Здесь наивность не прощают

Прошла еще неделя моего пребывания в этом доме. На второй день один из людей Джокера привез мои вещи, что меня удивило до глубины души. Я, вообще, не совсем понимаю поведение этого клоуна. Если я в плену, то где пытки, морение голодом и тому подобное? Вместо этого Джокер приходит под утро, закрывается в комнате, а к часам семи уходит из дома. Правда периодически слышу из его спальни стуки, а иногда как будто что-то бьется. Изначально меня это пугало, ведь не знаю насколько он зол, а я могу попасть под горячую руку, но потом перестала обращать внимания, продолжая заниматься своими делами. А занималась я в основном чтением книг, готовкой чего-то незамысловатого и иногда лёгкой уборкой. В общем, находилась в четырёх стенах, только поглядывая на внешний мир через окно гостиной, которая практически стала моей спальней. Оказывается, диванчик раскладывается и на нём довольно удобно спать, что я и делаю. Сейчас я валяюсь под пледом, еще даже полностью не проснувшись. Лежу с закрытыми глазами, но начинаю потихоньку открывать, когда слышу тихий нервный смех. Приподнимаюсь на локтях и, зевнув, вижу Джокера. Тот сидит на краю дивана с закатанными рукавами рубашки. Он всё еще посмеивается, а я, протерев глаза, замечаю нож в его руках. Сфокусировав взгляд и подвинувшись ближе, наблюдаю, как он оставляет на своём предплечье маленькие порезы. Недоуменно хлопаю ресницами, а он смеется громче, когда порезы на руке становятся глубже. Вот тебе и «с добрым утром». — Что ты творишь? — спрашиваю, не раздумывая, ведь еще сонная. Но ответа нет, так как клоун делает такой глубокий порез на руке, что из раны идёт кровь, растекшись по пальцам и ладоням, а сам смеется громче. Я растерянно гляжу, ведь не знаю, что делать, а Джокер вошел в кураж и стал пилить одну и ту же рану, хохоча всё сильнее. Мне становится тяжело на это смотреть, но я и сама не знаю останавливать всё это или пусть режет себя дальше. Он смеётся всё сильнее и через несколько секунд переворачивает руку и прислоняет лезвие ножа к венам. У меня считанные секунды, чтобы подумать, но у меня случается паника, только я не раздумываю и выхватываю нож из его руки. Сразу клоун теряется, а потом смотрит на меня. Его взгляд пустой, вообще не выдает никаких эмоций. Это бывает очень редко, при мне точно еще не было. От этого сложнее, ведь не знаешь, о чём он на данный момент думает. — Что ты делаешь? Зачем? — растеряно говорю, смотря в его глаза. — Развлекаюсь, — спокойно отвечает он, после недолгой паузы. — Чт… в смысле? — теряюсь еще больше, ведь не понимаю, как таким образом можно развлечься. Джокер молчит, не отводя от меня взгляда, а я всё еще не могу перестать паниковать, ведь не каждый день при мне режут вены, причём со смехом. Вглядываюсь в глаза клоуна, и, кажется, ему всё равно на происходящее. Правда, не могу понять ему всё равно или это взгляд обессиленного человека. Замечаю, что в моих трясущихся руках находиться кровавый нож и тут же бросаю его на кофейный столик, а Джокер лениво наблюдает за мной, в то время как его рука истекает кровью. Я перевожу глаза на руку, там довольно глубокий порез, ведь пилить… Он же начинает вытирать кровь второй ладонью, но всё без толку, ведь так её не остановить, а смотрится это как-то жалко. Резать он умеет, а вот оказать самому же себе первую помощь вряд ли. Чувствую себя плохим человеком, потому что бездействую. Меня точно бы за это никто не осудили, но мне стыдно перед собой. Я вытягиваю из коробочки на столе несколько салфеток и, убрав его руку, аккуратно промокаю рану. Он довольно спокойно наблюдает за моими действиями. — Подержи вот так, — кладу салфетку на порез и зажимаю его же ладонью. Быстро встав с кровати, ретируюсь в кухню, так как помню, что где-то на верхней тумбочке стояла аптечка. Когда уже сажусь на диван, достаю из белой коробочки перекись и вату. Начинаю осторожно промокать рану, чтобы не сделать