Оттенки

Под вечер окна бьют закатными отблесками. От безупречно золотой каймы горизонта до пыльных улиц расстилается гуммигутовый свет: он ползёт по белёным стенам домов, залегает на лицах людей прощальной улыбкой. Сакура цокает на выходе из больницы каблуком и щурится на солнце. Волосы отдают персиковым отливом и спиртовым запахом. Она прикрывает глаза и бегло минует ступеньки, привычно шагая по площадке. — Йо! — знакомый голос. Девушка поднимает голову и с трудом открывает глаза. Из тени деревьев выступает фигура. — Шестой?.. Какаши улыбается и подходит ближе. От учителя всегда пахнет жареной рыбой, химическим средством и пылью, и до невозможности редко соломой. Сакура и сама не знает, откуда появляется созвучие запахов, но улавливает в этом нечто забавно привычное. Иногда она слышит нотки силиконовой смазки и не хочет ничего об этом знать. Сейчас от него пахнет чернилами и лёгкой усталостью, и куноичи улыбается. В образе Хокаге он становится ужасно непривычным, но спокойный и приветливый взгляд всё тот же. Впервые за долгое время Сакура сдерживает бойкий шаг. Какаши ходит медленно и размеренно, будто наслаждается каждым мгновением или ему просто нечего делать, а ей стал привычнее быстрый темп ходьбы. Она неловко ловит себя на попытке убежать вперёд и замедляется до скорости черепахи, пока бывший учитель неспешно плывёт рядом. — Вы ждали меня? Солнце слепит, ей приходится то опускать потупленно голову, то резко вскидывать, чтобы нашарить взглядом высветленное лицо мужчины. — Давно не видел тебя, решил заглянуть, — «ни да, ни нет» было вполне в его духе. — Нечасто меня встречает сам Господин Хокаге, — она смеётся, и сама не верит своему смеху. — Действительно, вас сейчас редко застанешь, разве что только в резиденции. — Поэтому иногда стоит проветриваться без повода, — Хатаке жмёт плечами, и Сакура на секунду ловит на его ресницах солнечный свет. — Да, — задумчиво и без тени радости тянет она, опуская голову, — действительно стоит. Молчание рядом с Какаши абсолютно всегда комфортное. Наруто изредка умеет так же многозначно и понимающе молчать, но из-за взбалмошного характера редко проявляет чудеса тактичности. Учитель в этом превосходит многих, если не всех, и на секунду Сакура расслабляется. Всего на мгновение, неуловимое и мимолётное, но разительно контрастирующее на фоне постоянного напряжения. Камни тихо постукивают под ногами. Закат, тёплый и согревающий, ложится на кожу по-девичьи нежно. Чуть сутулые плечи мужчины оказываются намного выше её собственных — Сакура окидывает изучающим взглядом его осанку и убранные в карманы штанов руки. Какаши расслаблен и спокоен, и в его взгляде, отважно противостоящем заходящему солнцу, читается эта обычная леность. И девушка без протеста перенимает его настроение. Какаши неожиданно ведёт ладонью в сторону, указывая на одну из открытых дверей — Сакура легко соглашается, даже чуть улыбается уголками губ. В заведении ещё жарче, чем на улице. Улыбчивая официантка услужливо ведёт их вглубь помещений, предлагает закрытый столик на веранде, выходящей на традиционный сад. Цукубаи приветственно глухо брякает, когда они садятся. Булькает кувшин саке, журчит алкоголь, наполняя сакадзуки. Сакура пьёт медленно, заглядывая к себе в чашку, а Какаши рассматривает бамбуковые заросли, за которыми прячется небольшой пруд. — Мне немного неловко пить с вами, — признаётся она, когда на стол ставят одно из блюд, и Хатаке благодарно кивает официантке. — Почему же? — взгляд цвета серой умбры обращается к ней. — Вы же всё-таки мой учитель, — Сакура виновато улыбается, — мне кажется, что я будто снова двенадцатилетняя, и вы пристыдите меня. — Я никогда не знал, за что тебя можно стыдить, — Какаши улыбается, его маска растягивается на месте губ, — тем более, ты давно уже взрослая. Иногда ты выглядишь намного