Дело рук утопающих

      Пробуждение никогда не бывает легким. Так не хочется открывать глаза.       Сегодня нужно будет так много сделать, но день все равно обещает быть приятным. И пусть Нисе только попробует не согласиться сходить в торговый центр… Но сначала нужно будет сказать тому рыжему красавчику спасибо и обязательно пригласить погулять с нами…       Стоп!       Я резко открыла глаза и судорожно оглянулась. Светает. Жалюзи на окнах закрыты неплотно, и поэтому мягкий белый свет отражается на вазе, стоящей на прикроватной тумбочке.       На моей правой кисти налеплена ужасная конструкция капельницы. Нет, ну, вы серьезно? Я очень боюсь всякого рода иголок, а уж тем более — капельниц, тем более тех, которые закрепляются на кисти. Помнится, вытаскиваются они очень больно.       Размеренное капание лекарства раздражало меня все больше и больше. Терпеть не могу больницы с их белыми голыми стенами и жестким расписанием. Спать расхотелось еще с момента осознания того, что вся эта канитель с гангстерами и способностями — правда. Чем так, лучше бы и дальше спала.       Интересно, меня уже ищут? Или уже нашли? Поскорее бы попасть домой и вернуться к учебе. Приключений мне на полжизни вперед хватило.       Я с трудом приняла сидячее положение. Тело оповестило о том, что ему не очень хочется делать что-либо.       Свесив ноги, я заметила, что, кажется, немного сбросила в весе. Куда делись мои родные толстые ляжки? С другой стороны, лучше не приходите вновь. Вам не рады. Я усмехнулась.       Головокружение и ломота в теле отступили, так что пора двигаться дальше. Левой рукой, которая, кстати, дрожала не меньше, чем правая, я ухватилась за стойку, на которой была закреплена капельница. Оперевшись на правую руку, я попыталась встать на ноги, но кисть пронзила острая боль. Тряхнув ей, мне пришлось поменять руки. Оттолкнувшись левой рукой, я смогла встать на ноги. Правда, тут же бы вспахала носом пол, если бы не схватилась левой рукой за стойку.       В глазах потемнело, а к горлу подступила рвота.       Отдышавшись и приведя зрение в порядок, я направилась к небольшой раковине, над которой висело зеркало. За то время, пока я сюда добралась, уже ярко светило солнце. За дверью были слышны топот и гул.       Открыв кран, я смочила правую руку в воде и освежила лицо. Внезапно мое внимание перехватило отражение. Отражение, которое должно быть моим, но я не помню, чтобы выглядела, как маленькая измученная девочка. Я помахала рукой — она сделала тоже, скривила лицо — она тоже, ущипнула себя — она тоже. Неверяще я дотронулась до зеркальной поверхности, и девочка в отражении сделала тоже самое!       Как такое возможно?! Каким образом я стала маленькой девочкой?! Если только не… — Яки-ти, как думаешь, это — правда?       Я начала медленно отходить назад. — Что именно?       Нет! Этого просто не может быть! — Ну, про переселение души в другой мир, когда в этом тело умирает? Думаешь, это возможно?       Сначала был реалистичный сон. А что, если не сон вовсе? Н-но тогда они и взаправду умерли! И я… Я тоже умерла!       Я запуталась в собственных ногах и, вскрикнув, повалилась на спину. Иголка выскочила из вены, что вызвало ужасную боль.       Меня начали трясти за плечи. Я посмотрела на медсестру, после чего вцепилась ей в руки.       Неужели это правда? — К-как? Как я выгляжу? — по лицу девушки было видно, что она ничего не понимает. — Сколько мне лет?! — Ты выглядишь, как самый обычный ребенок, — я неверяще пялилась на нее. — Как самый обычный десятилетний ребенок.       Я уставилась на свои руки, которые до сих пор впивались в ее плечи. Видела, как их отцепляют.       Я и правда ребенок.       Чувствую, как меня поднимают и кладут на кровать. Чувствую, как в левой руке закрепляют иголку.       Мне хочется смеяться и плакать одновременно. Хочу разорвать саму себя.       Почему? Каким образом?       Хочу вытащить катетер из кисти и разодрать отверстие от иголки.       Они умерли! Умерли! И я тоже! Я должна была умереть там!       Я начинаю смеяться. Громко, очень громко.       Интересно, если я умру еще раз, то попаду обратно?.. Домой к маме и папе?..       Я замечаю, что мои руки в чем-то липком, а горло пронзает жгучая боль.       Острая боль в шее и темнота.

