Ведьмина трава

Джош с головой окунулся в эту новую для себя работу, позволяющую заполнить голову и сердце. С утра до вечера он находился на площадке, помогая если не руками или советом, то уже одним своим присутствием. Режиссер, первый день с трудом открывавший рот рядом с ним, пообвыкся, актрисы, убедившись, что строить глазки бесполезно, сосредоточились на своих сценах, рабочие, было косившиеся в его сторону, признали, что и этот малахольный может говорить дело — после того, как Джош наглядно показал — он умеет держать в руках и молоток, и отвертку. Его стали звать провести вечер в уже известном заведении, а если молодой господин не пьет, так Сесилия специально для него приготовит то чудесное варево с апельсином и корицей, но Джош неизменно отказывался и шел домой — к своей кошке, своим тяжелым мыслям и пока еще белым листам. Он то ли надорвался за последний месяц осени, то ли выгорел — рука не поднималась рисовать что-то свое. Он пытался, но только впустую извел несколько листов и сломал от злости карандаш. После сидел и точил его, зажав между пальцами обоюдоострое лезвие, впивающееся выемкой в подушечки пальцев, обтачивая стержень до требуемой толщины, превращая его в некое подобие ведьминого пальца. Он не был суеверным, но за годы обучения и практики твердо уяснил — свои рабочие инструменты, свои краски, карандаши, холсты обижать нельзя. Если у тебя ничего не выходит, так это не они виноваты, а твои кривые руки и дурная голова. Это вовсе не было суеверием — ну, швырнешь ты карандаш, грифель расколется внутри, и будешь после маяться, когда кусочки стержня будут выпадать из разбитой деревянной оболочки в самый неподходящий момент. Потому, верно, погладил мимолетно карандаши, шепотом повинился перед ними и оставил их ждать на полке до поры. Надеялся, что когда спектакль, к подготовке его так неожиданно привлекли, состоится, то накопившиеся эмоции потребуют выход — и он снова будет рисовать. Он даже знал, что именно будет рисовать, точнее, кого. Но не сейчас, не сейчас… Бруни неизменно встречала его у порога по вечерам, не жалуясь на скуку — так, мяукала, будто рассказывая о чем-то на своем кошачьем. Джош переживал порой — не скучно ли ей тут, но купленные мышку и шарик с колокольчиком внутри Бруни отвергла, презрительно обнюхав, и нынче игрушки пылились под диваном. Чувствуя себя виноватым, что не может сделать что-то хорошее для единственного близкого существа, он попытался было поиграть с кошкой, включив фонарик на мобильнике, и крутя его так, чтобы пятнышко света прыгало со стены на пол. Бруни, увидев это, было оживилась, но стукнув лапой по пятну холодного искусственного света, разочарованно мявкнула и помотала головой, совсем как человек. — Прости, — забормотал Джош, — прости, я не умею так, как Тай. Я знаю, что тебе нравилось с ним играть. Кошка подошла к нему, вытянулась рядом и придавила головой руку. Джош закрыл глаза и прошептал: — Пожалуйста, Тайлер, возвращайся к нам, мы очень-очень ждем тебя. Хотя бы ради Бруни, пожалуйста… Ночная пустота предсказуемо не ответила, не шевельнулось и тени, лишь луну заволокло тучами и тусклый свет перестал пробиваться сквозь не до конца сомкнутые шторы. Джош не боялся темноты, но сейчас ему стало не по себе. Он повернулся спиной к окну, прижал к себе кошку и зажмурился.