ему больно. Самой смешно от своих мыслей, потому что вообще не должна о таком заботиться. — Я не чувствую боли, — слышу внезапные слова, — сильно не старайся. Несмотря на его слова, всё равно боюсь сделать больно и продолжаю осторожничать. Пока промокаю порез ватой, попутно осматриваю его руки, ладони, пальцы. Мне нравится то, что я вижу, несмотря на то, что этими руками он убил сотню людей… и надеюсь, что не останется шрамов. Отрываюсь и, разорвав бинт, начинаю перевязывать. Один, два, три раза мотаю, а потом завязываю медленно только для того, чтобы смотреть и невзначай касаться его руки. Пытаюсь отогнать эти дурные мысли, но когда уже хочу отстраниться, Джокер делает это первым, причём быстро. — Я что, похож на человека, который ходит с перевязанными конечностями? — он проговаривает с недовольством и тут же начинает развязывать бинт. — Это нужно для того, что бы не попала инфекция и не шла кровь, — спокойно отвечаю. — Нужно… нужно… Мне плевать на то, что нужно! Я не подчиняюсь правилам. Ведёт себя, как подросток, от этого даже слегка смешно, но мне обидно, ведь хотела помочь. — Я ведь хотела, как лучше...— устремляю взгляд в пол, а он в это время развязывает и разворачивает бинт. — По-хорошему это к Уэйну, а с плохими нужно по-плохому, — он подходит к окну и, открыв форточку, кидает через неё бинт. Меня эта ситуация обижает всё больше и больше, плюс чувствую себя неудобно. Ощущение будто я натворила что-то такое из-за чего становится стыдно. — Но я ведь… — слабо отзываюсь, но договорить он мне не дает. — Ты ведь просто лезешь в мою жизнь,— голос клоуна звучит раздраженно, и я опять не выдерживаю. Не только он может злиться, а я не просто тупая блонда без эмоций и собственного мнения. — Если бы не я, то ты бы перерезал себе вены! — резко встаю с дивана и направляюсь к нему. — Да и что теперь?! — отвечает не менее резко, при этом нервозно жестикулируя. Мне не находится, что ответить, поэтому сразу молчу. Он что ли сам не понимает? — Ты бы умер, понимаешь? Нет? — выдавливаю из себя эти слова. — А ты как добросовестный человек решила мне помочь? Знаешь, что я тебе скажу? Ты просто такая же, как и все! Такая же тупая, пытающееся выделиться из толпы, но на деле просто одна из овец этого стада! — Это разве я хожу с зелеными волосами и белым гримом? Разве я держу Готэм в страхе, создав образ анархиста?! Лучше бы тебе замолчать, потому что ты не лучше, как ты выразился «стада»! Моя обида резко перерастает в злость. Меня задевает, что чёртов клоун кидается оскорблениями. Какое он имеет право?! — Нет, это вы не лучше меня, а не я вас! — он сделал шаг вперед и стал говорить громче обычного, видно, что он хочет продолжить, но я перебиваю. — Ты просто сумасшедший, больной на всю голову человек! Да тебя даже человеком назвать грех! — после моих слов в его глазах пляшут злые черти. Я прекрасно понимаю, что если продолжу отвечать, то мне конец, но не могу, да и не хочу останавливаться. Лучше умереть, отстаивая свою точку зрения, нежели умирать, умоляя о пощаде. — Ты так и сдохнешь сам в этом доме, или тебя грохнет тот человек, который покруче тебя, ясно?! То, что ты пытаешься доказать никому неинтересно, а даже, если мы и стадо овец, то мы стадо овец, стремящиеся к чему-то светлому и доброму! — кричу, надрывая голос, кажется, я не контролирую своих эмоций и не слежу за речью, о чём потом сильно пожалею. — К светлому и доброму?.. — прошипел он и, схватив за руку, притянул к себе. — Именно человек, который тянулся к светлому и доброму порезал меня?! — Он начал кричать, а я не желала смотреть в эти злые глаза, потому и повернула голову. — Именно из-за таких, как ты - добрых и светлых, я сейчас хожу с распрекрасной улыбкой! Из-за таких… Он запнулся и, помедлив, отпустил меня. Я всё еще была на взводе, хотя, если бы была в другом состоянии, уже задумалась над его словами или над тем, почему он недоговорил, но меня распирала