Знаешь, кажется, ты мне нравишься.

      Серость за окном, словно невидимая пелена, окутала всё вокруг, и я чувствовал, как она проникает внутрь, заполняя каждую клетку моего тела. Это была не просто погода — это было отражение моего внутреннего мира, где всё казалось серым и безжизненным. И подобное длится уже два дня, на протяжении которых я постоянно одергиваю себя, чтобы не сорваться к нему.       Мы поругались. Впервые в жизни ссора достигла таких масштабов, что всё вокруг, казалось, рухнуло. Это было не просто разногласие из-за пустяков, а настоящая буря, которая разорвала нашу связь в клочья.       Раньше наши споры были как лёгкие облачка, которые быстро рассеивались: кто последний возьмёт наггетс или кто будет играть дальше. Но на этот раз всё было иначе. Внутри меня разверзлась бездна, и я чувствовал, как невидимые когти разрывают мою душу. Ни слов, ни мыслей не хватало, чтобы заполнить эту зияющую пустоту.       С трудом поднявшись с кровати, я медленно побрел к ванной. Каждое движение давалось с трудом, словно я пытался вытащить себя из вязкой трясины. Желание двигаться отсутствовало, но в голове звучал строгий голос отца: «Пропустишь занятие — и ты в заточении». Мысль о годовом домашнем аресте, где нет ни единой возможности связаться с внешним миром, вызывала в душе глухой протест. Это несправедливо! Разве важны посещения, когда оценки стабильно держат моё имя в топ-10?       Умылся, позавтракал, закинул на плечо рюкзак и, не спеша, отправился в путь. Снег, словно живое существо, лениво перебирал ногами, отступая перед моим ботинком. Он таял, превращаясь в ледяную кашу, и тут же застывал вновь, образуя причудливые узоры на тротуаре.       Южный парк всегда был щедрым на сюрпризы. Только что ты шагал по снегу, смешанному с грязью, и вдруг оказывался на сухом асфальте, где на деревьях робко пробивались первые листочки. Холод пробирал до костей, но стоило сделать пару шагов, как солнце начинало припекать. Жарко становилось настолько, что хотелось скинуть не только куртку, но и все остальное, чтобы хоть как-то охладиться.       Однако, на странности погоды мне было плевать. Настроение было хуже некуда, что, в общем-то, уловили многие, опасливо обходя меня стороной. Но для особо одаренных это приходилось объяснять на пальцах, сжатых в кулак и вколачивающих эту истину в их тупые головы.       Так я и делал сейчас, держа за куртку какого-то особо наглого шестиклассника, утверждавшего, что наше место за школой теперь принадлежит ему и если я хочу им воспользоваться, то должен заплатить.       Он либо новенький, либо просто идиот, не следящий за окружением. Каждый в этой школе знает, что тут зависает моя банда.       Это расшатало и без того расшатанную иллюзию самоконтроля. Возможно, в другой день я бы просто проигнорировал его слова или осадил парой резких фраз. Но не сегодня. Этот мальчишка оказался под моей рукой в самый неподходящий момент.       Где-то вдалеке прозвенел звонок на урок, и я разжал руку, удерживающую его от падения на влажную землю. Повезло ему — одним сломанным носом дело бы не ограничилось, если бы не занятия.       Тихо выругавшись, я поднял с асфальта свою сумку и поспешил в класс. Думал, что на занятиях смогу отвлечься, раз уж покурить не успел, но нет. Даже сидя на уроке, я не мог сосредоточиться. Взгляд то и дело возвращался к пустой парте, за которой обычно сидел Твик, что неизменно возвращало меня к мыслям о нем.       Нет, но что ещё я должен был сделать? Сколько ещё мог терпеть его истерики? Я — человек, а не ледяной монолит. Нет ничего удивительного в том, что я сорвался, накричал.       Да, это всё стресс, я здесь ни при чём. Я не виноват.       Однако, как бы я ни пытался убедить себя в этом, в глубине души понимал: я крупно облажался.       — Крейг, а чего Твик не в школе? — обеспокоенно спросил Баттерс, вырывая меня из мрачного омута, в котором я тонул.       — Откуда мне знать? — холодно ответил я, скользя взглядом по кругляшкам колбасы, небрежно разбросанным на остывающей пицце.       — О, проблемы в раю, да? — с насмешливой ухмылкой протянул Джимми, и его взгляд, полный ядовитого сарказма, скользнул по моему лицу. Я метнул в него ответный тяжёлый взгляд, но, кажется, никто, включая его самого, этого даже не заметил.       — Послушайте, — я сделал глубокий вдох, стараясь скрыть бурю эмоций, хотя внутри меня всё клокотало, как раскалённая лава, готовая вырваться наружу, — Твик не хочет успокаиваться, он хочет лишь психовать и играть на моих нервах.       — А ты с ним говорил? — спросил Стэн, отложив вилку и посмотрев на меня.       — Да. — ответил я, прикрыв глаза, ощущая уже который раз за эту неделю подкатывающее раздражение. Может успокоительное у медсестры свиснуть? Или сразу что потяжелее, чтоб наверняка? — Неоднократно, но ему в одно ухо влетело, через другое со свистом вылетело. Не понимаю, что с ним.       Я устало оперся о стол, подперев голову ладонью. Мой взгляд, тяжелый и усталый, остановился на Стэне и я мог лишь про себя усмехнуться. Ещё один умник нашелся. Интересно, почему каждый думает, что может влезать в мои отношения?       — Прошу минуточку внимания! — раздался голос десятилетнего паренька, пробивающийся сквозь гул разговоров. Его слова эхом разлетелись по столовой, привлекая всеобщее внимание.       