***

Он проснулся от того, что Бруни, шипя и царапаясь, пыталась выбраться из его рук — ночью он ее прижал слишком крепко, ей зажало шерсть на хвосте, и теперь, проснувшись, кошка самым доступным образом выражала то, что думает о непутевом хозяине. Вяло перебрасываясь с ней фразами — удивительно, но кошка отвечала ему! — Джош, зевая, брел через гостиную к ванной. В гостиной было что-то не так, что-то неправильное, неуловимое на первый взгляд. Он замер в дверном проеме и стал медленно обводить глазами комнату. Те же шторы. Тот же пол. Тот же старый диван. Та же отвергнутая Бруни мышка. Тот же стол, застеленный ватманом, прикрепленным канцелярскими кнопками, чтобы не соскальзывал. Та же лампа на столе. Тот же репейник. Стоп. Он не приносил репейник. Честно сказать, это симпатичное и во многих смыслах полезное растение вызывало в его памяти день, наполненный не слишком приятными событиями. Тогда он смел все вычесанные из волос Рени крючковатые соцветия, и выкинул. А сейчас — вот они, лежат, целых три штуки, как три орешка для Золушки в старой сказке. — Бруни, кис-кис, — позвал он кошку. Та царственно прошествовала из кухни в гостиную, с шерсти на ее мордочке стекали капли воды — видно, Джош оторвал ее от завтрака. — Скажи-ка, милая, это твои лапки принесли с улицы?  — он указал на репейник. Кошка мелодично мурлыкнула, подошла к столу, легко запрыгнула, осторожно понюхала и, сбросив сухие шарики вниз, стала увлеченно охотиться на них. — Это тебе принесли игрушек, мисс? — Джош засмеялся. В один момент ему стало легко, будто с груди сняли гранитную плиту, что давила на него долгое время, — видишь, Тайлер заботится о тебе. Вопрос «а обо мне?» невысказанным застрял в горле.