злость. — Как я?! Я никого не резала и не убивала! Хватит косить всех под одну гребенку! Ты просто ничтожество, и знаешь что? Ты будешь гореть в аду за свои поступки! Я не на шутку разошлась и стала тыкать указательным пальцем в его грудь. Джокер перехватил мою руку и спрятал мне за спину. — Думай перед тем, как что-то сказать, блонда. Мне до ада еще далеко, а вот ты отправишься на тот свет сейчас же, — он говорил сквозь зубы, но после голос звучал тише, а он наклонился ближе ко мне. — Ты тупой, а самое главное слабый человек. — На меня твои психологические приёмы не действуют, — отвечаю довольно резко, ведь слова о том, что я слабая бьют еще сильнее, нежели остальные. — Нет, ты такая же, как и все, — его голос стал дрожать от злости. — Даже если я и слабая, то ты еще слабее! — смотрю в его глаза и чувствую, что он вот-вот сорвется и просто убьет меня, а может и не просто… Случилось, как думалось. Джокер в эту же минуту толкнул меня в стену и схватил одной рукой за горло. — Сейчас и посмотрим, кто из нас слабее… Я чувствую, что воздуха становится меньше, и тут же пытаюсь убрать его руку. У меня ничего не получается, больше того его пальцы на моей шее сжимаются всё сильнее. Мне откровенно нечем дышать, ощущаю, что слабею, уже даже нет сил сопротивляться. Думаю, что это конец, но внезапно слышу телефонный звонок. Джокер пока еще продолжает меня душить, но потом быстро отпускает и снимает трубку. Я тут же падаю на пол и жадно хватаю ртом воздух, взявшись за горло. Когда дыхание более менее восстанавливается, поднимаю глаза и вижу, что клоун всё еще разговаривая по телефону, выходит из дома. Как только за ним закрывается дверь, не выдерживаю и даю волю слезам. Облокотившись об стену, не перестаю плакать, стирая слёзы ладонью, но после двух минут рыданий вспоминаю, что в холодильнике оставался какой-то алкоголь. Встаю с пола и иду в кухню, при этом спотыкаясь на ровном месте. Всё же дохожу и, открыв холодильник, беру ту самую бутылку со сбитым горлышком. Понимаю, что с горла я пить не стану в данном случае, поэтому открываю шкафчики и рыскаю по ним. Некоторая посуда падает на пол и разбивается, но мне всё равно, я беру кружку и наливаю в неё содержимое бутылки. Снова опускаюсь на пол и, облокотившись об буфеты, принимаюсь пить гадостный алкоголь. Так себе пойло, но сейчас плевать какое. С моих глаз продолжают литься слёзы, мне больно и не только физически. Только что я чуть не умерла за то, что говорила правду. Я бы даже её и не говорила, если бы не пришлось отстаивать себя, если бы я не была таким человеком, который стоит за правду… Как же мне тяжело жить, надоело постоянно бороться: с соседскими «крутыми» парнями; с той новенькой овцой с десятого класса, которой я просто не понравилась; в отношениях с Вильямом; с тем учителем по математике, только потому что её дочь меня невзлюбила; с Джокером; с желанием бросить всю эту миротворческую деятельность, но не могу, потому что чувствую, что моя дорога в этом мире — правда и справедливость. Почему я не могу делать так, как остальные? Почему не могу пройти мимо несправедливости?Почему не могу подставить кого-то для того, чтобы получить желаемое? Почему я не могу хитрить и даже не могу смотреть на мир и людей так, как на это смотрит Джокер? Не имею права… Я устала доверять, идеализировать и быть оптимистом. Я верю людям, но они предают, как это сделал Вильям. Я идеализирую, но потом разочаровываюсь и при всём этом стараюсь быть оптимистом, помогать, не прося чего-то взамен, и после этого я еще и слабая… Если я слабая, то какой тогда человек сильный?.. Я продолжала опустошать бутылку, утопая печали в алкоголе. Это просто очередное испытание, очередная проверка на прочность или же урок. Потом всё будет хорошо, когда-то всё станет на свои места… Я облокотилась об буфет и закрыла глаза. Не хотелось абсолютно ничего, ни жить, ни умереть, поэтому я прикрыла веки и провалилась в сон.

