Оттенки

Будильник звенит ещё в полумраке утра. Улицы за окнами — сонно-тихие, заспанные и невыразительные. Редко, но бывает, что холодный туман застилает селение. Но чаще — неестественные пятна света фонарных столбов. Вдалеке трещат цикады. Вода в душе холодная, не прогретая. Трубы стучат за стенами, вибрируют и гудят. Сухое полотенце железной мочалкой отирает влагу с тела. На кухне глухо пикает машинка для готовки риса. Бренчит посуда, шипит масло. Стучит нож по доске, нарезая свёрнутый в рулетик омлет. От чашки ван поднимается лёгкий пар. Хлюпает мисо и гулко отдаётся о фарфоровый край звон прибора. Желток медленно расплывается на горке риса, быстро подхватывается порция палочками и отправляется в рот. Руки поднимают одежду со стула, ловкие пальцы оправляют костюм, подтягивают жилет и фиксируют сандалии на лодыжках. В коридоре мимо зеркала бегло мелькает чья-то тень, но, спустя мгновение, возвращается обратно. Какаши на секунду задерживает взгляд на своём отражении. Вздыхает и уходит, щелкая дверным замком. Однако Шестой, несмотря на ранний выход из дома, появляется на месте только в девять. Шизуне провожает мужчину взглядом, полным раздражения и уныния. Хатаке привычно улыбчиво щурится, почёсывая затылок, и принимается за работу. В этом недолгом и простом утреннем ритуале есть что-то обыденно-грустное. Какаши, выходя из дома на улицу, всегда нарочито медленно шествует к резиденции, даже делает пару лишних кругов, чтобы не прийти вовремя. Он скучающе ходит между домами, следит за просыпающимися горожанами, ожидает первых лучей ленивого солнца. Долго смотрит, как ползет линия света по киноваревому зданию резиденции, обнажая закреплённый иероглиф. Отчасти он понимает, почему так любит задерживаться именно в эти часы. Дом его — пуст и холоден, работа — кипа неподъёмных бумаг, череда разношерстных шиноби. Ему не хочется возвращаться или идти вперёд, оттого так блаженно-хорошо скитаться по улицам, изредка кивая встреченным знакомым. Дома он бывает в неделю от силы часов пятнадцать. В резиденции он проводит, по его ощущениям, всё оставшееся время. Поэтому короткие часы в легкомысленном созерцании жизни деревни ему нравятся намного больше, чем всё остальное. Ветер гуляет по крышам вместе с ним, и Какаши смотрит, как по улицам ходят мирные жители, перемежаясь со знакомыми лицами. Извечно громкий Наруто, чей голос доносится, кажется, и до соседних деревень; переговаривающиеся между собой бывшие сокомандники, всё так же старающиеся передвигаться группами; влюблённые парочки с алеющими лицами. Хокаге улыбается, глядя на идеалистическую радостную скуку, он рад, что всё идёт своим чередом. Сакура проходит мимо этой прекрасной картины, и её бойкий шаг привлекает внимание Хатаке. К его удивлению, девушка держится особняком и всегда занята. Она даже немного похожа на него. Он встречает её только по утрам и в ночи, когда оба возвращаются с работы, но Какаши никогда не спешит подойти к ней. Её спина статна и всегда пряма, несмотря на многочасовое напряжение. Волосы топорщатся на плечах, местами вьются, и мужчина думает, что такой растрепанный вид о многом говорит, но сама куноичи и взглядом не показывает своей усталости. Собранная, аккуратная, с железным и внимательным взглядом — её лицо с годами стало слишком редко смягчаться, и теперь увидеть худощавую фигуру в больничном халате с убранными волосами намного проще, чем поймать робкую улыбку и блеск патиновых глаз. Сакура из наивной девчонки превратилась в прекрасную девушку. Какаши с затаённым восторгом провожает её отстранённое выражение лица и думает, что же успевает так поменяться в жизни куноичи. Он самолично видел, как быстро растёт она, но не ожидал узреть такой интересный итог. В двух или трёх случаях он улавливает чёрный плащ Саске, направляющийся в сторону больницы. Мужчина невольно хмурится, но понимает, что может только наблюдать. Он с силой сдерживает ложно-наставнические фразы: «Молодец, Сакура, ты давно к этому шла», «Я рад за вас», «Желаю счастья». Но вот один маленький вопрос срывается с губ Учихи. Какаши понимает, что всё не так просто, как он думал изначально. И улыбается. Странно, задумчиво, заинтересованно. Будильник звенит над ухом. Какаши не успевает открыть глаза, как вдыхает безумную смесь женских духов и лёгкий запах спирта. Как только звон обрывается, он лениво тянется к жилету и самозабвенно втягивает аромат. Сакура пахнет травой, вишнёвыми нотками парфюма и лекарствами. Пальцы настойчиво помнят жёсткий волос под рукой и бархат светлой кожи. Какаши с досадой бросает одежду в стирку, но не сомневается, что ещё сможет услышать знакомый шлейф духов.

