Ведьмина трава

Год неуклонно стремился к завершению: в окнах лавок появились наклейки с елочками и нарядными шарами, улыбающиеся продавщицы с утра до вечера желали покупателям счастливого Рождества, а неугомонные дети, прознавшие, что перестук молотков в закрытом от посторонних зале предвещает сказку, горланили в школьном дворе «Это будет самое классное Рождество-о-о-о» и скатывались на портфелях с горки. Дан шел по деревне, сунув зябнущие руки в карманы. Он только что расстался со своими волосами, которые можно было собирать в небольшой хвостик, и теперь прятал стриженую голову под шапкой. Шапка была плотной, теплой и от нее нестерпимо чесались уши. Так, что согласно приметам, Джоша кто-то одновременно честил, на чем свет стоит, и от души нахваливал. Джош в приметы не верил, ему просто было не по себе. Честно говоря, волосы было немного жаль, но вычесывать из них вечерами стружку и чешуйки засохшей краски было тяжеловато. Не приученный носить платок, Джош, расхаживая между стремянок, то и дело наскребал на свою голову то древесную пыль — когда края декораций не стыковались между собой и их шлифовали прямо так, в сборе, то капли краски срывались с кисти, когда те же многострадальные декорации подкрашивали на живую. Памятуя о том, что вокруг духовно богатые люди, он проглатывал ругательства и кротко просил не портить сделанного ранее — со своей головы он, положим, краску смоет, а вот если потеки испортят с таким трудом подготовленную имитацию гостиной в английском поместье, он и не знает, что сделать с виновником неожиданного апгрейда. Провинившиеся при этом бледнели, хватались за шнурок у горла и быстро шевелили губами. Джош никак не мог понять, почему его слова так странно действуют на людей и, отчаявшись разобраться самостоятельно, спросил у отца Донована, когда они пили традиционный вечерний чай. Тот извинился, отставил чашку, закрыл руками лицо и засмеялся. Успокоившись, снова извинился, и объяснил: — Боятся, что вы их проклянете. — Я?! Да что за… — Да, Джош, вы. Предрассудки, Джошуа, не забывайте о них. — И что я могу сделать? — уныло поинтересовался тот. — Возлюбить ближнего своего, как самого себя, — посоветовал священник, — и делать то, что должно. Пустые умы всегда найдут пищу для болтовни, будьте выше. Когда жители узнают, что вы сделали для всех, сплетни притихнут. Они не утихнут совсем — увы, «проклятый дом» стал чем-то вроде достопримечательности, но болтать станут меньше. Будьте с людьми, будьте на виду, делите с жителями хлеб и воду, и те самые языческие традиции, о которых я уже говорил, сработают в вашу пользу.

***

Совет был не так, чтобы хорош, но почему бы не попробовать? Спектакль вышел на прогоны и Дан, прикинув, что для рисования у него будет достаточно времени после того, как старый год останется только в памяти да календарях, переключился на подготовку снежного городка. Горка, по которой на животе съезжал рыжий, как мякоть тыквы, мальчишка, была украшена резными узорами из головы Джоша. Не то, чтобы он раньше пробовал, просто — почему нет? Вечер, проведенный в компании постановочной группы, у каждого участника которой были младшие братишки и сестренки, а у кого и дети с внуками, час в интернете, и вот электрик Стивен укладывает между снежными кирпичами извилистые плети гирлянды с крошечными, размером с ноготь, лампочками, плотник Том с помощниками носит воду — чтобы окутать горку ледяной глазурью, а Джош со специальным резаком в руках высвобождает из ледяной стены увиденный воображением узор. Поутру девочки и мальчики, чинно шествующие в школу, увидели горку и облепили ее, нипочем не желая менять развлечение на уроки. Учителя с трудом восстановили порядок, но детские мордашки то и дело отворачивались от доски, чтобы очередной раз полюбоваться на горку. Отчаявшись, все педагоги младшей школы заменили уроки по расписанию на физкультуру и труд, поделив классы по склонностям. Те, кто хотел выплеснуть энергию на улице, носились вокруг горки, а те, кто хотел посидеть в тишине — мастерили игрушки на елку, благо комната, где готовили реквизит для спектакля, находилась в том же здании и недостатка в золотой бумаге, ребристом картоне, красках, клее, проволочках и сотне восхитительных мелочей не было. Джошу было предложили организовать кружок для всех, кто хочет сделать дома бумажных кукол для елки и расписать узорами окна, но он отказался, сказав, что умеет работать руками, а не объяснять, как это сделать. На самом деле он мог бы, конечно, но не хотел. Знал, что это приведет к ощущению ложной близости, в его тихий дом зачастят гости, а разрушать свой покой он не хотел. Не хотел шума вокруг, потому что разобрать в многоголосом гомоне смех Тайлера было невозможно, а он хотел слышать его.