***

Мне снилось что-то странное. Я стою посередине города, а вокруг ходят люди. Я кричу, но меня не слышно, пытаюсь объяснить, что я здесь, я вот, я существую, я живая, я есть, но меня никто не видит, никто не замечает моего присутствия. Все заняты своими делами, люди идут в своём направлении, и им всё равно, они даже не задумываются о том, что я могу быть, что я страдаю из-за того, что невидима. Ведь у каждого свои дела, у каждого свои заботы… Просыпаюсь от того, что кто-то легонько дергает за плечи. Открываю глаза и при виде Джокера, тут же инстинктивно пячусь назад. Сзади кухонные тумбочки, и я в тупике, но всё равно продолжаю пятиться, ведь последний наш разговор, мягко говоря, не заладился. — Спокойно, — твёрдо проговаривает он, но мне что-то как-то неспокойно. — Ты весь день тут провалялась? — его голос звучит спокойнее, даже мягче обычного. Клоун берёт пустую бутылку и перекидывает взгляд с неё на меня и обратно. — И выпила алкоголь? Да, можешь уже начинать душить меня за это. Я не отвечаю и опускаю взгляд, не потому что стыдно из-за алкоголя, а потому что не хочу смотреть в его глаза. Но в следующую секунду чувствую, как его пальцы осторожно, почти невесомо касаются моей шеи. Я снова пячусь назад, потому что боюсь, что он опять намеривается душить, да и, честно говоря, не хочу чтобы он, вообще, меня касался, а особенно после сегодняшнего конфликта. Джокер убирает руку, а по моей щеке уже появились дорожки от слёз. Слишком много я сейчас чувствую, начиная от злости заканчивая слабостью и отвращением. — Я не буду душить тебя больше, — он проговаривает всё так же беззлобно, но я не могу прекратить плакать и тут же начинаю вытирать слёзы руками. Я поднимаюсь с пола и держу путь в гостиную, но недолго, потому что тут же спотыкаюсь о кружку и падаю. Я приподнимаюсь на локтях, но чувствую такое моральное бессилие, которое не чувствовала уже давно. Джокер хочет помочь встать, но мне не нужна его помощь. — Не трогай, — мой голос дрожит, ведь я не уверенна, что мои слова останутся безнаказанными. Он пристально смотрит в мои глаза с недоумением и разочарованием что ли. Но я отвожу взгляд и уже хочу подняться, но как только становлюсь на колено, чтобы встать, чувствую боль и немного вскрикиваю. Оказывается, я встала коленом на осколки посуды, которую сама же и опрокинула, когда искала кружку. Клоун тут же кидается ко мне и намеривается помочь, но я опять же не даю этого сделать, несмотря на то что мне реально больно, ведь осколки застряли в ноге, раздирая кожу до крови. — Не прикасайся ко мне, — резко отвечаю и пытаюсь сама разобраться с коленом. Как только начинаю вынимать один из осколков, режу пальцы. Джокер снова тянет руку для помощи, но я отвечаю еще резче. — Я сказала не касайся меня! — почти кричу, при этом чувствую и физическую и моральную слабость. Именно от моральной слабости с моих глаз продолжают идти слёзы, но я упорно пытаюсь вынуть осколки, режа пальцы. В следующий миг чувствую, что Джокер закидывая мои руки себе на шею, подхватывает на руки и несёт в сторону дивана. У меня уже нет сил сопротивляться, пусть делает, что хочет, даже если и убьёт через пять секунд. Он опустил меня на диван и, взяв аптечку, которая стоит на столике с утра, начал рыться в ней. Выкинув почти всё содержимое с коробки, что так в стиле Джокера — устроить хаос, клоун выкинул в итоге и коробку, оставив