* * *

Дни сменяются неделями, а недели превращаются в месяц. Сакура демонстративно морщится, когда видит бутылку саке, и безжалостно выливает в унитаз запрещенный в больнице алкоголь. Пациенты плачут горючими слезами, но больше не попадаются на глаза госпоже Ирьёнин. В основном она старается молчать и говорить по делу, а иногда — взрывается вспышками неконтролируемой злости. Ещё реже — густо заливается румянцем, оставляя на лице прежнюю маску безразличия, когда упоминают Господина Шестого. По привычке она начинает идти по улицам удобной дорогой к дому, но резко меняет маршрут, когда официантка из ресторана приветливо машет ей. Девушка в фартуке удивлённо следит за стремительно удаляющейся куноичи и задумчиво предполагает, что, может быть, это не та девушка, что заходила к ним с Шестым. Сакура набирает в ладони холодную воду и выплёскивает себе в лицо. Хмуро поднимает взгляд на своё отражение и, глядя самой себе в глаза, твёрдо произносит: «Ну ты и дура, Харуно». В конце концов, ей могло прийти в голову, что Хокаге каждая собака знает в лицо, а девушка, разделившая с ним ужин за закрытым столиком и напившаяся до состояния слюней, пускаемых ему на колени, — вполне вероятно его пассия. Только в её голове она по дурости плачется верному учителю, а в головах окружающих — чуть не отсосала ему на пьяную голову. Перешёптывания медсестёр в ординаторской являются этому подтверждением. Разящим, неприятным, но объективным. Что бы она сама начала обсуждать с Ино, заметь Какаши с девушкой в ресторане?.. Если так посмотреть, то личная жизнь учителя всегда остаётся тайной за семью печатями. Ученики да и коллеги никогда не знали ничего подробнее, чем местоположение его квартиры. Сакура сама с ностальгической тоской вспоминает, как команда семь с безумным желанием пыталась приоткрыть хоть одну завесу тайны, — лицо Какаши, — но и это им не удалось выяснить после стольких тщетных попыток. Вода капает с кончика носа в раковину, и Харуно прикрывает глаза. Лицо Какаши. Красивое, моложавое и спокойное, как безбрежное море в штиль. Ей с трудом удаётся осознать в полной мере, что она и вправду наконец увидела его. Сердце предательски ёкает, когда она представляет скромную улыбку и тёплый взгляд, прячущийся в тени его волос, окроплённых световыми брызгами лампы. Вновь сцена на коленях у учителя кажется ей недопустимо-извращённой, и Сакура взъерошивает свои колючие пряди, стараясь подавить крик отчаяния. Маренговая тень, его тихий и успокаивающий голос. Он будто начитывает над ней мантру, а она чутко слушает, шмыгает и сжимает пальцами тёмную ткань брюк. Ей спокойно, хорошо и нестрашно. Госпожа Ирьёнин спустя время чинно выходит из больничного туалета, не оглядываясь по сторонам, а за ней ползут любопытные взгляды медперсонала. Лавандовые волосы взъерошены, как у пугала на поле, но лицо неизменно серьёзное.

