В чужой стихии

Известие о том, что Персиваль Грейвз теперь является его наставником не тайно, а вполне явно и, более того, абсолютно официально, Криденс воспринял совершенно спокойно и даже как-то равнодушно. Персиваля это отсутствие эмоций даже задело, он ожидал радости, горящих глаз, выражения облегчения на лице, — но никак не сухого и протокольного «Благодарю вас, сэр, это огромная честь». И даже к «сэру» тут придраться было нельзя, потому что находились они в здании Конгресса, а там субординация вновь вступала в свои права в полной мере. На утренних планёрках, которые почему-то по-прежнему собирались в кабинете у Аберфорта, теперь присутствовал Эван Колбрайт, всем своим видом старающийся продемонстрировать, как много пользы он приносит обществу в целом и межведомственной группе в частности. Пока что польза от Колбрайта была только одна: в его присутствии планёрки заканчивались в два раза быстрее, чем раньше, даже Аберфорт умерял своё многословие, хотя Грейвз нутром чувствовал, как тяжело Беллсгрейву наступать на горло собственной песне. В сущности, делать пока было нечего, как они и предполагали. Оперативники Колбрайта вспахали носом землю там, где она уже была несколько раз перекопана местными аврорами, аналитиками и обливиэйторами, и ожидаемо не нашли ничего нового. Они же перетряхнули всех торговцев краденым от Чикаго до Калифорнии и опять-таки ожидаемо не нашли ничего касающегося дела, но навели большого шороху в криминальном мире. Стало спокойнее, потому что и скупщики, и воры, и даже гоблинская мафия притихли, как докси в совочке, но Грейвза это не радовало, скорее наоборот. Если отвлечь преступников от их привычных рутинных занятий, они могут приглядеть себе что-то поинтереснее на стороне, а сейчас на стороне творилось столько всего, что только успевай приглядываться. Похожие мысли явно посещали Гидеона Шайдера, который от утра к утру становился всё мрачнее даже по его меркам. Время для Бэрбоуна Грейвзу удалось выкроить только к концу недели, и то немного. Отчасти Персиваль даже нервничал перед занятием, поскольку сейчас не слишком хорошо себе представлял, что делать с этим добровольно подхваченным чемоданом без ручки: бросить Бэрбоуна он уже не мог по совокупности факторов, включая в том числе взваленные на себя протокольно обязательства, а учёба у того явно не задалась. Совета просить было не у кого, не писать же во все магические школы мира письма, размноженные под Джеминио, с общим содержанием: «Здравствуйте, я в прошлом боевой аврор, а теперь пытаюсь обучить чему-то стихийного мага, проявившегося в возрасте без малого двадцати лет. Что делать? Помогите! С уважением, П. Грейвз». В теории, такое письмо можно было бы отправить хотя бы Алпину Макфейлу, у того наверняка были личные контакты в Хогвартсе и за его пределами, возможно, он бы и смог связать Грейвза с кем-то знающим. Но чем ему мог помочь маг со стороны, даже гениальный преподаватель? Прислать очередную методичку о «методологии беспалочковой и бестрансмиссивной магии»? Не мотаться же ради Бэрбоуна в Европу, этого никто не поймёт, и в первую очередь не поймёт себя сам Персиваль. Бэрбоун дисциплинированно оказался на крыльце дома Персиваля в назначенное время, и тот заметил в нём всё ту же отстранённость, что и парой дней раньше. Что-то показалось Грейвзу знакомым, но память пока не подкидывала ничего похожего. Когда Криденс снял в прихожей пальто, Грейвз качнул головой: на юноше был костюм, такой, как он ему советовал. Да, явно из магазина готового платья и подогнанный по фигуре на скорую руку, но в любом случае он был гораздо лучше тех обносков, в которых Бэрбоун таскался до этого. По крайней мере, манжеты у этого пиджака не были общипаны, а брюки не лоснились от долгой и верной службы. Бэрбоун, поймав взгляд Персиваля, нервным движением отряхнул рукав и почти виновато произнёс: — Я последовал вашему совету, мистер Грейвз. — Правильно сделали, мистер Бэрбоун. Вам идёт. Последнее было сказано от души, в новом костюме Криденс Бэрбоун выглядел старше и солиднее. Персиваль бы даже сказал — привлекательнее, и в других обстоятельствах, быть может, даже озвучил бы это вслух. Вместо этого он сказал: — Постойте-ка минуту спокойно. Пара взмахов палочки — и талия пиджака стала чуть уже, а манжеты — на полдюйма короче. — Вот так совсем неплохо, — с удовольствием глядя на получившийся результат, произнёс Персиваль. — А теперь давайте работать. Пиджак Криденс снимал так, словно это была величайшая драгоценность. Рукава рубашки он закатывал примерно с тем же выражением лица. А вот палочку в сейф клал уже с видом человека, приготовившегося к пытке и в красках представившего себе все её подробности. Уже третье по счёту занятие не принесло почти ничего нового, за исключением одного момента. После очередного падения пера Персиваль гаркнул: — Расслабьтесь! Криденс вздрогнул, затравленно оглянулся на учителя — и перо впечаталось