***

После того дня, когда Джош предавался воспоминаниям о чепчике, Тайлер больше не выдавал своего присутствия, и Дан мог только гадать — не прислышалось ли ему все это? Он приходил домой уставший, каждый раз надеясь, что сегодня его наверняка ждет что-то невероятное и необычное, но ничего, выбивающегося из привычного хода будней, не было. Лампа, так поразившая его, не включалась сама, на обоях не расплывалась клякса-тень, никто не дразнил Бруни, вовлекая ее в игру. Только во сне порой Джошу казалось, что кто-то гладит его по волосам, да однажды на скуле, почти у самого виска обнаружилось темное пятнышко. Это можно было бы принять за знак, но накануне они красили черным имитацию могилы для скряги Скруджа, и Дан увозился чуть ли не по уши. — Я скучаю, Бруни, — сообщил он как-то кошке за воскресным завтраком, — а ты? Кошка мурлыкнула и переступила с лапки на лапку. Джош отломил ей кусочек сыра со своего бутерброда и продолжил: — Слушай, Бруни, а хочешь увидеть пальмы? Может, нам и вправду стоит съездить в гости? Как ты думаешь? Я не хочу оставлять тебя одну, а мама так зовет. Бруни фыркнула и спрыгнула с подоконника. — Ты уже пошла собираться? — крикнул Джош ей вдогонку, но кошка только дернула хвостом и ничего не ответила. Этот последний выходной перед Рождеством Дан решил потратить на уборку. Он вычистил щеткой диван и ковер, перестирал белье, и выставил на мороз подушки. Туда же, несмотря на протесты Бруни, отправилось ее гнездо. — Им надо подышать, — терпеливо объяснял Джош ворчащей кошке, — у нас дома будет пахнуть Рождеством после этого. К вечеру он, перечистив и перемыв все предметы его довольно спартанской обстановки, чуть не падал с ног, и впервые за всю свою жизнь искренне радовался, что с утра ему не надо рисовать — руки дрожали, и он с трудом мог бы провести линию. Налив из сверкающего начищенными боками чайника кипяток в кружку, куда секундой ранее упал чайный пакетик, Джош растекся по стулу и прикрыл глаза. На стол запрыгнула Бруни, но у него не было сил отругать ее. Кошка потерлась щекой о его висок, устроилась рядом и начала мурлыкать, будто пела. Джош поначалу слушал ее, но вскоре дремота овладела им, и его голова опустилась на грудь, руки повисли и он мерно, ровно дышал, как дышит всякий спящий после дня тяжелой работы. Ему казалось, что в кухне на месте беленой стенки сложен очаг, что весело пылает, потрескивая дровами в своем черном от копоти чреве. По дому тянет сквозняком, пламя мечется, и поленья вспыхивают изнутри багровыми всполохами, рассыпаясь белым пеплом. Он сидит на том же стуле, нынче поблескивающим мебельным лаком, а рядом, на крашеном тем же лаком табурете сидит румяная девочка в темном чепчике, длинном платьице и