* * *

— Войдите! — кричит Харуно, не отрывая глаз от бумаг. Дверь приоткрывается, и человек тихо проходит внутрь. — Говорите, что беспокоит, если обычная простуда, то снимайте верх и садитесь на кушетку, — скороговоркой тараторит девушка, поднимая лист и делая пометки на другой стороне. Глухо шуршит одежда, поскрипывает сиденье под весом. — Маску тоже снимать? — интересуется Какаши, и Сакура забавно дёргается в кресле. Она поднимает на него взгляд через несколько долгих секунд, и Шестой невольно посмеивается, замечая рассеянность и смущение в её лице. — Какаши-сенсей… — выдавливает ученица. — Вы чего здесь… — Пришёл на приём, — опережая вопрос, отвечает мужчина. — В последнее время не очень себя чувствую… Шизуне настояла, чтобы я пришёл и проверился у тебя. — Вот как… — лопочет Сакура, одёргивая себя от разглядывания оголённого торса. — А почему меня не вызвали? — Ну, я знаю, как ты много работаешь, — он привычно улыбается, — поэтому решил излишне не нагружать тебя и записался на приём. К слову, это было достаточно трудно сделать… У тебя всегда так перегружен график? — Боже, Какаши-сенсей, вы и вправду заранее записывались ко мне?.. — подбирается Ирьёнин, поднимаясь из-за стола. — Это же глупо, вы всегда можете меня звать к себе в резиденцию по поводу и без, а тут даже при плохом самочувствии сидите в очереди. Вы понимаете, что могли усугубить болезнь, пока ждали?.. — Остальные же ждут, — пожимает плечами Какаши. — И я могу подождать. Сакура вздыхает, пододвигая кресло к кушетке и присаживаясь ближе. — Кроме меня здесь работают и другие ирьёнины, я не одна на всю больницу. Если уж и было что-то срочное, вы можете позвать любого из них, — она поправляет выбившиеся пряди за ухо, — тем более, если вам так принципиально прийти сюда, вы можете пройти без очереди. Вы же Хокаге! — Вот именно поэтому я и пришёл к тебе, — Сакура с непониманием поднимает на него глаза, — есть одна вещь, которую могу доверить только тебе. — Вещь?.. Это какую? Какаши поднимает ладонь к лицу и указывает на себя. — Эту. Ещё секунду Сакура удивлённо моргает, потом краснеет от каких-то своих мыслей и протягивает: — О-о-о… — Будет неплохо, если ты закроешь дверь, — вкрадчиво поясняет Шестой, и девушка повинуется. Медленно поднимается. Подходит к двери и проворачивает ключ в замке. — Окна тоже стоит прикрыть. Там уже собрались зрители, — она оборачивается к столу, освещённому полуденным солнцем, и замечает по ту сторону оконной рамы чужую спрятавшуюся голову. Тень раздражения мелькает в её лице, и она волевыми шагами настигает шнур от жалюзи, дёргая его рывком на себя. Тени за окнами в ужасе дёргаются, и комнату застилает полумрак. Сакура злится, и эта нервозность куноичи вызывает у Какаши смех. Были в ней повадки Пятой, этого не скрыть, но её злоба имела совершенно другие оттенки. Не запальчиво алые, как у Тсунаде, а тауссино-силковые. Какаши любит плеск волн на побережьях, бесконечное утреннее небо над головой и полутона тени, залегающей в помещениях от недостатка света. Харуно оборачивается, когда он стягивает маску и смотрит на неё смеющимися глазами. — Какаши-сенсей, — уже спокойно и чуть смущённо говорит она, — вы хоть знаете какие слухи порождаете своими проделками? Я уже месяц в этом купаюсь, да выплыть не могу. — Какие слухи? — наивно и беспечно спрашивает Шестой, и Сакура смущается. — Когда мы сидели с вами в том ресторане, многие подумали, что я ваша девушка и творила непотребные вещи, — только сейчас эта версия, сорвавшаяся с языка, звучит до безумия абсурдно, и девушке становится стыдно от произнесённого. Хатаке поджимает губы, задумчиво отводя взгляд в сторону, но, заметив неловкую паузу, поворачивается обратно. — И пусть думают, — Сакура давится от шока. — Если тебе это неприятно, ты всегда можешь сказать, что это не так. — Но, Какаши-сенсей, так я только подтвержу все их слова! — повышая голос, изумляется куноичи. — Все подумают, что я так скрываю правду!.. — Тогда разве есть разница, подтверждать или опровергать? — флегматично продолжает Какаши. — В любом случае, у них либо поутихнет интерес, либо сами придут к противоположным выводам. Это не имеет значения. Сакура медлит, не решаясь отвечать. Спустя пару секунд она понимает, что в его словах есть правда, и может только устало вздохнуть. Весь этот цирк не более чем чужие сплетни, на которые ей должно быть всё равно. Но она отчего-то реагирует на них и почём зря уверяет невразумительные шепотки в их догадках. — Вы правы, — грустно кивает она, — наверное, я придаю этому много значения. — В этом нет ничего плохого, — поддерживает Какаши, и девушка снова чувствует себя маленьким ребёнком. — Не расстраивайся так из-за глупостей. — Ладно, — поднимая голову, Сакура нерешительно улыбается. — Так на что вы жалуетесь, господин Шестой?.. Какаши думает, что врать иногда так откровенно и неприкрыто даже неплохо. Его нюх ласкает запах настоек, новой бумаги и вишнёвых духов. Бывшая ученица трогает его грудь плавно и опытно, а ласковая щекотка лечебной чакры греет пресс. В полутьме её лицо кажется размыто-серьёзным, но притягательным. Он улыбается, глядя на неё сверху вниз, и считает слухи лишь толчком в правильном направлении. Ведь это он будто невзначай обронил двусмысленную фразу в разговоре с советницей, и Шизуне, хоть и не показав интереса, моментально распространила сплетню по округе. Сакура, изучая лёгкие и горло, старается ни о чём не думать. А, может, это у неё толком и не получается, когда взгляд скользит по мужскому кадыку к губам. Соловые тени ложатся на его лицо странным влечением, но она спугивает дурное наваждение.