в потолок, да не просто впечаталось, а вплавилось, оставив после себя аккуратный тёмный силуэт. Всю свою сознательную жизнь Персиваль считал, что тренировочный зал заколдован на отражение любых заклинаний, и у него не было причин в этом усомниться ровно до сегодняшнего дня. — Отлично, мистер Бэрбоун, — сказал он. — Повторить сможете? Разумеется, повторить мистер Бэрбоун не смог, более того, до конца отведённого ему часа он не смог выжать из себя ни единой крупицы магии, как Персиваль ни старался. В третий раз после ухода Криденса Персиваль уселся в библиотеке в компании коньяка и начал размышлять. Магия Бэрбоуна была нестабильна, это было понятно и объяснимо. Непонятно и необъяснимо было другое: если бы подобные фокусы с украшением помещений выжжеными узорами Бэрбоун практиковал в Ильверморни, то сегодня у Персиваля было бы одной проблемой меньше. На стихийную магию проверяли и за меньшее, а в присутствии людей Криденс явно свои способности не демонстрировал. «Такое у меня бывает, когда я сильно переживаю за кого-то», кажется, так он сказал. Значит, если свидетели и были, то это были члены семьи, и явно не мать. От лидера «Новых салемцев» маг живым бы, может, и ушёл, но вот здоровым — вряд ли. Ладно, рассуждать о том, где и как Бэрбоун мог хвастать своими неклассическими талантами, оставаясь незамеченным, очень интересно и полезно для развития фантазии, но совершенно непродуктивно. Понять надо одну-единственную вещь: что такого произошло с Криденсом сейчас, чего с ним не происходило в Ильверморни, если он начал выдавать такие нетривиальные вещи, как боевой Люмос? Какой дестабилизирующий фактор мог внести разлад в его упорядоченную, как архивный каталог, душу? Вариантов на роль дестабилизирующего фактора напрашивалось всего два, по крайней мере, если исходить из известных данных: угроза «кандалов» и, собственно, наличие мистера Персиваля Грейвза. Выводы Персиваля не удивили, но и не обрадовали. Он не думал, что завоевать доверие Криденса Бэрбоуна будет делом пары дней, но ожидал, что его широкий жест, сделанный на глазах у всего Конгресса, хотя бы немного в этом поможет. И тут Персиваля осенило, когда он видел у Криденса такую же равнодушную реакцию на происходящее: в собственном кабинете, пару недель назад, в тот самый вечер, когда началась вся эта история. Криденс был так же неправдоподобно спокоен для того, кто только что убил человека. Видимо, это был его способ перенесения стресса — полное отключение эмоций. С осознанием этого факта Персивалю стало даже как-то немного полегче.

***

МАКУСА охватила обычная для последней недели перед Рождеством лихорадка. Казалось, о работе думать забыли все, кроме тех, кому предстояло закрывать годовые отчёты. Остальные занимались украшением кабинетов, выбором нарядов для рождественского бала, покупкой подарков для родни, друзей и сотрудников и прочими вещами, к работе имеющими столько же отношения, сколько вервольфы — к вегетарианству. Подготовкой к балу в этом году командовал Аксис Де Виро, поэтому Грейвз предвкушал зал, увешанный золотом и блестящей мишурой, и прочую милую сердцу ниффлеров атрибутику и заранее содрогался. Как несложно было догадаться, Персиваль Грейвз, глава департамента магической безопасности, входил в число тех немногих, кто даже за три дня до Рождества работал. Причём работал с утра и до позднего вечера, прекрасно осознавая, что заставить подчинённых сделать что-то сверхурочное сейчас не проще, чем уговорить портрет предка Гондульфуса Грейвза перестать называть себя «малышом». Куинни Голдштейн, забегавшая к нему каждый день, участливо приносила ему кофе и какие-то сладости, с трогательным упорством игнорируя тот факт, что сладкое Грейвз практически не ел. Вместе с кофе она приносила и новости из числа тех, что могли пригодиться в организации рабочего процесса: у кого из сотрудников сейчас сложный период жизни, кто, наоборот, рвётся в бой, а кому не мешала бы профилактическая беседа от начальства для стимуляции кипучей деятельности. Пару дней Куинни немного запиналась при пересказе очередных сплетен, но после настойчивого покашливания Грейвза доложила, что слухи о «сорокастраничном мальчике» и излишнем внимании, проявленном к нему высоким начальником, перешли из разряда «милый анекдот» в разряд «сплетни о чужой постели». Персиваль от души посмеялся, потому что считал, что в этом разряде они должны были оказаться гораздо раньше. Пусть лучше сплетничают о его постели, чем о его работе. За три дня до Рождества Персиваль осознал, который час, только взглянув на хронометр. Шёл первый час ночи, и если Персиваль планировал закончить изучение проклятого отчёта сегодня, то о том, чтобы идти на работу с утра, можно было и не думать, достаточно было бы просто подождать полчасика после окончания чтения. Поэтому Персиваль встал, распрямился, хрустнув костями, поморщился и накинул кейп. Как и почему ноги привели его к дверям