Чёрный воздушный шар

Уже много лет подряд мне снится один и тот же сон. Я иду по реке, зайдя по колено в воду. Плотная ткань длинного чёрного платья намокла, высокий ворот впивается в шею, а тугая шнуровка сковывает движения и мешает дышать. Воздух сырой и душный. Быстро сгущаются сумерки, но из-за туч не разглядеть первых звёзд. Я просто иду вперёд вдоль по течению, шаг за шагом, спотыкаясь о камни на дне и увязая в песке башмаками. По обе стороны реки нет ничего, кроме густых деревьев, высоких камышей и сухой травы. Стрекочут цикады, жужжат комары, и мошкара липнет к влажному от пота лицу. Не знаю точно, сколько проходит времени, прежде чем тьма опускается плотным бархатным занавесом, и приходится идти на ощупь. Звуки становятся громче, запахи ярче, а пространство как будто бы схлопывается до маленькой чёрной точки. Но это длится недолго – всего пару-тройку тяжёлых шагов. Пляшущие огоньки вспыхивают перед моими глазами так внезапно, так ясно и ярко, что я на секунду зажмуриваюсь, но продолжаю их видеть даже сквозь плотно сжатые веки. Огоньки появляются и гаснут, отдаляясь ровно настолько, чтобы я успевала следовать за ними, и застывают на месте, стоит только остановиться. Они дразнят меня. Они зовут за собой. И я иду вперёд, не в силах противиться их зову и не замечая того, что вода уже достаёт мне по пояс. Останавливаюсь лишь потому, что воздух становится таким густым и плотным, что я уже не могу сделать вдох. Огоньки замирают над моей головой, нетерпеливо подрагивая и подмигивая. И я, наконец, осмотревшись, понимаю, что неба надо мной больше нет, как нет и деревьев вокруг. Вместо них – неровные чёрные стены и низкий потолок пещеры или грота, ведущего в никуда. Я хочу повернуть назад и бежать, но страх сковывает каждую мышцу. - Не бойся, Рейвен, - шепчут мне огоньки, - следуй за нами. Мы все здесь летаем. Ты тоже будешь летать. И в этот момент меня охватывает безумный, животный ужас, буквально сводящий с ума. Сама не зная, как, я всё же бегу, задыхаясь и отчаянно хватая ртом прогорклый воздух. И, спотыкаясь, падаю в воду. Последнее, что вижу – пляшущие огоньки, пикирующие прямо на меня, как стая разъярённых стервятников и на мгновение мелькнувший алый росчерк кровавой улыбки. Последнее, что ощущаю – слепящая вспышка боли и липкое всепоглощающее тепло… И каждый раз просыпаюсь рывком, как будто что-то выталкивает меня из этого кошмара наружу. Но перед самым пробуждением успеваю на миг уловить ощущение, которое после не удаётся толком ни вспомнить, ни описать. Лишь в самую первую секунду я чувствую его тошнотворный отголосок: обрыв внутри – и полное ничто, парение в пустоте и бескрайний безымянный ужас размером с бесконечность.