***

После кофе и недолгих сборов он вновь отправился в деревню. Сегодня его не ждали в церкви — выходные свято почитались жителями деревни — но он обещал звонить матери не реже раза в неделю, и время для очередного звонка пришло как раз в этот день. Джош заранее знал, что не услышит ничего хорошего, но был к этому готов. Это слова, только слова, и на расстоянии они бьют не так больно. Честно говоря, у матери, возможно, был повод укорить его. Может, и нет, Джош не хотел размышлять об этом. Они отдалились самым простым способом — географическим, и теперь он прилагал усилия к тому, чтобы связь внутри их семьи не разорвалась. Он вырос, он почувствовал себя взрослым человеком, который может сам принимать решения и сам же нести за них ответственность, но для матери он навсегда оставался ее первенцем, ее старшим сыном, ребенком, которого она воспитывала со всем пылом матери поколения Бенджамина Спока. Она была достаточно хорошей матерью, и Джош был благодарен ей. Он действительно любил ее, но хотел поддерживать и лелеять в себе это чувство там, где ему было хорошо. В доме, выстроенном на холме в одном из отдаленных от его родного штата уголков Новой Англии. Перед дверями почты он глубоко вдохнул и быстро, чтобы не передумать и не сбежать, прошел на негнущихся ногах к кабинке для телефонных переговоров, втолкнул в монетоприемник четвертак и набрал домашний номер. — Здравствуй, Джош! Отчего-то мать угадывала, что это звонит именно он, еще до того, как сын здоровался. Может, звонок из другого штата отличался по тональности, может, просто сердце чувствовало, может, Джош был единственным, кто до сих пор предпочитал звонить на городской телефон, когда все остальные перешли на мобильники. — Привет, мам. Как твои дела? — Я очень расстроена, сынок. Девочка была у меня после приезда. — Мам… — Не мамкай. Она рассказала, что ты живешь в совершенно невыносимых условиях, чуть ли не истязаешь себя. — Неправда, мам. Это чудесный дом, почти такой же славный, как тот, в котором я вырос. Он маленький, это правда, но в остальном… Знаешь, тут такие звезды. — И совершенно некуда пойти, — вздохнула мать. — Маам, зачем мне куда-то идти? Рисую я дома, за столом, и на холме — то есть рисовал, когда было тепло. Сейчас у нас тут снег, красиво. — И холодно наверняка. А у тебя один свитер. Джош, ты не мерзнешь? — Не, мам, мне нормально, только это… слушай, я хотел как раз его постирать, а на ярлыке какие-то непонятные значки и надпись «отдайте это вашей маме». Мам, что с ним делать?! В трубке послышался грудной смех — мать от души веселилась, слушая сына, переехавшего через полстраны, наладившего быт, справляющегося с работой и спасовавшего перед свитером. — Ох, Джош, — сказала она, отсмеявшись, — ты не перестаешь меня удивлять. Следующие несколько минут она подробно рассказывала сыну, что и в какой последовательности делать со свитером — красивым, пушистым, но абсолютно несовместимым со стиральной машиной. — Мам, а можно я попрошу в подарок на Рождество не айпад или что там новое вышло, а пару свитеров, которые можно закинуть в стиралку? И этим вопросом вызвал новый приступ смеха. — Джош, я очень тебя люблю. Может, если тебе так тяжело переносить зиму, проведешь ее дома? — Мой дом здесь, мам, и я очень его люблю. Но я подумаю над тем, чтобы приехать. Передавай всем привет. Джош шмыгнул носом, и нажал на рычаг аппарата. Один трудный разговор был позади, теперь надо было выдержать и второй — с Кларком. Обнаружив, что четвертаки закончились, он разменял очередную десятку, улыбнулся суетливой Бетси и вернулся в кабинку. — Дружище, — пророкотал Кларк, разобрав, кто звонит, — дружище, это гениально! Я хочу навсегда остаться твоим агентом за самые символические проценты. Твои рисунки это что-то, особенно круговорот времен года. Его пришлось запереть в сейф, чтобы не свистнули под шумок. Тебе бы картины писать, ей-богу! — Может, и напишу, — неожиданно согласился Джош, — зима долгая, думается, успею. — Ты что, собираешься всю зиму просидеть на своем холме и пропустить сезон? Джош, не разочаровывай меня! Тебя хотят заполучить в Нью-Йорк. Нью-Йорк, Джош! Неужели тебя не манит этот чертовски шикарный город? — Меня манит мой чертовски загадочный дом на холме, — отшутился Дан. Впрочем, шуткой это было только для Кларка. — Джош, прошу, подумай. Вот прямо сейчас упаду на колени и буду просить, чтобы ты приехал на презентацию книги, это же событие! — Вот автора пускай и чествуют. Скинешь мне видео презентации потом, а шампанское я и так добуду, идет? — Хочешь создать себе имидж таинственного художника? Не боишься более доступных конкурентов, а? — Кларк знал, на что давить, и пользовался этим. — Нет, Кит… Дело не в страхе. Я люблю рисовать, а все эти светские вечеринки — знаешь, ты там смотришься куда выгоднее, чем я — жердь на тощих ногах с несуразным носом и конопушками. Кларк отреагировал невнятным хрюканьем. — Ох, Джош, шутник, чего только не ляпнешь, лишь бы никуда не идти. Сиди уже там, затворник, принесу тебе в клювике новый заказ, и только попробуй мне отказаться! — Спасибо, Кит, куда бы я без тебя. — И то верно. Но я буду спрашивать снова и снова, учти! — Пробуй, кто ж тебе не дает? В трубке полетели гудки — Кит не тратил время на расшаркивания с теми, кто не обращал особого внимания на светские ритуалы. Все, что ему нужно, он выяснил — Джош готов с ним работать и дальше, и обещает взяться за тот проект, который Кит ему подберет. А уж о том, чтобы этот проект был выгодным, Кларк позаботится.