аналитиков, Грейвз так и не понял, но в подобных случаях полагался на интуицию, прислушиваться к которой он, в отличие от многих, не считал зазорным. Если интуиция, выключившееся сознание, стечение обстоятельств или всё вышеуказанное разом зачем-то поставило его перед кабинетом отдела Шайдера, значит, на то были причины. Тем более что в кабинете горел свет. Грейвз толкнул дверь, и та бесшумно распахнулась. Свет горел над единственным столом, чему Грейвз даже не удивился. Он подошёл поближе, и вот тут уже поводов для удивления стало чуть больше. Пиджак Криденса Бэрбоуна аккуратно висел на вешалке, зацепленной за ручку шкафа, галстук обвивал вешалку вокруг крючка. Сам Криденс, в одной рубашке, с книгой в руках сидел на повёрнутом боком к столу стуле, закинув ноги на другой стул, явно позаимствованный для этой цели у соседа. Вид у Бэрбоуна был расслабленный и сонный. Грейвз кашлянул. Сделал он это явно зря, потому что Криденс встрепенулся, как неожиданно разбуженный человек, и вскочил, опрокинув стул, который немедленно упал на пол с оглушительным грохотом. — Добрый вечер, мистер Грейвз, сэр, — почти светским тоном, резко контрастировавшим с его совершенно неофициальным внешним видом, выдал Криденс. — Скорее уж добрая ночь, — ответил Грейвз, оглядывая стол Криденса ещё раз. — И давно вы здесь ночуете, мистер Бэрбоун? Мистер Бэрбоун сглотнул, но поднял голову и посмотрел прямо на Грейвза: — Я просмотрел устав и правила организации рабочего процесса МАКУСА и нигде не нашёл запрета на то, чтобы оставаться на ночь на рабочем месте. — Не удивлён, что просмотрели, — сказал Грейвз. — И тем не менее, на вопрос вы не ответили: как давно? Криденс выждал немного и размеренно сообщил: — Три дня, сегодня четвёртый. — У вас что-то случилось? — Нет, сэр. — А если подумать и ответить ещё раз? — Грейвз помедлил и добавил: — Всё-таки я ваш учитель и в некотором роде за вас отвечаю. Бэрбоун поджал губы и нахмурил брови, явно обдумывая ответ, но потом всё-таки произнёс: — У меня не нашлось денег на оплату квартиры. — У вас? Вы производите впечатление человека, держащего под контролем всё, кроме собственной магии. Бэрбоун сосредоточенно изучал предметы на своём столе, но те быстро закончились, и ему пришлось вновь посмотреть на Персиваля. — Я отдал слишком много за костюм, — наконец выдавил он. Грейвз ожидал десятка различных причин: потратился на подарки к Рождеству, купил билеты на финальный квиддичный матч или, в случае Бэрбоуна, скорее «накупил книг». Но костюм? Который, кстати сказать, он ему и посоветовал. Грейвз глубоко вздохнул и решил, что надо, наконец, начать соответствовать слухам о себе. — Собирайтесь, мистер Бэрбоун. Взгляд его ученика стал совсем растерянным. — Но, мистер Грейвз, я ведь не нарушаю... — Не нарушаете. Собирайтесь. Помните наше второе условие? Сначала падаете, потом спрашиваете. Криденс коротко кивнул. На то, чтобы привести в порядок стол, вернуть на место соседский стул, осторожно снять с вешалки и надеть пиджак, взять в руки пальто и выпрямиться, выжидательно глядя на Грейвза, у него ушло чуть больше двух минут. — Идёмте, — махнул ему Грейвз. — Куда? — спросил Криденс, явно вложив в это короткое слово всю имевшуюся смелость. Грейвз посмотрел на него почти с нежностью. — Ко мне, куда ж ещё. «Горе вы моё», — мысленно прибавил он. Привести горе домой и расположить в свободной спальне оказалось даже легче, чем Грейвз предполагал. Он думал, что Бэрбоун начнёт сопротивляться, приводить списки причин, по которым он не может остановиться у Грейвза, потом — списки причин, по которым он не может спать нигде, кроме придверного коврика. Но не то на Криденса так повлияло упоминание пункта про полное доверие, не то на двух стульях, или что там Бэрбоун использовал вместо кровати, было настолько неудобно спать, но юноша ограничился довольно сдержанной благодарностью и выражением надежды, что он не причинит мистеру Грейвзу лишних неудобств. У мистера Грейвза язык чесался ответить, что по сравнению с уже причинёнными это сущие мелочи, но он ухитрился оставить этот комментарий при себе. Сам он лёг в постель почти сразу, чтобы не дать себе возможности задуматься о том, что сотворил. Усталость взяла своё, и уснул он почти мгновенно. Утром он спустился к завтраку и замер на пороге, потому что открывшееся ему зрелище было если не последним, что он ожидал увидеть на собственной кухне, то явно находилось ближе к концу списка. Взгляд Грейвза упёрся в филейную часть Криденса Бэрбоуна, который мыл пол. На его кухне. Тряпкой. Вниз головой и задрав кверху то, на что сейчас Персиваль пытался не смотреть. Персиваль хлопнул глазами, надеясь на то, что ему примерещилось, и одновременно пытаясь понять, что именно в этой картине смотрится наиболее неуместно: чужие ягодицы или бодро гоняющая по полу воду тряпка, влекомая чужими руками. Руками. Тряпка. Персиваль тряхнул головой и вслух поинтересовался: — Мистер Бэрбоун, могу