7 deadly sins

Белая салфетка, подвязанная расхлябаным галстуком. Домашняя одежда — засаленный серый свитер с жухлыми рукавами и спортивные штаны, которые висят мешками на коленках. Ещё тапочки — кожаные, жёсткие, неудобные; в них почти всегда холодно, особенно мёрзнут мизинцы. Картман игнорирует дискомфорт, ему не до этого. Он медленно и обстоятельно размещает свои яства на белом столе, передвигает тарелки и упаковки, пытаясь вместить побольше. Мать съездила в магазин накануне, и холодильник был забит почти до предела, но теперь там только порезанный лимон на верхней полке, тостовый хлеб и пол-литра молока в непрозрачной бутылке. Картман не любит открывать холодильник, потому что его всегда неприятно обдаёт холодом, и в животе рождается лёгкое неприятное чувство отвращения к этому огромному серебристому блюстителю срока годности. Картман иногда хочет пинать его ногами до полного исступления, но он никогда не задумывается почему. Впрочем, это больше не имеет значения, когда всё необходимое уже извлечено и практически дизайнерски размещено на гладкой белой поверхности. Трапеза должна быть искусством, Картман абсолютно убеждён в этом. Пища — лучшее, что есть в этом мире, и к ней нужно относиться уважительно и с пиететом. Картман наконец удовлетворённо вздыхает и с трудом втискивает зад в своё собственное кухонное кресло. Перед ним едва ли не полотно Рафаэля, хотя Картман не восхищался бы творцами ренессанса так сильно, как восхищается созданным им шедевром. Приятная тёплая гамма цветов практически в градиентном отношении к однотонной икеевской мебели. Ближе всего к нему роскошная запечённая курочка с нежной, но шершавой золотистой кожей, источающая тонкий сытный аромат, с лёгким налётом соли и красно-черного перца. Курочка покоится на мягкой подушке салата, который без сомнения отправится в урну. Курочка крупная, с мясистыми ножками и раздвоенной грудкой, блестящей от капелек масла. Картману сложно оторвать взгляд, но он делает это и скользит дальше, к небольшой горке из пяти индюшачьих котлет, украшенной черри и мятой. Котлеты пахнут острее, громче, и Картман сглатывает голодную слюну. Сейчас, сейчас. Чуть дальше располагается тарелка с тостами — обычными, трёхслойными тостами с маслом и поджаренным беконом, который определённо будет похрустывать на зубах и оставлять лёгкую сладость на кончике языка. Затем цвет меняется, перетекая к светлым тонам — сырная тарелка с ананасами, на которой шесть сортов изысканного сыра по несколько толстых кусков. Каждый из них Картман хочет понюхать, лизнуть, потереть о свою щёку, потому что он уже чувствует во рту этот кисловато-солёный сырный привкус, от которого кружится голова. Картман немного приподнимается, чтобы оценить красоту сырных шариков, аккуратно высыпанных им в огромную салатницу. Триста граммов восхитительных хрустящих снэков, которыми можно закусывать на протяжении всего приёма пищи. Нужно ещё подобрать подходящий трэк, музыкальное сопровождение, — без этого обед теряет определённую гармоничность и прелесть. Чизкейк, украшенный клюквой и пирамидкой арахисовой пасты. С него стекает густая карамель, и Картман теряется в ароматах, когда не слишком изящно наклоняется к блюду. Его увлекает феерия запахов: отголосок спелого банана, свежайшего творога, лесного ореха и карамели. Это не просто дурманит голову, это заставляет Эрика обронить слюну с дрожащей губы на стол. Он не замечает этого и жадно рыскает взглядом по остальным яствам: шоколадным панкейкам с кленовым сиропом, пёстрому колесу пиццы с тремя видами мяса и сливочному коктейлю, разлитому по всем правилам в специальные хрустальные бокалы. Бокала два, потому что так нужно. Эрик забывает про молитву, когда рядом нет матери, потому что к чёрту. Он долго выбирает между Вагнером с его Вхождением богов в Вальхаллу и Лунной сонатой Бетховена, и всё-таки выбирает последнее. Он делает звук погромче, чтобы полностью перекрыть возможный шелест коробки с салфетками, своё чавканье и рыгание. Ничто не должно помешать этому практически ритуалу. Пора приступать, решает