лишь вату и перекись. После он побежал в спальню, и я моргнуть не успела, как вернулся обратно. Когда он сел рядом, я осознала, что тот держит хирургические щипцы. — Откуда у тебя такие щипцы?! — испуганно проговариваю я. — У меня еще не такое есть… — несмело отвечает Джокер, смачивая их перекисью. Как только он подносит их к моей ноге, я тут же хватаю его руку, тем самым останавливая. Во-первых, это выглядит пугающе, во-вторых, больно, а в-третьих, я не доверяю Джокеру. — Не надо! — кидаю я, а он молчит, смотря на меня некоторое время. — Я не хочу, боюсь, будет больно. Ищу тысячу отговорок, будто ребенок, ведь пару осколков действительно глубоко засели. Клоун же на мой ответ только закатывает глаза и начинает вынимать осколки. Первые два терпимо, но когда остаются еще два, я хватаюсь за рядом лежащую диванную подушку в ожидании боли. Другой человек отнесся бы к этому проще, но не я, потому что слишком хорошо знаю, что такое раны, падения и т.д. По своей сущности человек я неуклюжий, и могу навернуться на ровном месте. Всю свою жизнь я спотыкаюсь, падаю и режусь. В десятом классе ломала руку, а в седьмом был вывих лодыжки, не говоря уже об ушибах и растяжениях. И всё это ничего по сравнению с тем, когда ты позорно падаешь на каблуках, хоть и прекрасно умеешь на них ходить. Иногда я задумывалась над тем, что родилась под несчастливой звездой… Но папа отвечал на это тем, что я просто чересчур импульсивный человек, у которого всё горит в руках. Клоун принялся вытягивать первый, глубоко засевший осколок, а я начала поскуливать хотя бы от того, что уже надоели процедуры подобного рода. Посмотрев на сосредоточенное лицо Джокера, я немного отвлеклась. Конечно, мне было больно, но я думала, что будет больнее, ведь не надеялась на осторожность. Я терпела, сощурив глаза и стиснув зубы, но немного айкнула, когда осколок был извлечён полностью. Теперь меня ждал второй осколок, и мне настойчиво не хотелось всё это продолжать. Я облокотилась головой об спинку дивана и прикрыла глаза, когда маньяк принялся вытягивать второй осколок. Он был немного меньше, и клоуну пришлось покопаться, но мне было больно и надоело терпеть эту боль. — Ну всё, хватит! — выкрикнула я и убрала его руку. — Нет, не хватит, — настойчиво ответил Джокер и уже хотел продолжить, но в этот раз я не сильно, но ощутимо ударила его по руке, совсем не думая о том, что возможно это было лишним. — Мне больно, — твёрдо проговорила я, смотря на него исподлобья. — Ты… словно ребёнок… Потерпи,— последнее слово он промолвил твёрдо, и я лишь сложила руки на груди и надела маску обиды. Я не смотрела и пыталась не подавать вида, что мне больно, но когда и второй осколок был вынут из моей ноги — не сдержалась: — Ай! Можно поаккуратнее?! — недовольно выкрикиваю я. — Знаешь что, блонда, я и так старался осторожней! — Джокер ответил с подобным недовольством и, схватив вату, начал промокать её перекисью. Мне было странно слушать такой его ответ, и я улыбнулась. Хорошо, что Джокер не видел моей улыбки, потому что принялся обрабатывать ранки. Когда вата первый раз коснулась раны, она стала щипать, и я инстинктивно одернула ногу. — Осталось… чуть-чуть… — клоун сказал это про себя и, вернув мою ногу на место, стал легонько промокать раны ватой. Я наблюдала за этой картиной и удивлялась тому, что этот человек лечит, а не калечит. А еще удивлялась, насколько