полосатых чулочках. Из-под чепчика выбиваются медные кудряшки, ножки в носках из серой шерсти поджаты под сиденье, грубые туфельки валяются на полу, но никто не спешит разбранить маленькую госпожу. Она тянется к очагу, грея ладошки, и поет песенку про сверчка, очаровательно проглатывая половину гласных. Приглядевшись, Джош замечает, что девочка устала, она то и дело зевает, но не спешит уйти от очага в свою постель. Честно говоря, Джош и сам бы не торопился, будь его постель в той комнате — темной и унылой. Он сидит тихо, как мышка, думая, что его никто не видит, но девочка обращается к нему: — Давай петь вместе, Тайрелу нравится эта песня. Джош не очень любит свой голос, ему кажется, что он фальшивит, но малышка настаивает, и он послушно повторяет за ней строчки. Ей-богу, сейчас он понимает, почему Тайлер согласился пить чай в этих приспособлениях для пыток — чепце и фартучке, девочка очень настойчива и проще уступить ей, чем объяснить, почему такой взрослый человек, как Дан, не может заниматься этаким вздором. Это сон, верно, и особая магия дома — его тихий голос, срываясь на высоких нотах, звучит вполне сносно, и девчушка вскоре засыпает, убаюканная теплом и колыбельной. Знакомые руки с темными кистями тянутся к ней, подхватывают, и голос демона — Джош не может его увидеть, как ни старается — ласково ворчит, что непоседа вновь убежала из спальни и уснула тут. — Мне нравится смотреть на твой огонь, Тайрел… Сцену в кухне скрывает дымка, голоса звучат глуше и вскоре Дан перестает слышать и скользящие шаги демона по дому, и потрескивание очага; их сменяет сонное, с хрипотцой, дыхание кошки, и сухой шорох откуда-то с улицы. Он открывает глаза и стонет при попытке разогнуться — спина и ноги затекли за часы его сна. Видно, он и впрямь устал — раньше ему не случалось засыпать на стуле. В воздухе пахнет дымом и Джош испуганно дергается, думая, что он забыл чайник на плите и тот сгорел. Но причина в ином — на краю стола стоит его детская тарелка, та самая, в которой прячется енот. Нынче в ней не овсянка, а три запеченных в золе картофелины с прилипшими к обуглившейся кожуре частицами пепла. Сверху, свернувшись в кольцо, лежит просвечивающая красно-оранжевым саламандра. Вспоминая наставления демона, Джош провел пальцем по ее спинке, пощекотал живот, и огненная ящерица рассыпалась горсткой быстро остывающего пепла, не причинив столу вреда. Джош взял горсть теплой еще золы в ладонь, позволил ей просыпаться между пальцев и прошептал: — Спасибо, Тайлер. Мне до сих пор безумно жаль, что так вышло… Он медленно очистил картофелины, предложил кусочек кошке — над ухом вновь раздалось синхронное фырканье — и съел этот самый вкусный завтрак, запивая его холодным чаем.