взрослее меня, особенно, когда работаешь. — Ну… Работа заставляет стать серьёзной, — девушка поджимает губы и грустно переводит взгляд на сад. — Всегда поражалась вашей проницательности: именно сейчас мне не хватало тихого места и ритмичных постукиваний цукубаи, и вы привели меня сюда. Какаши-сенсей, вы, часом, не ясновидец? Мужчина смеётся душевно и искренне. Сакуре тоже хочется улыбнуться так легко и счастливо, но получается кривая усмешка. — У тебя на лице всё написано, — логично заключает он и берёт в руки сакадзуки. — Давай выпьем, Сакура. Иначе ты так и будешь стыдливо прятать от меня глаза, считая себя подростком. Пальцы рефлекторно убирают прядь волос за ухо. Харуно поднимает чашку вслед за учителем. — Кампай! Сакура не успевает поднести ко рту плоский фарфоровый край, как её взгляд останавливается на лице учителя. Какаши беспечно опускает тугую маску и отпивает саке. Девушка замирает, не понимая, привиделось ли это ей. Чужое мужское лицо, вытянутое, с плавными чертами, линией тонких губ. Кажется, будто это её сверстник, но под глазами, прикрытыми сенью тёмных ресниц, виднеются первые морщинки. Хатаке опускает на стол чашку и открывает глаза, встречаясь взглядом с изумлённой куноичи. — Точно… — только сейчас понимает он, и Сакура отмирает, смаргивая. — Ты же не видела моего лица. Ещё секунду она мешкает, продолжая разглядывать одновременно знакомые и непривычные черты, и Хатаке, осознавая, что лишь сбивает её с толку, понимающе натягивает маску обратно. Девушка смущённо опускает глаза и молча осушает плоскую чашку. Её реакция его веселит. Он с неприкрытым удовольствием рассматривает исступлённую ученицу, мечущуюся взором из одного угла стола в другой. Можно сказать с уверенностью, что в голове у неё происходят бурные обсуждения увиденного, но вслух она произнести пока что ничего не решается. Только губы беззвучно шевелятся, заставляя мужчину подолгу задерживать на них взгляд. Пока Сакура мужественно справляется с неожиданным шоком, Какаши довольно утаскивает палочками закуску, раз за разом опуская несчастный клочок ткани, породивший собой немыслимые теории и догадки. Теперь, украдкой поглядывая на его лицо, Сакура улавливает знакомую мимику. — Какаши-сенсей, — наконец решается она, предварительно выпив недавно подлитый саке, — а почему вы носите маску? — Ну, — чуть поджимает губы он, и девушка жадно ловит каждую деталь его открывшегося лика, — этому есть много причин. Всё и не расскажешь. — Но всё же, — не отступает она, — почему? Вы вполне симпатичный… Странно скрывать такое лицо. Какаши прыскает смехом, услышав такую детскую откровенность. Подобранная и аккуратная в выражениях Сакура в свои двадцать с копейками лет всё же способна на ребячество. И она, будто почувствовав наивность своего вопроса, тушуется. — Я имею в виду, что вам незачем прятать его… — Отчасти именно поэтому мне и нравится носить маску, — ровный белый ряд зубов, небольшая родинка чуть ниже губы. Сакуре кажется, что он говорит не всерьёз. — Так внешности уделяется намного меньше внимания. Становится проще узнать человека, нежели его «оболочку». — Оболочку?.. — Сакура удивлённо изгибает бровь. — Внешность это не только оболочка, но ещё и отражение внутреннего мира. Разве нет? Какаши коротко кивает, соглашаясь с её словами, и пьёт. Сакура старается не отставать. — Конечно. Но далеко не все внешние данные являются отражением нас самих. Вот, например, твои волосы, — куноичи неожиданно вздрагивает, — ты же не можешь с уверенностью сказать, что их цвет — стопроцентное отражение твоего нрава?.. Даже маскируясь, ты навсегда останешься с прекрасными гортензиевыми волосами. Остаётся лишь смириться с этим или… — учитель обводит её внимательное выражение лица взглядом, — или подстроиться под то, как они тебя поверхностно характеризуют. Но большую часть времени мы не