я уточнить, что вы делаете? Мистер Бэрбоун моментально распрямился и обернулся к Персивалю, раскрасневшийся и растрёпанный. Только сейчас Персиваль обратил внимание на то, что ноги Бэрбоуна были босы. — Я хотел помочь, мистер Грейвз. — Руки, — не оборачиваясь позвал Персиваль. — Да, мастер? Разумеется, Руки материализовалась на краешке стола. Странно было бы предположить, что домашний эльф была не в курсе того, что происходит на кухне вверенного ей дома. — Почему ты позволила нашему гостю заниматься грязной работой? — Гость очень хотел помыть пол, желание гостя дома — закон для Руки, — звонко отозвалась эльф. — Закон, значит, — вздохнул Грейвз. — Принеси гостю что-нибудь, чтобы он переоделся. — Хорошо, мастер. Руки исчезла, а Грейвз вновь перевёл взгляд на Бэрбоуна, который спокойно стоял перед ним, сжимая в руке тряпку. — Мистер Бэрбоун, — устало спросил Грейвз, — вы ведь наверняка знаете, что для подобных целей есть целый ряд заклинаний, причём несложных. — Конечно, мистер Грейвз, — Бэрбоун слегка пожал плечами, как человек, удивлённый, что ему оглашают прописные истины. — Но меня учили так. — В Ильверморни сменилась программа? — не выдержал Грейвз. — Нет. Это моя приёмная мать. — Завидую её педагогическому таланту. Её уроки вы усвоили так, что хватило на десять лет. Мне такого пока с вами добиться не удалось. Бэрбоун внимательно посмотрел на Грейвза и размеренно сказал: — Как педагог вы не сравнитесь с моей приёмной матерью, мистер Грейвз. И как человек тоже. Прошу прощения, — с этими словами он обошёл Персиваля, держа на отлёте мокрую тряпку, и вышел из кухни вслед за появившейся к тому времени на пороге Руки. Грейвз остался посреди кухни, сверкающей мокрым вымытым полом. Высушил он его просто чтобы чем-то заняться. — Руки! — позвал он снова. — Завтрак сегодня в этом доме будет, или гость не только полы мыл? — Гость изъявил желание приготовить завтрак, — прощебетала Руки. — И ты ему позволила? — Желание гостя дома... — ...повод для эльфа дома ничего не делать? Руки улыбнулась и мгновенно накрыла на стол на две персоны, выставив тарелки и тяжёлые фаянсовые кружки. В детстве Грейвз любил завтракать на кухне, прибегая сюда ранним утром, когда родители ещё спали. Потом, приезжая домой на каникулы, он так и не отказался от этой привычки — завтракать только в обществе домашних эльфов. А потом — одного домашнего эльфа, единственного отказавшегося уходить, когда он освободил их всех, оставшись полноправным владельцем дома. Спиной почувствовав чужой взгляд, Персиваль обернулся. Криденс Бэрбоун, обутый и одетый в потрёпанную, но явно одну из лучших своих рубашек и старые брюки, стоял в дверях. — Значит, уборку в чужом доме вы устраиваете без спроса, а для завтрака, которым гостей обычно угощают, вам требуется отдельное приглашение? — Не удержался Грейвз. — Тем более, мне доложили, что сегодняшний завтрак тоже ваших рук дело. — Извините, — сказал Криденс, хотя раскаяния в его голосе не чувствовалось. — Мне хотелось... — Бросьте, — махнул рукой Грейвз. — Вы первый гость в моём доме, который попытался сделать что-то полезное вместо того, чтобы что-нибудь разнести. Надо признать, что это приятное разнообразие. Тем временем Руки притащила сковороду с омлетом и жареным беконом и тарелку с тостами. Желудок подсказал Грейвзу, что есть ему это не стоит, но один взгляд, брошенный на Бэрбоуна, вынудил его не прислушиваться к голосу разума. Хотел же, чтобы Криденс ему доверял — надо сделать первый шаг к доверию. Даже если он грозит несварением. От омлета Персиваль ожидал худшего, хотя до стряпни Руки ему было очень далеко. — Спасибо, мистер Бэрбоун. На случай, если вы вдруг захотите чего-нибудь ещё, у нас в кладовой наверняка остались припасы, верно, Руки? — Конечно, мастер! Сначала Бэрбоун ел чинно, как на приёме у госпожи президента, но под конец завтрака уже уминал булочки с мёдом и маслом так, что Персиваль поневоле вспомнил школьные годы и правило «кто первый схватил, тот и молодец». От своей порции омлета и бекона он незаметно избавился с помощью Эванеско, — ещё одна полезная детская привычка, не раз спасавшая его от разнообразной еды условной съедобности. Когда с завтраком было покончено, Персиваль нанёс упреждающий удар: — Помогать Руки с мытьём посуды не нужно, если вы вдруг об этом подумали. По виду Бэрбоуна можно было понять, что именно об этом он и подумал, но тот быстро нашёлся: — Мистер Грейвз, если вы не против, я бы отправился в Конгресс пораньше, если вы не сочтёте это... — Не сочту, идите. Вечером тоже можете отправляться сюда, как только закончите работу, Руки вас впустит. Про себя Персиваль отметил, что Криденс правильно всё рассчитал. Появляться в Конгрессе вместе не стоит, а аппарировать он может и в одиночку. По крайней мере, Персиваль надеялся, что Бэрбоун именно аппарирует, а не добирается до центра Нью-Йорка каким-то иным, одному ему известным немагическим способом.