***

Напуганный объявлением, вывешенным на въезде в деревушку, что на святки все магазины и лавки будут закрываться раньше, а кто-то и вовсе будет отдыхать двенадцать дней — до сочельника Крещения, Джош решил сделать все нужные покупки в оставшиеся до Рождества дни. Он купил елку в горшке, игрушки, коробку паштета для Бруни, бутылку вермута для себя и несколько дисков с фильмами — этим он занимался в понедельник. Во вторник с утра до обеда он бродил по местным лавкам, выбирая подарки родным. Нарисованные им рисунки имелись дома в количестве, да и вышел он уже из того возраста, когда на Рождество дети вручают маме и папе альбомный листок с абстрактными изображениями дома и человечков, этакую вариацию на тему «Американской готики», потому извел кокетничающих с ним продавщиц просьбами показать ему что-то такое, чего нет на юге страны. В итоге в посылке, упакованной старательными ручками улыбающейся Бетси, оказалась шаль-паутинка, связанная из шерсти особой породы коз, водившихся только здесь, для матери, местные деликатесы, которые очень уважали в кабачке, откуда в церковь носили обед, для отца, и новенькая видеоигра для брата. Видеоигра была фабричной, и ее вполне можно было купить и там, откуда был родом сам Джош, но он знал, что сам факт заботы старшего брата о младшем заставит визжать от радости. Самым ценным рождественским подарком было написанное от руки письмо-комикс аж на трех листах, в котором Джош рассказал о рождественских хлопотах в приходе. Вечером среды они с Бруни поставили елочку, замаскировав горшок золотистого цвета одноразовой скатертью, в гостиной, украсили ее обсыпанными снежной крошкой шарами, причем Бруни самым наглядным образом показывала свое несогласие с развеской, сбивая игрушки лапкой на пол. Так что, подумав, Джош примотал елку шпагатом к ножке рабочего стола и погрозил кошке пальцем, велев поберечь елочку до праздников. Кошка сразу надулась и ушла грустить. Джош, причитая, что на нем в этом доме все ездят, пошел ее искать. И нашел — на холодильнике. Бруни лежала там и бессовестным образом дрыхла, уткнув нос в хвост. Отчитывать спящую кошку было бесполезно, и Дан вернулся в комнату, чтобы собрать и спрятать в бывшую детскую пустые коробки. Покрутив головой по сторонам, он решил, что не помешает добавить домику красоты и скрутил банты из мишуры, приладив их на оконные ручки. Самой первой он украсил комнату, где когда-то жила Фанни, и замер, увидев, как золотистые блики разбежались по стенам, слегка дрожа в потоках воздуха. Похоже, он погорячился, сочтя комнату грустной и унылой. Сейчас она походила на подарок под елкой, завернутый в матовую оберточную бумагу и украшенный хрустким бантом. Джош прислонился к косяку, прошептал «Счастливого Рождества, Фанни» и вышел. Закончив с бантами на окнах, он вытряхнул на ладонь зернышки проса, купленные в зоомагазине, вытащил из буфета упаковку ярких драже, отрезал от бруска сала, подаренного хозяйственной Катрин, несколько больших кубиков, и вышел на улицу в одной майке, ежась от кусающего за уши и нос мороза. Он разложил еду на стрехе крыши, торопливо крикнул феям и прочему волшебному народцу, что это для них, и вернулся в дом. Бруни все так же спала, а Джош, плеснув себе вермута, выпил, чтобы не простыть, и отправился в постель. Признаться, если бы не данное отцу Доновану обещание прийти на спектакль, он бы провел Рождество под одеялом, и ел бы тут, но его ждали, а подвести он не мог, потому, заведя для верности три будильника с шагом в 5 минут, он укрылся сразу двумя одеялами и уплыл в очередной волшебный сон. Собственно, сон был обычным, как этот дом поначалу. Обычная гостиная с обычной елкой, обычный покрытый ватманом стол, обычная кошка, развалившаяся кверху брюшком на этом столе, и совершенно обычный Тайлер, сидевший на диване с закрытым руками лицом, шевелящий губами, будто повторяющий считалку, в конце которой следовало непременное «я иду искать». Джош хотел крикнуть, что не надо его искать, он тут, ждет его в доме на холме, и проснулся. У него на груди, дергая ушами, лежала кошка, на шее которой красовался темно-красный, будто огненный, бант. Сняв изрядно потяжелевшее животное с одеяла, Джош побежал в гостиную, смотреть — не принес ли заделавшийся Сантой Тайлер подарок и для него, и чуть не заорал от радости, увидев на столе покрытую золотыми письменами коробочку с углем. — Тайлер, спасибо-спасибо-спасибо! — захлебываясь, повторял он, — Тайлер, прости, я не приготовил тебе подарка, но еще ведь не вечер, правда? Ты же еще придешь, Тайлер? Тайлер! Тишина не ответила ему, но Джош отчего-то хотел верить, что его слышат. Через час он выбежал из дома в деревню, довел до белого каления продавщицу в лавке, после напугал странными звуками Бруни, сунувшую было нос под его руку, а к вечеру положил под елку свернутый из креповой бумаги конверт. В нем была тонкая стальная цепочка, на которой висела половинка сердца, отшлифованная на спилах, и небольшой, в пол-ладони, листок с аккуратно выведенным «С Рождеством, Тай». … Вторая половинка сердца, на такой же цепочке, повисла на гвоздике, вбитом в стену над рабочим столом.