придаём значения внешним факторам, если они сами не встают на первый план. Сакура задумчиво мычит, пока желая не отвечать. Рассуждения учителя были вполне логичными, но он в привычной своей манере не ответил на изначальный вопрос. — И всё же… — Какаши останавливает чашу с саке у губ, когда снова слышит её голос. — У вас нет явных причин, чтобы прятать лицо. Как шиноби вы известны, маска не скроет вас, видимых изъянов не наблюдается. Почему вы прячетесь? Хокаге вздыхает. Он рассчитывал на такой диалог, но не предполагал, что это так заинтересует бывшую ученицу. — Если подойти с другой стороны, — лениво протягивает слова Хатаке, почёсывая подбородок, — то, Сакура, смогла бы ты влюбиться в человека, чьё лицо тебе неизвестно или несимпатично? Девушка замирает. Вопрос застаёт её врасплох. Травяной взгляд угасает, опускается на стол к девичьим рукам. Пальцы невольно шкрябают ногтями по фарфоровой сакадзуки, немного передвигая её в сторону. — Я… — Сакура думает, это видно по её сосредоточенно сведённым к переносице бровям. — Не знаю… Рок Ли, несмотря на свои чудаковатые цели, был неплохим парнем. Девушка вглядывалась на совместных попойках в его энергичные движения и толстые брови, и не находила ничего интересного для себя. И было странно думать, что это только из-за его простоватого лица с огромными горящими глазами или из-за странной «Силы Юности», про которую он так любил упоминать. Мимолётные парни, что осмеливались оказывать ей знаки внимания, были… Скучными. Пресными, серыми, всего лишь пациентами, на которых она не останавливала и взгляда. — Почему ты отказываешь обычным гражданским, но так влюблена в Саске? Без тени издевательства роняет Какаши, и Сакуре кажется, что в ней что-то пронзительно щёлкает. Так же, как грохочут стрелки часов в её комнате, так же, как замедленно громко ударяется бамбуковая трубка цукубаи. Точно. Когда-то маленькая и наивная Сакура Харуно влюбляется в красивого и загадочно-молчаливого мальчика из уничтоженного клана. Она незримой тенью следует за ним, в поте лица старается угнаться за его одинокой спиной, но всё идёт прахом. Раз за разом. Раз за разом. С течением времени она и перестаёт понимать, из-за чего устроила такую длительную погоню, но по привычке следует за целью. Просто потому что у неё такой характер. Просто она не бросает ничего на полпути к цели. Но девочка резко отказывается от предложенной ладони, когда цель становится наконец достижимой и близкой. Сама отшатывается в ужасе и бежит как можно дальше от него. Отворачивается, прячет глаза, бесстыдно врёт, что её нет в больнице. Сакура Харуно давно выросла из кукол и детских игр. Оттого и перестала казаться забавной и милой игра в догонялки за красивым, холодным и самодостаточным… монстром. В памяти вспыхивают сцены безумных доказательств. Каждый раз она находила в себе силы как-то оправдать возлюбленного, хотя бы перед самой собой. Но по итогу, когда конфликты улажены и можно вдохнуть спокойно, она резко говорит себе «нет». Ей становится попросту страшно связывать свою судьбу с человеком, что без жалости и сожаления несколько раз направлял на неё свой удар, что словами рубил нежные девичьи чувства. И вот нежные девичьи чувства себя изжили — остаётся только холодный взгляд, сухое прощение пройденного и отчаянное желание не возвращаться в шкуру использованной груши для битья. Уважение к самой себе наконец дало плоды. Только за чередой бессчётных сражений, страшных событий и напряжённой войны она и не вспомнила, с чего всё началось. С красивого маленького мальчика и влюблённой в него девочки. Разве эту девочку волновали на тот момент переживания молчаливого объекта любовных терзаний? Разве старалась она понять его больше, чем саму себя? Нисколько. Действовала только из своих собственных представлений о нём и наивно надеялась, что её-то не