Galway Boy

Джеймс весь урок облизывал губы, расстегнув рубашку почти до пупка, и интерпретировал библейские тексты, слишком много раз повторяя слово «секс». Он как раз собирался двинуться на третий этаж к кабинету химии, когда его поймал разъяренный — если судить по сжатой челюсти и трепещущим ноздрям — Фассбендер. — Да что же вы делаете, — гневным шепотом спросил он. — Вы мне что, мстите? — Ничего подобного, сэр, — Джеймс улыбнулся ему. — Просто веду себя естественно. Не говорите мне, что это плохо. Вам вроде бы понравилось. — Я всего лишь хочу от вас соответствующего поведения на уроках. Без упоминания привлекательности Иоанна Предтечи и потенции Иоакима. — То есть вы хотите сказать, — Джеймс уставился на подергивающееся веко святого отца, — что Иоанн был непривлекательным? Что сын Захарии и праведной Элизабет был несексуальным? Зачем бы тогда Саломее понадобилась его голова? — Макэвой, это отвратительно. Саломея попросила его голову из-за Иродиады. — Если это отвратительно, накажите меня. — Оставьте меня в покое. На протяжении дня Макэвой размышлял. Фассбендер казался достаточно взбешенным, чтобы повторить порку, только дай ему повод. И Макэвой собирался этот повод дать. Он зашел к Фассбендеру ночью. Уже ощущавшего приятное тепло в теле и наполовину возбужденного, Джеймса будто окатили ведром холодной воды. Фассбендер — такой же напряженный и злой, как днем на уроке — жестами показал Макэвою, чтобы тот разделся. Джеймс сначала хмыкнул, но быстро понял — святой отец сделал это не потому, что мечтал увидеть его обнаженным. Фассбендер приподнял куртку и рубашку Джеймса, похлопал по ним и заглянул в карманы, прощупал подкладку и кинул все это в угол. Он заставил Джеймса снять трусы, осмотрел и их, как будто в них можно было пронести микрофон, вывернул и отправил к другим вещам. Джеймс стоял в холодной комнате и дрожал, голый, как младенец, пока Фассбендер, полностью одетый, методично проверял его рюкзак. Джеймс чувствовал, как горят его щеки. Наверное, не стоило все это замышлять — план сработал слишком хорошо, и Джеймс оказался не готов. Кроме того, Фассбендер выглядел излишне серьезным. Шутки последней недели были детским лепетом по сравнению с выходкой на мини-гольфе, и Джеймс действительно не понимал, отчего можно так злиться. Может, святой отец еще не остыл? Но ведь он сам пожал Макэвою руку и пожелал удачи. Джеймс прошел за Фассбендером в спальню. По его указанию встал на четвереньки и задрал зад. Зачем он вообще решился на все это? Фантазии развеялись как дым — в них Фассбендер не манипулировал им, как куклой — там они оба были на равных. Теперь вся ситуация казалась невероятно, до дрожи унизительной. Джеймс думал, что святой отец сжалится и успокоит его нежными прикосновениями к слегка ноющим ягодицам, но нет, он был неправ. Спокойно, с клинической отстраненностью, пальцы прошлись совсем близко к анусу, отогнули мошонку, приподняли член. — Вы что, думаете, я пронес жучок в заднице? — не выдержал Джеймс. — Вы думаете, я совсем с ума сошел? С чего бы мне это делать? — Ну вы же так долго грозились, что сдадите меня отцу. — Это в прошлом. — Я не могу знать. — Простите, — Джеймс вздрогнул от контраста холодного воздуха и теплых рук. — Простите, сэр, я ничего такого не имел в виду. Я пришел сюда только потому, что плохо себя вел. — И чего же вы хотите? — Получить свое наказание. — Какое наказание? Джеймс почувствовал, что краснеет еще больше. Жар перекинулся на шею и грудь. — Порку, сэр. — Почему я? Обратитесь к вашему отцу. — Я хочу, чтобы это сделали вы. Сразу после его слов Фассбендер ударил его открытой ладонью. Так внезапно, что Джеймс чуть не упал плашмя на кровать. Боль