***

В Конгрессе всё было по-прежнему. Утреннее собрание в кабинете у Эбби, доклад о проделанной отделом расследований работе, полное отсутствие зацепок по делу. Плюс ежедневная рутина, которой с приближением конца года становилось всё больше: доклады, графики, отчёты и страшный сон Грейвза — предпраздничные интервью. Последнее он не любил даже больше, чем визиты в Ильверморни в качестве почётного гостя. Там, по крайней мере, обычно за ним следило чуть больше пары сотен человек, ничего нового по сравнению с расширенным заседанием Конгресса, а вопросы иногда бывали поинтереснее. Но журналисты, год от года не терявшие надежды взять «особенное интервью» у главы департамента магбезопасности, были гораздо хуже. Хотя бы потому, что глава департамента магбезопасности интересовал их в первую очередь как «шестой номер в списке самых завидных холостяков магической Америки». Года три назад Грейвз попробовал отгородиться от девицы из «Нью-Йоркского призрака», сославшись на срочные и неотложные дела, но вместо избавления получил не только девицу, но и беседу с Серафиной («номером один в списке самых завидных невест магической Америки»). Обозлённый Грейвз посулил Серафине, что в интервью он сообщит об их помолвке. Серафина деловито поинтересовалась, когда он сделал ей предложение, чтобы их показания для «Призрака» и «Ведьмополитена» не разошлись. Эбби, который на первых страницах газет не появлялся, от души потешался над Грейвзом и предлагал ему колдографии своей жены и двух дочек в качестве сюрприза для журналистов. Мол, представь сенсацию: после десяти лет молчания у Персиваля Грейвза обнаружилась тайная семья. Грейвз предложил не мелочиться, а продемонстрировать колдографию всей семьи, сделав сенсацию ещё интереснее: мистер Грейвз живёт тройным браком со своим старинным другом. Эбби пригляделся к выдержавшему на тот момент уже три интервью Грейвзу повнимательнее и осторожно спросил, шутит ли Персиваль. Сам Персиваль однозначно ответить на этот вопрос готов не был. В нынешней ситуации Грейвз, конечно, не мог рассчитывать на то, что о нём попросту забудут, но надеялся, что ему удастся отделаться повторением того же, что и в прошлом, и в позапрошлом году, с вариациями: да, конечно. Нет, не праздную. Да, работа. Нет, работа занимает всё моё время и я женат на ней или, по крайней мере, с ней обручён. Читательницы вряд ли могут на что-то рассчитывать, потому что встретиться с мистером Грейвзом, когда он не при исполнении, невозможно технически. Нет, совершенно не мешает, нет, не тяготится. Нет, никогда не задумывался и вряд ли задумается в ближайшие лет десять-пятнадцать. Однако в этом году журналисты подготовили сюрприз. Кому-то пришло в голову, что совместить «самую завидную невесту» и «самого завидного жениха» в одном пространстве — это отличная идея. Серафина зачем-то согласилась, Персиваль подозревал, что она решила за что-то ему отомстить и сделала это своим излюбленным способом — так, чтобы наблюдать за процессом с самого близкого расстояния. Для интервью им пришлось выбраться из здания Конгресса и отправиться в один из магических ресторанов на юге. Рестораном с простеньким по всем меркам названием «У Джованни» вот уже пять или шесть поколений управляла семья итальянских магов, о которой Грейвзу было известно как минимум то, что они через гоблинов продавали виски немагам. Делали они это аккуратно, поэтому магбезопасность смотрела на их дополнительный бизнес сквозь пальцы. Но готовили «У Джованни» неплохо, а интерьер полностью отвечал представлениям модных журналов о прекрасном. Они примерно совпадали и с представлениями Де Виро-младшего, которого Грейвз всегда вспоминал при виде излишней позолоты и насыщенных цветов, и неплохо гармонировали с нарядами Серафины. В отдельном кабинете с мебелью времён едва ли не Медичи их уже ждали. Журналистов было сразу двое: смутно знакомая Грейвзу девушка с цепким взглядом, представившаяся Алисией Уиллмаус, и смазливый молодой человек, держащий наготове самопишущее перо. Молодой человек назвался Горацием Флинтом, и Грейвз готов был поспорить с Серафиной, что это псевдоним. Серафина уселась в кресле абсолютно прямо, взирая на интервьюеров немного свысока. Персиваль позволил себе уронить руки на подлокотники и принять более непринуждённую позу: собственные колдографии в журналах ему обычно нравились, и нравились бы ещё больше, если бы не сопровождались страницами бессмысленного текста. Гораций взялся за Серафину, а Алисия начала задавать вопросы Персивалю, но они так быстро менялись ролями и вместе с