переменчиво его настроение, ведь с утра он чуть не задушил, а теперь обрабатывает раны. Вспомнив про утро, моё настроение пропало в миг и вернулась та антипатия к Джокеру, которая пропала за последние минуты, потому я снова одернула ногу и отсела дальше. — Не нужно, — холодно отозвалась я. — Я ведь помогаю, — искренне отозвался он. — Ты чуть не придушил меня утром, а теперь помогаешь? Не нужна мне твоя помощь! Я не знаю, когда в следующий раз ты захочешь меня убить, а когда помочь! Я была на взводе. — Не нужно. меня. доводить, — спокойно, но твёрдо ответил он. — Ты была не права. — Нет, я была права! — горячо отозвалась я, хоть и понимала, что если сейчас завяжется спор, то повторится утренняя история. Только на этот раз я, скорее всего, буду не жильцом. — Неважно, тебе это не даёт права меня душить… — в конце я говорю уже не так смело. В моём голосе слышится дрожь и нотки ребяческой, детской обиды от которой хочется плакать. Клоун не отвечает, и я встаю с дивана и со слезами на глазах ковыляю в кухню, для того, чтобы Джокер не видел этих слёз. Не хочу показаться слабой, он и так думает, что я такая же, как все «тупой, а самое главное слабый человек». Не очень хочется, чтобы меня мутузили еще больше сегодняшнего. Сев на тумбочку, вытираю проступившие слёзы. Долго я тут не протяну. Рано или поздно Джокер убьет меня и не только потому что я не могу вовремя заткнуться, но и потому что он убивает и получает от этого удовольствие, не важно буду я молчать или говорить. У него нет чужого мнения, нет правил и моральных принципов. Мне, вообще, кажется, что этот человек без чувств, у него есть только ум и настроение. Джокер прошел в кухню следом за мной. Он держал в руках баночку с перекисью и вату. Когда он приблизился, я разглядела совершенно новую в нём эмоцию — осторожность. Он ходил всё так же закрыто, скованно, ссутулив спину и, несмотря на всё это, нагло, но меньше обычного, а взгляд показался совсем другим. Я давно поняла, что этот человек глазами говорит многое. Стоит заглянуть в его глаза и можно примерно определить, что от него стоит ожидать. Сейчас он смотрел не так смело и прямо, как это было всегда. Он подошел ко мне, остановился и произнёс после паузы: — Я тебя не убил, ты жива, — клоун облизал губы, что было его постоянной привычкой. В данный момент он напоминает нашкодившего ребёнка, который знает, что виноват, но не хочет в этом признаваться. Честно говоря, в нём что-то такое есть, и меня безмерно удивляет, как в человеке может сочетаться образ больного маньяка и ребёнка с бунтарской душой. По-моему ответ очевиден — он просто больной… Я не отвечала, лишь пыталась не заплакать. — Отлично, делай всё сама… — он поставил баночку и вату на тумбочку и быстро вышел из кухни, даже не посмотрев на меня. Я же хмыкнула и принялась обрабатывать раны, которые щипали при каждом соприкосновении ваты с кожей. После того, как я закончила, ретировалась в ванную и выкинула использованную вату в мусорное ведро, при этом зачем-то захватив с собой баночку перекиси. Но когда уже хотела выходить, нечаянно посмотрела в зеркало, и первое, что мне бросилось в глаза - лиловые пятна на шее. Я подошла ближе, откинула волосы назад и присмотрелась — это были синяки. При виде их на меня нахлынули такие злость и отчаяние, что я просто не сдержалась и, взяв то, что первое оказалось под рукой, а это была баночка