была сладким, чистым ощущением — самым сильным, что Джеймс испытывал за всю жизнь. Вторая порка даже лучше первой, ведь теперь — когда удары наносились по еще не зажившей коже — они казались ярче, новее и одновременно привычнее. Сначала боль разделило смущение, стыд и легкая злость за несправедливость Фассбендера, но вскоре они исчезли. Остались только ладони — крупные, сильные и горячие, ладони самого справедливого и честного человека. Они не щадили, били по бедрам, заднице и мошонке, и несколько раз — Джеймс почти задохнулся — по нежному, чувствительному месту под ней. Удары прекратились. Джеймс требовательно дернул бедрами, не понимая, в чем дело, но больше ничего не получил. — Почему так мало? — Тс-с, — Фассбендер коснулся руками его испоротых ягодиц и помассировал их. — Достаточно. У наказания должна быть мера. — Но я хочу еще. — Много хочешь. Джеймс стонал, подаваясь назад, но он, похоже, действительно хотел слишком многого, потому что массаж почти сразу закончился. Джеймс перевернулся на бок и тут же охнул. Он почувствовал влажность. Наклонившись, увидел, что в том месте, где был его член, постельное белье стало мокрым от смазки. Джеймсу сделалось бы до смерти неудобно, если бы он мог испытывать сейчас что-то кроме удовольствия. — Святой отец... Простите, я запачкал ваше одеяло. Фассбендер мимолетно взглянул на него и бросил на кровать салфетки. — Вот, приведи себя в порядок. У Джеймса стояло так, что было больно. Еще больнее было представлять себе, что сейчас ему придется засунуть стоящий член в брюки, застегнуть ширинку и пройти восемьсот ярдов до спального корпуса. Джеймс взял салфетку, чтобы вытереть головку, но, стоило ему обхватить член, он кончил. По крайней мере, сейчас Джеймс постарался, чтобы сперма не попала на кровать. Фассбендер ничего не сказал, и, пока Джеймс еще хватал ртом воздух, отошел к двери и принес его вещи. Накинул ему на плечи рубашку и потер спину через ткань. — Одевайся скорее. — Но мне жарко. — Сейчас будет холодно. Давай. Фассбендер помог ему просунуть руки в рукава, застегнул рубашку и отвернулся, когда Джеймс натягивал брюки. Смешно, ведь он только что трогал все самое сокровенное, но Джеймс все равно чувствовал благодарность. — Спасибо, сэр. — Зачем ты пожаловался директору? — Я никому не жаловался, — Джеймс от неожиданности едва попал ногой в ботинок. — Ни единой душе. — Я понимаю, если бы ты рассказал о моем произволе в день открытия, но ты не можешь критиковать ведение урока лишь из-за того, что тебе лень делать домашние задания. — Эй, — Джеймс обошел Фассбендера и посмотрел ему в глаза. — Я никому не говорил, понятно? — А кто тогда? — Да кто угодно. Любой человек из группы. — У тебя, в отличие от них, есть повод. — Ерунда. То, как Фассбендер красноречиво промолчал, говорило очень ясно, что он не поверил ни одному слову. — Я не пожаловался бы, что бы я ни говорил. Это просто глупые шутки. Как я мог пожаловаться на единственного в школе педагога, которому есть дело до учеников? — Почему ты тогда срываешь занятия? — Просто мне нравится вас провоцировать. — Почему? — Потому что вам не все равно. Фассбендер внезапно протянул ему руку, и Джеймс, вместо того чтобы пожать ее, обнял его в ответ. — Нет, Джеймс, мне не все равно. Но тебе не обязательно провоцировать, если ты хочешь, чтобы тебя выпороли. Достаточно просто попросить. *** Под утро, когда Джеймс вернулся, Дрисколл не спал. Макгоуэн храпел, Дрисколл сидел на кровати в пижаме и, морщась, держал себя за живот. — Что такое? — спросил Джеймс. — Тебе плохо? Ему жутко хотелось спать, и он очень надеялся, что Дрисколл не станет грузить его своими стандартными историями о том, как у него