тем меняли тему разговора, что Персивалю захотелось снабдить каждого методичкой по проведению допросов. Стандартный набор вопросов про детские воспоминания о семейных праздниках, о первом волшебстве, о школе. — Поговаривают, что у вас был роман в старших классах, — мило хлопнув ресницами, сказала Уиллмаус, обращаясь к Грейвзу. Грейвз вернул ей невинный взгляд. — Полагаю, те, кто об этом поговаривает, больше знают о нашей жизни, чем мы, поэтому лучше спросить у них. — Мистер Грейвз, как всегда, скрытен, — сказала Уиллмаус и обернулась к Серафине. — Вы, госпожа президент, тоже год за годом остаётесь для наших читателей таинственной фигурой. — Помилуйте, вся моя подноготная на виду, ведь я не раз баллотировалась в Конгресс, сомневаюсь, что осталась хоть секунда моей жизни, неизвестная прессе. — Вы льстите нашей осведомлённости, госпожа президент, — подобострастно улыбнулся Флинт. — Напротив, я всего лишь восхищаюсь вашим профессионализмом, — сдержанно улыбнулась Серафина. — Иной раз мне даже кажется, что подчинённым мистера Грейвза стоит взять у вас пару уроков по сбору информации. — А мне порой кажется, что мне проще взять на службу в Конгресс редакцию «Нью-йоркского призрака» целиком, — ответил Грейвз. — Получилось бы взаимовыгодное сотрудничество, — хихикнула Уиллмаус. — А теперь... — они с Горацием переглянулись, — вопрос очень личного свойства. Мистер Грейвз, опишите госпожу Пиквери тремя словами, — но как женщину, а не как президента. Грейвз бросил взгляд на Серафину. Та искоса взглянула на него и приподняла уголок губ. — Прекрасная, мудрая и безжалостная, — ответил Грейвз. — Безжалостная? — переспросил Гораций. — Если вы посмотрите на мисс Пиквери, вы поймёте, что это комплимент. — Госпожа президент, теперь ваша очередь. Мистер Грейвз как мужчина — опишите его. Серафина на мгновение прикрыла глаза, демонстрируя идеальный макияж. — Обворожительный, страстный и упрямый. — Вы действительно представляете собой идеальную пару на вершине нашего политического Олимпа, — вставила Алисия. — И нашим читателям очень хотелось бы знать, почему же столь влиятельные, понимающие друг друга с полуслова, иными словами — подходящие друг другу люди не перевели свои отношения в иное русло? — О, это просто, — рассмеялась Серафина. — Возможно, сложись наши карьеры иначе, наши места в списках завидных женихов и невест были бы пусты. Но и я, и мистер Грейвз придерживаемся одного и того же правила: отношения на работе недопустимы, ибо это мешает как первому, так и второму. Я права, мистер Грейвз? — Безусловно, — кивнул Персиваль, но странное выражение, мелькнувшее на мгновение в глазах Серафины, от него не ускользнуло.

***

Домой он попал почти засветло, что в нынешнем контексте означало «до того, как потушат ночные фонари». Первой реакцией на горящий в библиотеке свет был Ступефай, но Персиваль успел вовремя себя сдержать. В библиотеке обнаружился Криденс Бэрбоун, погружённый в чтение какого-то фолианта. Персиваль глянул на часы: начало первого. — Мистер Бэрбоун, не подумайте, что я контролирую ваш режим, но отчего вы не спите? Бэрбоун повернул к нему голову, растерянно моргая, как человек, которого оторвали от занятия, в которое он был полностью погружён. — Простите, мистер Грейвз, я нашёл у вас потрясающе интересный труд по истории нативной магии и взаимодействии её с законом Раппапорт. Я надеялся, что вы простите мне мою вольность, я просто не смог удержаться. — Те книги из этой библиотеки, которые вам не стоит читать, сами оттяпают вам руку при попытке это сделать. В остальном мой дом — ваш дом, — Грейзв специально использовал именно это выражение, и огонёк узнавания в глазах Криденса его порадовал. — Мистер Грейвз, скажите... — Криденс замялся. — Я пока прочёл не всё, но то, что уже успел, представляется мне довольно странным: согласно этому труду, нативная магия сама по себе является нарушением закона Раппапорт, поскольку нативы не считают нужным скрываться от немагов. Выходит, что корни её неприятия лежат именно в этом законе? В Британии и Японии такого нет? — Если бы всё было так просто, мистер Бэрбоун, — вздохнул Грейвз. Нативная магия и особенно закон Раппапорт никогда не входили в круг тем, которые Грейвз любил праздно обсуждать с друзьями за бокалом чего-нибудь покрепче. То, что их сейчас предстояло обсуждать на голодный желудок после тяжёлого рабочего дня и общения с журналистами, да ещё с носителем стихийной магии, не прибавляло желания в них углубляться. Отступать с честью на заранее подготовленные позиции Грейвз никогда не считал