***

Из магазина Джош вышел нагруженным, как Санта. Кроме рюкзака, набитого продуктами, в его руках был тазик для ручной стирки, специальный порошок, пара новых махровых полотенец и шпатель. Он предполагал, что сушка свитера — на махровом полотенце не слишком близко к батарее, как наставляла его мать — займет продолжительное время, и решил провести его, обдирая обои в бывшей детской. Хотелось, чтобы красивым, уютным и нарядным был весь дом, а эта комната до сих пор дышала грустью и печалью. Может, после того, как Джош заново оклеит ее и распишет стены, домик станет радостнее? Может… Нет, об этом он запрещал себе думать. Пообедав, он принес из кухни табурет, установил на него таз и стал набирать воду, пробуя ее пальцами — не слишком ли горячо. Любопытная Бруни запрыгнула в раковину и с интересом наблюдала за ним. — Не знаешь, зачем столько хлопот ради одной тряпки, киса? — обратился к ней Дан, разбалтывая в воде порошок. Пальцы стянуло неприятным ощущением мылкости, и он поспешил ополоснуть их под краном. Кошка мурлыкнула, осторожно потянулась вперед, пробуя вибриссами запах, чихнула и отодвинулась назад. — Верно говоришь, дурацкая идея. Но его, — Джош аккуратно погрузил в воду с разболтанным в ней порошком свитер и слегка пожамкал, напитывая вещь раствором, — подарила мама. И мама будет очень переживать, если с ним что-то случится. И если что-то случится со мной, потому что мама думает, что я мерзну. Мы, люди, очень часто мерзнем. И морозимся. Это разные вещи, Бруни. Я не силен в словах, ты просто поверь, что если первое — еще туда-сюда, с этим можно жить, то во втором нет ничего хорошего. Поболтав свитер в воде, Джош вытащил руки и икнул от неожиданности — ладони были покрыты черными пушинками. Кошка замяукала, будто смеялась, и в эти звуки вплелся мягкий мяукающий смешок. Джош насторожился и замер, но кошка тут же замолчала и недоуменно уставилась на него круглыми глазами. — Мне это померещилось, да, Бруни? — жалобно спросил у нее Джош. Кошка ничего не ответила, лишь устроилась поудобнее, подняла лапу и начала вылизываться. — Бруни, воспитанные леди так не делают, — с укоризной заметил Дан, — ты же свалишься сейчас. Иди сюда, — он подхватил ее на руки и отнес в гнездо, — вот тут мойся спокойно. А я пойду дальше сражаться с этой штукой, из-за которой чувствую себя извращенцем. Весь вечер после — когда полоскал свитер, когда отжимал и раскладывал на полотенце — Джош мучительно думал, послышалось ему или нет, и жадно ловил каждый звук. Но все звуки, что слышало его ухо, находили простое объяснение — Бруни гоняла по полу свой репейник, чайник шипел и плевался кипятком на плиту, холодильник урчал, с крыши с глухим звуком падал слежавшийся снег, козырьком нависавший над крыльцом. Мягкий знакомый смешок больше не звучал в ушах, и Дан, скрепя сердце, признал, что ему просто показалось. Потому что он очень этого хотел. И он почти поверил в это, заставил себя верить. До того самого дня, когда он никак не мог справиться с вымытыми накануне волосами — отросшие за осень, они лезли в глаза, мешая работать. Заколок и невидимок у него отродясь не водилось, да и сейчас, когда можно было пойти в магазин и купить хоть грошовый ободок, чтобы сиюминутно решить проблему, он не торопился этого делать. Что о нем подумают, если он нацепит на голову типично женское украшение? За кого примут? И так пару раз принимали за девушку со спины, прикладываясь ладонями чуть ниже пояса, за что были наотмашь биты, а появись он с этой штукой? Нет, это не вариант. Вот чепец, напяленный Тайлером ему на голову в первые же сутки их знакомства, был куда практичнее. Да бельевая резинка — и та спасла бы его лучше! В ушах снова зазвенел мяукающий смех, выпадающий из гомона рабочих. Джош вскинулся, покрутил головой, но нет, никто не смеялся сейчас. А смех звенел, надрывался, и он почувствовал, как его губы поползли вверх. — Тайлер, это же ты? — он беспомощно шептал, прижав пальцы к вискам, стараясь удержать это ощущение в голове, — ты? Скажи, пожалуйста… Он бы, может, дождался ответа, но суровая Катрин окликнула его, протягивая стакан и блистер с зеленой таблеткой: — Нате-ка, выпейте. Все держитесь за голову, бедненький. И, вот, — она достала из кармана рабочего фартука тесьму и ловко обязала ей голову Джоша, — чтобы в глаза не лезли. Сделайте милость, Джош, подстригитесь, не смущайте никого. Мальчики обознались в тот раз, так вы не вводите никого в искушение, не по-божески это, не по-людски. Джош кивнул, выпил лекарство и вышел на улицу — подышать мягким воздухом оттепели. — Тайлер, — снова прошептал он, пряча руки поглубже в рукава, — пожалуйста, возвращайся, Тайлер. Романтический момент испортила капля воды, упавшая с сосульки, что выросла на карнизе. Джош покачал головой и вернулся в здание.