допил вино, поставил стакан на тумбочку и, подперев голову рукой, лег перед ним на бок. Он продолжил: - Родителей я видел не очень часто, у них были свои дела: у отца - на медицинском факультете, мама тоже чем-то была занята… Или они уходили куда-то вместе, или уезжали за город с Анной и Федерико. Он вдруг улыбнулся - задорно, по-детски шаловливо, вздохнул и оглядел комнату. - А тут... Тут была Нана, друзья-приятели, лето, море и … - … Даниэле, - закончил я за его. - Да. И Даниэле. - Знаешь, что я думаю, Холм?.. - Что? - он настороженно нахмурился. - Я думаю… Думаю, идиот твой Даниэле. Пару секунд он смотрел на меня по-прежнему чуть опасливо, исподлобья, явно стараясь определить, шучу я или нет, а потом синие глаза потеплели и знакомо заискрились. Он поднял брови и закусил губу. - Полный идиот, - повторил я, для пущей убедительности кивая. - Но знаешь, что еще? - Что? - Я тоже идиот. Смех тут же осветил его лицо, заиграл огоньками, запрыгал по полу звонкими стеклянными шариками. - Два идиота на одного тебя - это все же многовато, Холм. Посмеиваясь, он перегнулся через кровать и поставил свой стакан на пол, затем протянул мне руку. - Vieni qua. - Что? - Иди сюда. Vieni qua. Я передвинулся, сел между его ног и сомкнул за спиной ступни. - Avvicinati. - Ммм? - Ближе. Дословно: приблизься. Накрыв ладонями мое лицо, он заглянул в глаза, мягко пробежал кончиками пальцев по скулам, заправил назад волосы. - Sei incredibile. - Incredibile? Невероятный? - спросил я, и он кивнул. - Что тут скажешь, Холм… Когда ты прав - ты прав. Он фыркнул - … sei forte come pioggia (сильный, как дождь)... и поцеловал меня в лоб, - … gentile come neve (и нежный, как снег)... и сразу - одно веко, - … sei come una tempesta di stelle (как звездопад)... потом другое, - … come mare d'autunno (как осеннее море)... затем кончик носа - … immenso come l’intero universo (необъятный, как целая вселенная)... и губы. Я не понимал значения слов, но его голос был таким глубоким, таким низко-бархатным, таким обволакивающим, что я закрыл глаза и просто отдался ласкающему теплу его прикосновений. - Sei la mia gioa e il mio dolore (Ты мое счастье и моя боль), - продолжил он, осторожно укладывая меня на спину. Я обнял его за плечи, опуская на себя, - … il mio attimo di pace e la mia guerra (мое мгновение мира и моя война)... прижимаясь ближе, - … il mio peccato mortale (мой смертный грех)... слушая его дыхание - … e la mia salvezza (и мое спасение)... и звон натянутых нервов. - E ovunque io andrò, ovunque io sarò, sarai sempre parte di me (И куда бы я ни отправился, где бы я ни был - ты всегда будешь частью меня). Он нашел мою руку и приложил ее к своему виску, - Рarte dei miei pensieri (Частью моих мыслей), затем к глазам, - … parte dei miei ricordi (моих воспоминаний), а потом к груди. - … e parte del mio cuore (и моего сердца). *** - Неужели еще не рассвело? Он приподнял голову от подушки, глянул в сторону окна, потом снова улегся за моей спиной. - Еще нет. Не совсем. - Странно… Кажется, прошло уже много часов. - Представляешь, если мы застряли во времени, и эта ночь бесконечна? - Так не бывает, - не открывая глаз, я улыбнулся. - Откуда тебе знать, бывает или нет? Вдруг, понимаешь?.. Раз в тысячу лет. - Угу, конечно. - Какой ты скептичный… молодой потому что. - Холм, я давно хотел тебе сказать: эти твои шутки про возраст - они не смешные, Холм. Совершенно не смешные. - Что совершенно не смешно, - он закинул на меня ногу и крепче обхватил руками, - так это твое вранье по поводу моих шуток. Твое вранье и зависть. Зависть и вранье. Я фыркнул. - Это не вранье. Это правда. - Нет, вранье. - Нет, не... - Вранье-вранье. И как тебе только не стыдно!.. Вот я, например, тебе никогда не вру… - Да уж, я надеюсь. - … почти. - Это в каком смысле?! Я развернулся. - В каком это смысле - “почти”? Ну-ка, посмотри на меня. Он лежал, старательно держа глаза закрытыми, только ресницы дрожали от смеха. - Холм!.. Он приподнял веки - самую малость, почти неразличимо, но я увидел их и так: разноцветные, озорные огоньки кружились и подпрыгивали в синеве, ныряли в глубину, скользили по поверхности. - Ты ничего не хочешь мне рассказать?.. - Ну, - он прижал клыком губу, потом выпустил и поднял глаза к потолку, словно раздумывая, с чего начать. - Вот, например, когда я сказал, что совершенно случайно встретил твоего отца… - Ах ты... - я уставился на него в возмущенном изумлении. - Ах ты… Я ведь так и знал!.. Я чувствовал, что что-то здесь не то! - Нет, ну я его, конечно, не выслеживал, - он фыркнул