Он рассказывал о вечере памяти, но я, погружённый в свои мысли, едва ли слышал его. В голове крутились проблемы, терзающие меня, словно острые когти, не оставляя места для размышлений о беспечных водителях и их жертвах.       Но кое-что всё же зацепило мой слух.       Этот, казалось бы, невинный призыв к вниманию превратился в настоящий цирк, и всё это благодаря Картману. Его неугомонная натура, как всегда, взяла верх, превращая любое событие в бурное представление.       Его выступление, если это можно так назвать, было прервано девушкой Эрика, Хайди, кажется. Её слова, словно электрический разряд, пронзили мою душу. В тот миг я понял, что должен делать — и немедленно.       Не дожидаясь, пока этот фарс продолжится, я резко поднялся со своего места и, не оглядываясь, направился к выходу из столовой. Плевать на оставшиеся три урока, на проверочный тест, который должен был состояться после обеда. Плевать на то, что из-за этой внезапной решимости меня ждёт домашний арест. Сейчас меня заботил лишь один человек.       Расстояние от школы до дома Твика я преодолел, словно пулей, летящей сквозь время и пространство. Ветер свистел в ушах, сердце колотилось, как молот, и дыхание сбилось, но в тот момент это было неважно. Добежав до заветной двери, упёрся руками в колени, тяжело дыша, запуская морозный воздух в лёгкие.       От таких гонок по холоду становилось невыносимо жарко, несмотря на то что температура была стабильно минус три. Я стянул шапку и расстегнул куртку, чтобы хоть немного облегчить дыхание. Наконец, отдышавшись, я выпрямился и толкнул дверь.       Стучать и ждать, пока мне откроют, не было смысла — дома никого, кроме Твика, быть не могло. Его родители в это время наслаждались ароматным кофе в своей уютной кофейне, оставляя сына наедине с мыслями.       — Твик! — крикнул я, ворвавшись в его комнату. Звук моего голоса эхом отразился от стен, а мой малыш, вздрогнув, испуганно взвизгнул и выронил из рук четыре спиннера, которые с тихим звоном разлетелись по кровати.       Его глаза, полные страха и удивления, на пару секунд встретились с моими, и я не смог сдержать улыбку. Этот момент был словно луч света в серой повседневности, и я не ожидал, что смогу соскучиться по кому-то так сильно, кроме своей морской свинки.       — Что нового? — спросил я, закрывая за собой дверь и погружая комнату в привычный полумрак. Лишь тонкая полоска света пробивалась сквозь задернутые шторы, рисуя на полу причудливые узоры.       — Что? — переспросил он, нервно вертя в руках игрушку-антистресс. — В каком смысле «что нового»? Всё то же самое, что и раньше.       — Даже немного лучше не становится? — мой голос стал мягче, теплее, как будто я пытался обнять его одними словами. Я медленно подошёл к кровати, на которой он сидел, сгорбившись, как будто пытался спрятаться в себе. — И что же ты чувствуешь сейчас?        — Мне страшно, и мне одиноко! — выкрикнул он, с силой швыряя спиннеры на пол, будто они были причиной его бед. Его голос эхом разнёсся по комнате, наполняя её отчаянием.        — Боже, как же это ужасно, — я присел рядом, осторожно касаясь его руки, пытаясь передать ему своё тепло. — Что ещё ты чувствуешь?       — Я не могу… я не могу контролировать свою жизнь, — прошептал он, и его голос дрогнул. Тревога на его лице сменилась растерянностью. — Всё кажется таким… таким бессмысленным. Словно я всего лишь пешка в чьей-то чужой игре.        — Ты чувствуешь себя в ловушке? — спросил я, переплетая наши пальцы.       — Да, — выдохнул он, глядя на меня с болью. — Как будто я никогда не смогу выбраться.        — И что ты думаешь, что можешь сделать, чтобы освободиться? — я говорил тихо, но в моём голосе звучала уверенность.        Он задумался, его взгляд стал более сосредоточенным.        — Возможно, я смогу найти способ контролировать себя, — сказал он, и в его голосе появилась искра надежды. — Должен быть способ…        Он замолчал, но его глаза говорили больше, чем слова. В этот момент я понял, что смог достучаться до него. Его взгляд был полон решимости, и я улыбнулся, чувствуя, как внутри разливается тепло.       — Спасибо — произнес он, наконец искренне улыбнувшись — Я, кажется знаю, как поступить.       — Спасибо в карман не положишь, — ответил я, и уголки моих губ тронула хитрая усмешка. — Но я знаю, как ты можешь исцелить мои измотанные нервы.       Твик взглянул на меня с нескрываемым изумлением, будто не мог понять, что я имел в виду. Но, возможно, так оно и было. Едва он раскрыл рот, чтобы задать вопрос, я тут же воспользовался моментом, вовлекая его в желанный поцелуй, который словно вдохнул в нас новую жизнь.       И чем дольше длился этот момент, тем яснее я осознавал, что хочу большего, но нет, для этого ещё не время.       Я медленно отстранился, борясь с внутренними противоречиями. Осторожно, словно касаясь хрупкого стекла, лег рядом, прижимая его голову к своему плечу. Твик, похоже, снова погрузился в свои мысли, не замечая ничего вокруг. Его дыхание было неровным, а лицо — безмятежным, но излишне красным, что хорошо видно на его бледной коже. Это говорило о том, что ему тоже было непросто остановиться.       Я долго смотрел в потолок, пытаясь собрать мысли в единое целое. Наконец, едва слышно, будто боялся, что мой голос разрушит этот хрупкий момент, прошептал:       — Знаешь… Я, конечно, не гей, но… Кажется, ты мне нравишься.