пошаливает ЖКТ и его тянет то срать, то блевать. Но Дрисколл не разочаровал. — Тошнит всю ночь, — скорбно сказал он. — Рвота зеленоватая, наверное, это из-за шпината за ужином. Я же просил их готовить к гарниру что-то кроме салатов, я же просил. У меня сложности с перевариванием растений и метеоризм. После романтики прошедшего вечера и крышесносного оргазма Джеймс меньше всего хотел слышать хроники больного кишечника. — Сходи к дежурному, тебе дадут таблетки. — Уже был. Таблетки вышли со следующим порывом рвоты. — Тогда терпи. Дни стали холодными, ночи — еще хуже. Глен Мэки шутил, что с таким отоплением можно было проводить массовую криозаморозку и на этом сколотить состояние. Поэтому Джеймс разделся и залез в шкаф в поисках пижамных штанов. — Что это у тебя? Джеймс замер. — Где? — На бедрах. Такое впечатление, что тебя хорошенько отходили розгой, — Дрисколл высоко рассмеялся. — Спорим, у тебя под боксерами вторая Фландрия? — Отъебись, Дрисколл. — Ты сегодня не в настроении. И все же, кто это был? Кто-то из наших или... препод? Кто тебя трахает? — Не твое дело. Джеймс натянул пижаму поверх трусов, прыгнул под одеяло и лег спиной к Дрисколлу. Тот еще задавал вопросы, но, увидев, что Джеймс его игнорирует, замолчал. Вскоре он, издав утробный звук, выбежал в коридор. *** На Рождественские каникулы отец отвез Джеймса в Шанкилл — в дом, который остался от ирландского прадеда Джеймса, фермера и ревностного католика. Тут уже давно не было загонов для скотины, а закопченные стены кухни заровняли и выбелили, но Джеймсу все равно казалось, что он вот-вот услышит из сарая блеяние или мычание, что вокруг него — неспокойная Ирландия начала столетия. Несмотря на близость праздников, на улицах не было ни души. Изредка попадались один-два человека, несущие из магазина набитые продуктами сумки, иногда медленно заезжали на холм машины. Детей, должно быть, отвезли на праздники в теплые края — Джеймс и сам не отказался бы отправиться на Парос. Но отец был помешан на традициях, и Джеймс не спорил. В Рождество отец настоял на том, чтобы он позвонил матери. Джеймс стоял в прохладной гостиной, переступая с ноги на ногу — ни шерстяные носки, ни камин не спасали от мороза. Зажав трубку между плечом и щекой, он слушал поздравления — потрескивающие, умноженные эхом разделяющего их океана. Джеймсу больше хотелось поговорить с Фассбендером — рассказать ему про тоскливые буро-зеленые пейзажи и заброшенные, словно из ужастика о мертвом городе, дома. Обжитые были украшены гирляндами и разноцветными фонарями, но даже их окружала сонная тишина. Джеймс бродил по дорогам, пиная камни, и решал, что же сойдет за достаточно тяжелый грех. Можно было, к примеру, сходить к местному священнику на исповедь и обмануть его в мелочах, вломиться в частную собственность (хоть и давно пустующую), украсть мелочь в магазине. Не очень-то хотелось, зато потом Джеймс сможет прийти к Фассбендеру со спокойной совестью и потребовать честно заслуженную порку. От скуки Джеймс впервые в жизни на каникулах сел за домашнее задание. Фассбендер отличился и тут — задал целую кучу черновой работы для будущих занятий, и одни только выданные им материалы были толщиной с книгу. Джеймс усердно читал, конспектировал, но половины не понимал. Ему пришлось заглянуть в отцовскую библиотеку в поисках старых, еще дедовских томов о религии. И даже тогда оставались неясные места — их Джеймс выделил маркером, чтобы позже спросить у Фассбендера. Заодно хороший повод для личной беседы. В первый учебный день Джеймс едва дождался вечера. Он прогулялся с ребятами по парку и с трудом ушел от навязчивого Дрисколла, скучающего, как обычно, в их комнате. Джеймс