с лекарством, запустила её в зеркало. По нему пошли трещины, но мне оказалось этого мало. В треснутое зеркало полетело всё рядом стоящее: мои баночки с шампунями, гелями, под раздачу попала и белая краска, которой красит лицо Джокер. Не знаю, что на меня нашло, но мне хотелось крошить, поэтому я и стала бить зеркало руками, пока не начали сыпаться осколки. Я прекрасно чувствовала, что руки щипают и болят от ударов, но мне было плевать. Надоело всё происходящее. Мне больше не нравилось своё отражение в зеркале из-за синяков, я чувствовала одиночество и угнетенность из-за этого чёртового клоуна, казалось, что про меня все забыли — и Рэйчел, и Харви, и Брюс… Так плохо я себя уже не чувствовала давно, хотелось разбить это зеркало, разгромить комнату, а потом лечь и умереть. В помещение залетает Джокер, но я не обращаю внимания и продолжаю бить зеркало. Он оттягивает меня и разворачивает к себе. Я всё еще нахожусь в состоянии злости и неконтролируемости, потому пытаюсь оттолкнуть маньяка от себя, но для этого мне не хватает сил. — Успокойся, блонда, — настойчиво проговаривает он. — Пошел ты! Закрыл меня в четырёх стенах, оставил мне эти синяки на шее, а теперь успокойся?! Чёртов клоун! Делаю еще пару толчков, но немного отхожу от истерики и начинаю чувствовать боль от ударов, к тому же руки в крови. Теперь помимо колена, в порезах и руки, хорошо, что не осталось осколков. Делаю еще несколько слабых толчков и заливаюсь слезами, вытираю их ладонями, оставляя кровь на лице, плюс кисти рук начали щипать всё больше и больше. — Еще говорят я ненормальный, — проговаривает он и подносит мои руки под кран с холодной водой. Когда я смыла кровь, Джокер взял моё полотенце и, обмотав руки, взял их в свои. Я же продолжала всхлипывать и плакать, не в силах остановиться.  — Эй, хватит рыдать, — я не слышу, что он говорит, но его голос звучит не так зло, как обычно. Недовольно, но не злобно. Правда, меня это не успокаивает, мне вообще всё равно, что происходит и что произойдёт. — Николь! — резко кидает он, а я пытаюсь прекратить плакать. Не знаю, что нашло. Наверное, виной тому не только сегодняшний день, а и всё то, что происходило со мной до этого ранее. Просто сегодня было последней каплей, и мне надоело быть сильным человеком. Конечно, я прекрасно знаю, что продолжу жить так, как и жила, но в данную минуту я не хочу жить вообще никак. — Ладно! Хорошо! Извини меня! — прикрикнул он, но продолжил мягче. — Но только прекрати плакать, — следующее он сказал в привычной для него манере, — меня это раздражает. Я всё равно не переставала плакать. Опустив голову, я прикрыла глаза, в надежде успокоится и привести нервишки в порядок. — Николь, — пауза, — я не буду тебя душить и… — Отпусти меня, — перебила я, сказав эти слова сквозь всхлипывания. — Нет. Я не могу, — коротко отозвался он. На щеках снова появились дорожки слёз, но я смогла совладать с языком. — Ты не будешь меня душить, но убьешь по-другому… я ведь знаю. Убей меня просто, мне надоели эти моральные испытания. За всю мою жизнь… Больше я не могла сказать ни слова, не было совсем никаких сил, хотелось уснуть, навсегда. Джокер все еще держал мои руки в полотенце, и я не удивилась, потому что было всё равно, когда он откинул его в строну и, подхватив на руки, вынес из ванны. Не помню, что было дальше, потому что я прижалась к его груди и провалилась в сон.