*** Весь остаток ночи Рэй провела без сна, безрезультатно пытаясь прийти в себя после приснившегося кошмара. В этот раз он был особенно отчётливым, и ей почти удалось запомнить то чувство, которое было скорее отсутствием чувств. Лишь от одной ускользающей мысли о нём всё внутри неё холодело. И она обливалась холодным потом, дрожа под тёплым одеялом с изображением Мэйбл Пайнс в обнимку с поросёнком Ваддлсом. Утро наступило, казалось, целую вечность спустя. Словно смеясь над всеми её страхами, солнце ярко и радостно осветило комнату Рэй. Болезненно поморщившись от яркого света, она тяжело поднялась с постели и отправилась в душ, где ещё долго пыталась согреться, стараясь не вслушиваться в фантомный шёпот, сочащийся из труб вместе с горячей водой. Половина рабочего дня прошла, словно в лихорадке. Посетителей было немного, но Рэй никак не могла найти время, чтобы просто сесть и привести в порядок мысли. Она силилась что-то вспомнить, поймать какую-то ускользающую идею, но, стоило только подобраться к ней достаточно близко, как её тут же спугивал смущённый студент, не помнящий точное название книги или случайный прохожий, прозвонивший дверным колокольчиком. Обычно в обеденный перерыв Рэй отправлялась за кофе через дорогу, но сейчас решила не терять времени. Взяла в автомате сэндвич и кофе без молока, и закрылась в небольшом кабинете за читальным залом, заранее отобрав несколько книг, которые, как ей казалось, могли пролить свет на творившиеся в последнее время странности. Эта мысль ещё не успела оформиться в слова, но Рэй уже знала, что блуждающие огоньки из её кошмаров неразрывно связаны с тем существом на остановке. Сегодня ночью она их узнала, так же, как узнала и ту улыбку. Огоньки влекли её вниз, в темноту и вглубь, и с той же силой отталкивали прочь, внушали безотчётный ужас и… что-то ещё, названия чему она никак не могла подобрать. Более того, хоть это и казалась совершенно иррациональным, Рэй чувствовала теперь, что перед ней было ни что иное, как воплощённое зло. Снова вспоминая жутковатую клоунскую улыбку, она понимала, что раньше читала о чём-то похожем, но где? У Марии Корелли? Нет, её «зло» было наделено притягательной оболочкой, острым умом и ждало искупления и прощения. По сути, оно было даже не злом, а прекрасным и сломленным созданием, вынужденным нести наказание за свою гордыню и бунт, искушая людей и нехотя обрекая их на бесконечные муки. Человеческая боль приносила ему страдания, а не радость. В то время как это существо (или, может быть, существа?) – жаждало. Рэй чувствовала это каждой клеткой тела и каждым движением сознания, проживая свой ночной кошмар снова и снова. Оно жаждало боли, крови и страха, оно жило и питалось ими. В нём не было ни капли возвышенного и даже ничего в полной мере осознанного. Оно хотело дразнить, играть, заманить и забрать себе всякого, кто по какой-то причине казался ему аппетитной добычей. Поэтому, «Скорбь Сатаны» Корелли Рэй отложила в сторону, даже не открыв. Той же участи удостоился и Мильтоновский «Потерянный рай». Нет, никаким поэтизированным дьяволом это быть не могло. Но чем же тогда оно было? Следующая книга в небольшой стопке красноречиво рассказывала о том, что притягивать может не только красота, но и уродство, если оно прикрыто маской таинственности. В классическом «Призраке Оперы» Гастона Леру главный герой тоже был своего рода демоном или злым гением. Он убивал, и он был не просто уродлив, его лицо походило на череп. Но он обладал ангельским голосом и в какой-то степени привлекал героиню романа. И всё же, и эта книга была не о том. Она говорила не столько о притягательности зла (да и зло здесь было вызвано скорее обидой и местью), сколько о привлекательности сочетания таланта и тайны. Но ведь где-то Рэй читала о чистом зле, выходящем за рамки человеческого понимания, о его «невинности». И о его улыбке… Ответ нашёлся в «Космической трилогии» Клайва Льюиса, христианского писателя и автора очерков, от которых в детстве Рэй бывало до того тошно, что некоторые из них летели прямиком в стену. Но его сказки и фантастику она любила даже тогда, когда они пытались её поучать. Его приключенческие истории она перечитывала по нескольку раз, и нет ничего удивительного, что какие-то образы или строки могли сохраниться в её памяти. Рэй никогда не была религиозной и не верила в дьявола, но если древнее зло существовало, как его ни назови, она готова была искать ответы или хотя бы подсказки даже у такого глубоко верующего, почти фанатичного писателя. И, как оказалось, именно он