вытащил папку с двумя листами — список вопросов и список грехов — и постучал в дверь. Фассбендер отсутствовал. Джеймс, нерационально злясь, уже спустился вниз, и именно там столкнулся со святым отцом — потным, одетым в серый тренировочный костюм. — Если хочешь зайти, то поторопись, — Фассбендер обернулся по сторонам и подтолкнул Джеймса к лестнице на второй этаж. — Иди вперед. — Я очень много грешил. Очень много — каждый день каникул. Я... — Ты нарушал закон? — Если не считать украденной жвачки, то нет. Фассбендер закрыл за ними дверь на замок. — Есть хочешь? Зачем ты пришел? Джеймс многозначительно приподнял брови, отчаянно надеясь, что не придется объяснять словами и краснеть. Фассбендер смотрел на него с улыбкой и молча ждал. — Я пришел, чтобы вы меня выпороли. — За что, за жвачку? — Нет. Не только. Не поэтому, — Джеймс запутался. — За многое. Я, например, грешил мыслью. И делом. — Джеймс, я не собираюсь наказывать тебя за то, что ты мастурбируешь на порно-журналы. Чай, кофе? — Чай. — Не вздыхай так разочарованно и садись за стол. Фассбендер поставил чайник и вытащил из холодильника молоко. — Послушай, — сказал он, — я же говорил: если ты чего-нибудь хочешь, достаточно попросить. Не только наказание, что угодно. Если ты хочешь сделать меня доверенным лицом вместо тутора... — Я на самом деле хотел, — Джеймс потянулся за рюкзаком, — кое-что уточнить по заданию. В ваших копиях Евангелия сбоку есть столбец пояснений. Честно, я надеялся, что там будет что-то по делу, но вы просили дать исторический контекст подчеркнутым фразам, и я... Фассбендер открыл объемную, распухшую от бумаги папку по религии. Он перевернул несколько страниц, вчитываясь в мелкий рукописный шрифт. — Это все сделал ты? — А кто же еще, — Джеймс по привычке огрызнулся и только тогда понял, что был готов сделать в три раза больше, чтобы заслужить от святого отца этот удивленный уважительный взгляд. — И у тебя есть вопросы? — Да, здесь, — Джеймс указал на список. — Задай их на уроке, чтобы я мог ответить при всех и научить их хоть чему-то. Раз уж они не делают задание на каникулы. Джеймс посмотрел на Фассбендера — его лицо было странно мягким для человека, говорящего на одну из самых больных для себя тем. Джеймс улыбнулся в ответ. — Почему вы думаете, что они не сделали? — Потому что им незачем. Почему сделал ты? Вопрос натолкнул Джеймса на прежние мысли. Он услышал, как кровь снова стучит в висках. Они оба промолчали, выдерживая длительную паузу, пока Фассбендер наконец не прервал ее, с усмешкой сказав: — Нет, прости, сегодня без телесных наказаний. Я устал, да и ты выглядишь так, словно тебе пора спать. Собираясь уходить, Джеймс все-таки решился задать вопрос, который его долго мучил и который был не для чужих ушей. — Святой отец, почему вы делаете такой упор на критическое восприятие Библии? У отца Джозефа большая часть времени посвящена изучению алтарного служения, а отец Фрэнсис читает со своей группой художественную литературу. — Заниматься литературой — дело преподавателя по английскому. — А служба при алтаре? — Я думал, многие более чем осведомлены, как служить при алтаре. Джеймс приподнял бровь. Ему почудилось или святой отец действительно вложил в слова двойной смысл? — Да, мы изучали это в средней школе. Фассбендер стянул с себя влажную от пота толстовку и остался в тонкой белой футболке. У Джеймса расширились глаза — казалось, сама церковь только что распахнула перед ним скрытую за алтарем дверь в ризницу. — Почему вы выбрали служение Богу, святой отец? — Я думаю, тебе пора возвращаться в свою комнату. Уже один, Джеймс еще какое-то время стоял в темном коридоре. Он успел задать слишком мало вопросов.