Эрик, и с трепетом придвигает ближе блюдо с курицей. Он планирует начать с левого крыла, хорошенько обглодать его, потом перейти на следующее, а уже после расправиться с этими сочными ножками. Хотя, возможно, сначала стоит насладиться отдельно хрустящей кожицей. Эрик приступает к поглощению именно с кожицы и сразу пачкает подбородок в естественном курином жирке. Торопливо стирает салфеткой, что болтается под шеей, но неприятное скользкое чувство остаётся. Самое время отвлечься от земных сует и полностью отдаться трапезе, что Картман и делает. Он поглощает курицу целиком в течение получаса, стараясь не торопиться слишком и не заглатывать непрожёванными кусками, но это слишком, за гранью, это невероятно вкусно. Картман неминуемо давится, у него выступает пот на лбу, а ладони и пальцы становятся отвратительно-скользкими, кусок грудки выскальзывает из рук. Эрик рычит и бросается следом за ним, хватает с пола и сразу сует за щёку, бешено вращая глазами. Кусок проходит с трудом, он застревает где-то над желудком (или Эрику так кажется), Эрик давится и кашляет, краснея и часто-часто дыша. Ему так чертовски обидно, что пришлось прервать обед из-за этого маленького недоразумения, и он тянется на другой конец стола, резко берёт бокал с коктейлем (своим или воображаемого еврея?), залпом выпивает половину (трубочка вываливается, пачкая его щёку) и обессиленно садится обратно. У него испарина, трясутся руки и немеет язык, но всё в порядке. Желудок тревожно подаёт сигналы, что ему пока хватит, нужно остановиться, но Эрик только начал. Он делает музыку громче, вытирает жирные пальцы и полупьяно осматривает стол. На бокале с коктейлем отчётливо заметны отпечатки его пальцев, и первый приступ тошноты слабо касается его глотки. Картман спешно сглатывает и меняет позу — забирается на корточки на своё кресло и несколько раз втягивает живот. Несовершенное тело. Слишком маленький объём желудка у человека. Он готов приступить к пицце. Или торту. Или котлетам. Чёрт. Слишком сложный выбор. Кайл на другом конце стола неодобрительно качал бы головой, но его же не существует. Картман выбирает чизкейк и отрезает себе тонкий кусочек. Так намного вкуснее и есть шанс, что насытишься им скорее. Тогда можно будет перейти к следующему блюду. Он пережёвывает холодное тесто, пытаясь достичь какого-то более совершенного состояния, но чизкейк кажется ему недостаточно вкусным для этого. Можно оставить эту дрянь матери и попытать счастья с пиццей или панкейками, но Картман продолжает есть. Он не может задуматься, почему делает это, почему продолжает впихивать в себя огромные куски невкусной холодной массы. Он не может подумать вообще ни о чём, потому что сознание застилает лёгкая, но прочная дымка, заставляя руки и челюсти двигаться механически, а живот урчать и выпирать всё больше. Когда он доедает огромный торт до конца, у него болит натянутая кожа вокруг пупка, а штаны требуется срочно снять — они слишком врезаются резинкой. Тошнота второй раз подкатывает, но Картман мотает головой и руками пытается утрамбовать объёмы пищи в животе, нажимая на него ладонями и кулаками. Становится легче дышать, но начинают течь слёзы. Эрик всхлипывает украдкой и делает музыку ещё больше. Лунная соната на повторе. Третий кусок пиццы не лезет никак. Вообще. Картман пробует снова запить, чтобы протолкнуть это невероятное сочетание теста и мяса с кетчупом, но организм восстаёт против. Картман пучит глаза и изрыгает съеденное прямо на стол, на свои штаны и руки. Он пытается не запачкать сырные шарики, но блевота долетает и туда. С подбородка капает коричневая вонючая жижа, которую Картман пытается стереть салфетками сразу отовсюду и, конечно, не может. Если бы Кайл присутствовал ещё и в реальности, он бы… он бы всё равно ушёл с гримасой отвращения на лице. Картман счастлив тому, что он один, что никто сейчас не видит, как он вытирает стол уже рукавом свитера, как он глотает слёзы вместе с омерзительным кислым привкусом рвоты. И как он спокойно продолжит обед после того, как немного приберётся. Лунная соната.