тронут. Только образ отличался от настоящего человека, и человек открылся ей множество раз не героем сказок, а злодеем. Настала пора это признать. — Да, — спустя долгую минуту раздумий, Сакура болезненно улыбается, — вы правы, Какаши-сенсей. В Саске-куна я влюбилась очень давно и по-детски глупо, но с возрастом не смогла отличить увлечённость от серьёзных чувств. Наверное, у меня не было желания или смелости разбираться, поэтому так долго и терзала себя. В конечном счёте, сейчас я понимаю, что моё отношение к нему — не более, чем болезненная привязанность. Какаши удивлённо и завороженно следит за её лицом. Видит, как отчаянно сминает она губы, как прячет глаза от него, как сжимается на месте, впиваясь руками в собственные ладони. Ей больно. То, что она чувствовала, не прошло бесследно, но неизбежно подошло к концу. — Саске-кун… Был мне очень дорог, — шумно шмыгает носом, но не позволяет влаге перекатиться на ресницы. — Я вправду рада, что благодаря вам и Наруто с ним теперь будет всё хорошо. Но… После стольких лет, после стольких мучений, мне не хочется быть с ним. Я слишком многое положила на то, чтобы быть с ним, а по итогу… Переоценила и себя, и его. Так глупо расставаться с мечтами… Сакура поднимает голову на свет. Волосы скатываются покорной гладью с лица, глаза искрятся сдерживаемыми слезами. Какаши печально разглядывает её, но не решается двинуться с места. Только протягивает руку. Незаметно, коротко, шурша рукавом по столу. Первая слеза неумолимо скатывается по щеке и, драгоценным камнем сверкая в тёплом свете, падает на колени. — Знаете, — её голос дрожит, — я… Много думала об этом. Все эти годы. Старалась понять себя, не винить. Иногда на меня накатывало волной столько сожалений, что хотелось просто плюнуть и пойти ему навстречу. Но потом… Но потом я останавливала себя. Упорно тянула за волосы. Говорила, что и это всё пройдёт. Но, вы знаете… Не проходит. Оно не проходит. Это чувство… Мне так… Так… «Больно. Обидно. Грустно. Одиноко. Я никогда не оставалась одна без цели „любить“» — зажёвывают всхлипы и гордость в её горле, но Какаши и так это понимает. — Ты выросла, Сакура, — тихо говорит он, касаясь холодной, как могильный гранитный камень, руки. Она вздрагивает под теплом его ладони, но робко и неуверенно обхватывает в ответ. Сжимает пальцы практически до хруста. Сакура переводит взгляд на бывшего учителя. Ожидает увидеть в его глазах что угодно, кроме понимания и соучастия. Ей становится смешно. — Сенсей… — сипло выдавливает она и растягивает губы хрупкой, надрывной улыбкой. — Я такая дура… Напилась, а теперь плачусь вам по всякой чепухе. Чем же я такая взрослая?.. Сама свои проблемы решить не могу, только плачу, как глупая девчонка… Вам, наверное, так неловко и смешно на это смотреть, что я… Простите меня, Какаши, я и вправду слишком пьяна. — Тебе это на пользу, — сдержанно улыбается он и сжимает крепче её ладонь. Сакура всхлипывает, поджимая губы и стараясь улыбнуться ещё шире, — поплачь, Сакура. Ты давно этого не делала, от этого только хуже становится. Девушка кивает, стараясь утереться запястьем свободной руки. Сквозь неразборчивые вдохи слышится пробивающаяся икота. Сакура действительно выпивает и говорит много лишнего. Но Какаши слушает. Молчит, иногда говорит какие-то утешающие фразы, потом снова слушает и гладит её руку. Под конец вечера, когда чернота обступила уединённый столик на веранде, официантка заходит проведать гостей, и Какаши движением ладони показывает, что в ближайшее время их не следует беспокоить. Фрезовые жёсткие волосы покоятся на его ногах. Тихо сопит отважная куноичи, изредка икая ему в коленку. Мерно оглаживает ладонь знакомые нежные черты совсем ещё юной, но так отчаянно желающей повзрослеть девушки. Какаши осушает чашу саке, подпирает подбородок рукой и смотрит в глубокую прюнелевую ночь.