и на всякий случай стянул руки сильнее. - Не ходил за ним по пятам в плаще и темных очках. Но я помнил, когда он возвращается с работы и примерно каким путем, так что просто припарковал машину неподалеку и ждал. Думал перехватить его на улице, но он зашел в магазин, и это значительно упростило мне задачу. - Блять, какая же ты… какой же… Я искал в памяти ругательство позаковыристее, но, как назло, ничего подходящего в голову не приходило. Как раз наоборот: глядя на его довольную физиономию, на подрагивающие от нетерпения ноздри, я сам едва сдерживался, чтобы не рассмеяться. - То есть никакой встречи с агентством не было?! - Нет, почему? Была. - Была? - Конечно. Через два дня. - А когда ты совал мне телефон под нос?! Когда пиздел прямо, сука, в лицо - вот это вот про уведомление, про календарь свой идиотский… Что бы ты делал, если бы я действительно стал его смотреть?! - Ну... Он шмыгнул носом. - Я что-нибудь придумал бы. Например, что дату перепутали… - То есть снова напиздел бы, - констатировал я. - Ага. Мне показалось, что сейчас он наконец расхохочется, но он только улыбнулся - вдруг тихо и как-то невесело. - Видишь ли, - сказал он затем, - я понимал, что дома мы… Взяв меня за руку, он ласково потер ладонь, от запястья скользнул вверх, к предплечью. - Дома мы так и не смогли бы поговорить, ты просто не стал бы меня слушать. Я должен был увезти тебя куда-нибудь, где мы были бы только вдвоем, и Неаполь подходил для этого как нельзя лучше. Но сам я уговорить тебя не смог, поэтому пришлось найти союзника. - Так отец согласился тебе подыграть?! - Нет, конечно. Я просто повторил несколько раз, что эта твоя новая роль… и расписание, и школа... “Все это, должно быть, так выматывает… Не знаю, насколько бы меня хватило, а уж со школой-то вообще… Так и до срыва недалеко…” И все в таком духе. - То есть ты… Ты манипулировал моим отцом?! Без всякой тени раскаяния он кивнул. - На войне и в любви все средства хороши. - Это потрясающе… - Спасибо, - поблагодарил он, а затем все же не выдержал и фыркнул. - Я надеялся, что мой коварный и хитроумный план принесет результаты. - Результаты? Какие еще... Постой-ка!.. Так вот почему... - Что? - А я еще подумал: откуда у тебя вдруг смазка и презервативы… Как у хренова фокусника из шляпы?.. - А, это, - засмеялся он. - То есть ты… Ты с самого начала собирался трахнуть меня в Неаполе?! Ах ты… Ах ты су-у-ука... Не переставая смеяться, он снова обвил меня руками, привычно и тепло спеленав мое тело, фиксируя ладони, которыми я столь же энергично, сколь и показушно его отпихивал. - Я не собирался трахать тебя в Неаполе... Подмял под себя, навис сверху - не задумываясь, я подставил ему губы. Он тут же скользнул языком в рот и, изредка прерываясь на негромкие фразы, стал выглаживать небо и внутреннюю поверхность щек. - … я надеялся трахнуть тебя в Неаполе… Я очень... надеялся. - Правда? - Угу… Или просто обнять. Или взять за руку - и чтобы ты не вырвал ее. Или хотя бы не сразу. И были моменты… - Ммм?.. - Были моменты, когда мне казалось, что, может быть… Может быть, я смогу почувствовать тебя снова... как сейчас… близко… так близко, как только возможно... Я вытянул из-под него руки и обнял. - Но потом что-нибудь случалось, - вздохнув, продолжил он. - Что-нибудь обязательно случалось, ты снова был далеко, снова меня не слышал... Тогда я чувствовал себя, знаешь… В колесе. - В колесе? - я провел ладонями по его лицу, погладил лоб, убрал нависающие волосы. - Да. Когда бежишь, бежишь, а оно все вертится, вертится… И никак не остановиться. Тебе это просто неподвластно - остановиться. Будешь бежать - все дальше, все быстрее… Пока не упадешь. - Мне кажется, ты преувеличиваешь. - Может быть, - он наклонил голову и потерся о мою руку. - Или нет, не знаю. Но я чувствовал себя именно так: внутри колеса, запертым на замок… И при этом знаешь, что?.. При этом ключ от замка все время был у меня в кармане: я сам шагнул в это колесо, добровольно. И сам себя там запер. Глупо, да?.. - Нет, - я дотянулся до его губ и поцеловал. - Нет, не глупо... Не глупо. Мелодраматично - да, аж до зубной боли. С другой стороны, в твоем возрасте тяга к мыльным операм, в принципе, понятна и объяснима… Он фыркнул. Затем расслабил плечи и осторожно улегся рядом со мной, совсем рядом, головой на мою подушку. - А как ты сейчас себя чувствуешь? - спросил я. - Сейчас… Сейчас я чувствую себя беспомощно счастливым. - Почему беспомощно? - Потому что именно так чувствуют себя по-настоящему счастливые люди, - он глубоко вздохнул и улыбнулся. - Беспомощно.