зазорным. — Мистер Бэрбоун, вы ужинали? Мистер Бэрбоун задумался, и Грейвз почти узнал в этой задумчивости себя лет двадцать назад. — Мне всё равно доделывать отчёт, поэтому поздний ужин мне не повредит, а вам тем более. Да, главное правило позднего ужина в этом доме — не попадаться на глаза Руки, иначе ужин перетечёт в завтрак. Обычно в такие моменты Грейвз брал что-то наугад из кладовой, куда Руки складировала наготовленное за день, набрасывая консервирующие чары. Оказалось, что способности Криденса к угадыванию гораздо выше, чем у хозяина дома, потому что он умудрился с потрясающей точностью насобирать полноценную трапезу, ориентируясь не иначе как по запаху, Грейвз даже Люмос зажечь не успел. После еды Грейвз пожелал гостю спокойной ночи и отправился в кабинет, вытряхивать из карманов уменьшенные стопки материалов и сортировать их в хронологическом порядке и в порядке убывания важности. Ежегодный доклад о нарушениях закона Раппапорт, так некстати упомянутого Криденсом, Грейвз составлял сам. Он мог доверить это десятку помощников и потом свести получившееся в единую таблицу, но помощники не обладали чутьём, которое позволяло поставить появление шишуги с некупированным хвостом в парке выше выявленной в немагическом спикизи партии огневиски вместо обычного виски. Что уж говорить о более сложных случаях. К тому же Грейвз считал мучительную головную боль, обычно преследовавшую его после ночи бумажной работы, невысокой платой за то, чтобы обновить в памяти все важные и громкие дела вкупе с небольшими и незаметными и заново выстроить в голове картину произошедшего за год. Он уже пролистал почти до середины папку за январь, сделав полтора десятка пометок: первые дни после Рождества и Нового года всегда были урожайными на нарушения. В бурном праздновании маги ничем не отличались от немагов, кроме разве что разрушительности последствий излишних возлияний. Обливиэйторы и репараторы в праздники работали сверхурочно, «деза» тоже сбивалась с ног, сочиняя правдоподобные объяснения исчезновению зданий, необычным животным в центре города, летающим людям и прочим диковинам. Январь 1926 года был относительно спокойным, всего пара крупных происшествий, после которых приходилось устраивать массовую правку памяти, в остальных случаях ограничивались лёгкими Конфундусами. Перо царапало очередную заметку, когда дверь в кабинет открылась. — Руки, не сейчас, — не поднимая головы, сказал Грейвз. — Мистер Грейвз, я пришёл помочь. Грейвз удивлённо воззрился на вошедшего, самопишущее перо чиркнуло по бумаге, выведя что-то неподцензурное. Криденс был одет во всё те же брюки и рубашку, заменявшие ему домашнюю одежду. — С чего вы взяли, что мне нужна помощь? — «тем более ваша» Грейвз не добавил, хотя ему хотелось. — Вы работаете над отчётом по нарушениям закона Раппапорт, вы говорили за завтраком. Я занимался этими документами для мистера Шайдера. Я ориентируюсь в нарушениях за последний квартал. Я могу рассортировать их для вас. Грейвз поправил запонку, подумал и вытащил её из петель, повторил ту же операцию со второй. Бэрбоун стоял одной ногой на пороге, придерживая заколдованную на самостоятельное закрытие дверь, и выжидающе смотрел на Грейвза. Персиваль положил запонки перед собой и закатал рукава. — Вы ведь не уйдёте, правда, мистер Бэрбоун? — скорее для порядка, нежели нуждаясь в ответе, спросил он. Бэрбоун отрицательно мотнул головой, не спуская с него взгляда. Персиваль хмыкнул. На часах было два ночи, январь 1926-го был на середине, а бороться с упрямством Криденса Бэрбоуна сил всё равно не было. Тем более, насколько Персиваль успел изучить Криденса, тот легко простоял бы в дверях до рассвета, если не дать ему разрешения войти. Поэтому он просто кивнул ему на стоявшее ближе к рабочему столу кресло. Криденс подошёл к разложенным перед Персивалем папкам, безошибочно выбрал те, что относились к упомянутому им последнему кварталу года, взглядом спросил у хозяина кабинета разрешения взять лист бумаги и уселся. Но не в кресло, как предполагал Персиваль, а рядом с ним, на пол, складировав на кресле собранные материалы. Оглядел их и нахмурился, сосредоточенно осматриваясь вокруг. — Что-то нужно, мистер Бэрбоун? — поинтересовался Персиваль. Криденс хлопнул себя по груди, кивнул, но не Персивалю, а самому себе, и вытащил из нагрудного кармана рубашки ручку. Следующие два часа прошли в тишине, нарушаемой лишь скрипом перьев и шорохом страниц. Ближе к четырём утра Персиваль откинулся на спинку стула, потянулся и призвал с кухни кофейник. Отпив кофе, Персиваль