точнее всех написал о природе улыбки того существа. «Существо это молча глядело на Рэнсома и вдруг улыбнулось. Все мы, и Рэнсом в том числе, не раз толковали о "дьявольской усмешке". Теперь он понял, что никогда не принимал этих слов всерьез. Улыбка не была ни горькой, ни злобной; она даже не была насмешливой. В ней было жуткое простодушие дикаря, приглашающего вас в мир своих забав, словно забавы эти приятны всякому, вполне естественны, и никому в голову не придет о них спорить», – говорилось о дьяволе или демоне, вселившемся в бывшего учёного в повести «Переландра». Да, несомненно, это было оно или – почти оно, потому что в улыбке того существа с остановки, всё же, читалась насмешка. Но всё остальное было верным. Сделав судорожный глоток холодного горького кофе, Рэй продолжала читать: «Рэнсом не видел ни стыда, ни той неловкости, какая бывает у людей, застигнутых за дурным делом и пытающихся вовлечь в него своего разоблачителя». А далее говорилось, что он «…не грешил против добра - он добра не ведал». Потому что «это существо было цельным. Такое крайнее зло вышло за пределы выбора, в те пределы, которые как-то жутко похожи на невинность». И всё же, вопросов не становилось меньше. Чем именно это было в принципе, и чем оно было для неё? Почему его видели только она и дети? Что значит тот сон? Все эти мысли хаотично метались в её голове, наталкиваясь одна на другую, блуждая по кругу, рождая новые вопросы. Чтобы как-то справиться с этим, в конце рабочего дня Рэй выскочила в магазин на углу и купила первый попавшийся блокнот с изображением чёрного ворона, сидящего на голой осиновой ветке. Сама не зная почему, она сразу решила обращаться к существу напрямую, как если бы ждала, что оно рано или поздно ответит. «Впервые я увидела тебя на автобусной остановке. Стояла глубокая сизо-серая ночь, подёрнутая туманом…» - вот всё, что успела она написать прежде, чем вновь прозвонил дверной колокольчик, и она увидела на пороге Пола, взволнованного и бледного. - Что-то случилось? – спросила Рэй, инстинктивно пряча блокнот. - Хотел тебя увидеть, - ответил он, и, по всей вероятности, не врал, но, всё же, чего-то не договаривал. Несколько минут спустя они оба вышли из душного и уютного тепла библиотеки в холодную, незащищённую осень. К вечеру ветер уже привычно стал ледяным, и, казалось, пронзал до костей своими колючими иглами. Некоторое время шли молча. Пол любовался Рэй, пожалуй, слишком хрупкой и бледной в неверном свете наступающих сумерек. Ему хотелось взять её за руку, как в тот раз, но она держала руки в карманах куртки, плотно прижав локти к туловищу и слегка поёживаясь. - Что-то случилось, Пол? – повторила она на этот раз чуть мягче, заметив, что он смотрит на неё то ли обеспокоено, то ли грустно. - Это Джордан, - нехотя проговорил он, - помнишь, я говорил, что у неё пропала дочь? Он замялся, то ли боясь расстраивать Рэй, то ли не желая самому думать о чём-то ужасном. Но девушка смотрела на него выжидающе и пристально, и он, сглотнув, продолжал. - Её нашли. Но… не целиком. Ей было всего четыре года. Рэй показалось, что земля ушла из-под ног, всё перевернулось, словно в тошнотворно быстро крутящейся кабинке аттракциона, и, пошатываясь, встало на места. Перед глазами пронеслись дети, берущие шарики из клоунских рук в белых перчатках и безжалостные вспышки огоньков в темноте грота, а где-то в глубине живота всего на миг вернулось ощущение парения в злом, холодном, безликом нигде. - Что именно с ней случилось? – хрипло спросила она, чувствуя, что её вот-вот стошнит. - Полиция говорит, скорее всего, задрал дикий зверь. И, похоже, что очень голодный. Впервые рассмотрев существо в облике клоуна в тот ясный осенний день, Рэй не узнала в жёлтом отблеске его глаз те самые танцующие огни, хотя страх, который она инстинктивно ощутила, и был, безусловно, тем же. Но сейчас было и что-то ещё, кроме страха. Да, злость и даже ярость, но при том – какой-то смутный отголосок жалости, который можно испытывать к бешеной лисице, загрызшей кого-то насмерть. Жалость к источнику зла нормальна, если это зло бессознательно и обусловлено болезнью. Вот только это существо не было бешеной лисицей. Оно и был бешенством. А значит, любые человеческие чувства к нему, или даже малейший их проблеск, были неправильны и иррациональны. Их нужно было вырвать, как больной зуб. С этими мыслями Рэй проводила тяжёлым взглядом чёрный воздушный шар, на секунду мелькнувший на горизонте. Он тут же исчез, но она всё же успела отметить его абсолютную, угольную, глухую черноту.