посмотрел на юношу: тот сидел в совершенно немыслимой позе, подтянув одно колено к подбородку, и, обложившись бумагами, сосредоточенно писал. Стопка покрытых ровными строками листов уже лежала рядом с ним. — Вам удобно? — спросил Персиваль. Бэрбоун моргнул и поднял глаза от бумаг. — Мне? Спасибо, мистер Грейвз, всё замечательно. — Кофе будете? Ставить его рядом с вами на пол мне показалось неудачной идеей. Криденс поднялся с пола и оказался рядом с Грейвзом. Он левитировал чашку юноше прямо в руки, и тот крепко обхватил её, грея пальцы. Персиваль прикинул, где в его доме может лежать плед, но в четыре утра мозг мыслил исключительно категориями «опасность нарушений закона по шкале нанесённого ущерба и осведомлённости немагов». Поэтому он просто набросил на плечи Бэрбоуну свой халат, в который тот вцепился свободной рукой. — Что-нибудь интересное нашли? — вполголоса спросил Персиваль. — Рутина, даже отчёты как под копирку, — коротко пожал плечами его непрошеный помощник. — То ли дело раньше. Исчезновения слонов, разделение людей, прохождения сквозь стену. — Исчезновения слонов? — переспросил Криденс. — Это же трюк Гудини? — Теперь все знают это как трюк Гудини, — Персиваль вытянул ноги и отпил кофе. — Громкое было дело. Однажды один весьма одарённый магически, но не слишком одарённый интеллектуально маг решил, что покажет всем, насколько мало умеет Гудини по сравнению с настоящим волшебником. И не нашёл ничего лучше, как сотворить слона. К счастью, на глазах у всех Гудини магическим образом сделал так, что слон исчез, и зрители запомнили это как потрясающее зрелище, о котором долго рассказывали и рассказывают до сих пор. — Но ведь Гудини не был магом? — уточнил Криденс. — Гудини — не был. Но в его команде работали обливиэйтор и человек из отдела дезинформации, сам по себе довольно талантливый маг. — То есть трюки Гудини на самом деле были магическими? — Отчасти, и от очень малой части. В основном его «удивительными фокусами» удавалось очень удачно прикрывать реальные нарушения закона Раппапорт. Немного умелой работы обливиэйтора — и вот у Гудини готово новое чудо. Там, где есть фальшивые чудеса, рано или поздно появляются настоящие. Криденс, казалось, забыл про кофе. Грейвз отставил свою чашку и вновь запустил самопишущее перо. За окнами чуть посветлело, но Персиваль и его помощник продолжали писать, изредка обмениваясь короткими репликами. Наконец Персиваль остановил своё перо, потёр глаза и словно впервые увидел сидящего на полу Бэрбоуна. — Давайте на сегодня закругляться. — Я не устал, сэр, — механически ответил Бэрбоун, не поднимая вихрастой головы от писанины. — Вы только что назвали меня «сэр». — Простите, мистер Грейвз. — Бэрбоун, — «мистер» сейчас казалось лишним, — довольно уже. Идите отдыхать. — Вы идите, мистер Грейвз, а я доделаю, мне немного осталось. Персиваль обошёл стол и присел на его край, нависнув над Криденсом. — Вот и зачем вы так убиваетесь? Благодарность можно выражать не только мытьём пола и бессонными ночами. Бэрбоун буркнул что-то неразборчивое себе под нос. — Что? — переспросил Грейвз. — Это не благодарность, — чуть громче сказал Бэрбоун. — Тогда зачем? — Затем, что вы — самый профессиональный человек из всех, кого я знаю. Самый лучший. И вы мне нравитесь. Наверное, Персивалю стоило пропустить мимо ушей последнюю реплику, как он часто делал в общении с Криденсом, но было шесть утра, он не спал уже почти сутки, и мальчишка, просидевший всю ночь с ним в одном кабинете, заслуживал большего. — Нахал вы, Бэрбоун, и упрямец, — только и произнёс он. — Но этим вы мне тоже нравитесь. А теперь идите спать, или я уложу вас сам, и это вам не понравится. Бэрбоун поднял лицо впервые за последние несколько минут — бледное, с синеватыми кругами вокруг тёмных глаз, пересохшие губы чуть приоткрыты. Персиваль слабо махнул рукой. — Ступайте. И чтобы раньше обеда я вас не видел. Бэрбоун поднялся и пошёл к двери. Халат Персиваля, так и висевший на его плечах, тащился за ним, как шлейф. — Бэрбоун, — окликнул его Персиваль. Юноша медленно обернулся и так же медленно моргнул, с трудом разлепляя веки. — Спасибо, — сказал Персиваль. — Не за что, — прошелестел Бэрбоун. Дверь библиотеки захлопнулась с мягким стуком. Персиваль остался один. Он посмотрел на стопки исписанных листов, на разложенные бумаги и колдографии, на две чашки, одна из которых так и осталась стоять на полу, у ножки кресла. Грейвз пожал плечами, словно возражая самому себе в ответ на незаданный вопрос, улыбнулся, переставил чашку на стол и выключил свет.