***

      Я очнулась в той же палате, но, когда попыталась пошевелить руками, поняла, что они зафиксированы.       Хочу умереть.       Я обернулась и посмотрела на человека, сидящего рядом. В ужасном холодном свете флуоресцентных ламп его волосы были темными, практически каштановыми. Тень от козырька шляпы скрывала глаза. — Знаешь, — заговорил он. — Здешние доктора были очень удивлены твоим поведением. Не хочешь объяснить, что это было? — холодный взгляд цепляется за меня. Почему-то мне стало стыдно. — Я, — боль в горле заставила сглотнуть. — Я не знаю. — Ох, — он саркастически усмехнулся. — Тогда почему ты это сделала? — Я не… Это как-будто страшный сон… Сложно объяснить, — я отвела взгляд от его глаз. — Не стоит волноваться на этот счет. У нас для этого много времени, — он взял меня за подбородок и повернул к себе. — Смотри мне в глаза и рассказывай. Я глубоко вдохнула: — Не знаю, как это объяснить. Мне, — так начнем с того, что полегче. — Сколько мне, по-вашему, лет? Отстранившись, он оглядел меня и, вновь приблизившись, ответил: — Не больше одиннадцати. — Мне должно было исполниться восемнадцать в этом году, — его выражение лица ясно давало понять, что он мне не верит. — Это правда! И, если честно, не помню, чтобы выглядела так! — он приподнял брови. — Слушайте, я училась в Ёкагамской старшей школе и собиралась сдавать экзамены! Потом мне приснился очень реалистичный сон, где вся моя семья и я, — голос начал срываться, а на глаза наворачивались слезы. — умерли от пожара. Потом я проснулась на том складе и!.. — И ты думаешь, я поверю в эту чушь? — он прервал мой поток слов и зло глянул на меня, выпустив из руки мое лицо. Мистер Шляпа встал и направился к двери, напоследок бросив мне через плечо: — Завтра ты расскажешь мне всю правду. Чтобы ты не скрывала, тебе лучше сказать об этом сразу.       Дверь бесшумно закрылась. Чувствую себя отвратительно. Слезы ручьями стекают на подушку. Я хочу свернуться калачиком, но ремни, которыми меня привязали к кровати, не дают этого сделать. Я начала судорожно дергать конечностями в попытке высвободить их, но ничего не вышло.       Конечно, он не поверил. В эту чушь сложно поверить, даже если ты сам — живое ей доказательство.

***

      День не задался с самого утра, когда ко мне в палату пришла медсестра с чашкой рисовой каши. Она сочувствующие и в тоже время немного боязливо смотрела на меня.       Тетенька, я при сильном желании навредить вам не смогу, у меня руки и ноги к кровати привязаны. Ремнями.       Кормили с ложечки, но не насильно, и на том спасибо.       Потом приходили доктора. Первый, как я поняла, лечащий, а второй — психолог. Тот, который лечащий, осмотрел, не снимая ремней, довольно покачал головой и ушел. Прекрасная работа. Даже слова мне не сказал. Нет, я, конечно, и без его слов проживу, но чувствовать себя предметом мебели не приятно.       Второй задавал вопросы. Много тупых вопросов. Но поскольку мое здешнее тело принадлежит маленькой девочке, отвечать постаралась соответствующе.       Психолог или психотерапевт, один Бог их разберет, поулыбался, даже по головке погладил, а снять ремни кожаные не удосужился! Какого хрена?! Да что это за больница такая?!       К обеду у меня затекло буквально все, о чем я и сказала медсестре, которая принесла покушать. Святая женщина, сказали бы вы, и я бы тоже так сказала, если бы на обед мне принесли что-то, кроме пареных овощей с рисом.       Мяса хочу. В духовке или на гриле — неважно.       Девушка, накормив меня, ушла, через несколько минут вернувшись с медбратом. Меры предосторожности? Серьезно? Хотя, не мне их судить, после того, что я творила… Будь я сторонним наблюдателем, то закрыла бы такого человека в комнате с мягкими стенами, не забывая про смирительную рубашку.       На правой руке были наложены швы. Иголка не просто вылетела, она порвала вену. Ничего так. Интересно, шрам останется, или, благодаря немыслимой детской регенерации, не останется и следа?       Мне дали пару минут под строгим наблюдением перед тем, как снова закрепить ремни. Вставать мне, оказывается, не желательно.       Большую часть «свободного»(чит. «самого скучного») времени со мной проводила медсестра. Молодая девушка не стремилась разговорить меня. Скорее, просто приглядывала.       На ужин принесли рыбу с минимумом специй на пару и, кто бы сомневался, рис. Когда я спросила у медсестры об этом, она сказала, что у меня специальная диета, которую разработал кто-то с верхов. Неужто Мистер Шляпник подсуетился? Кстати, я ведь даже не знаю, кто он.       Вспоминаю его серьезную… угрозу? Нет, скорее, предупреждение. Что мне ему рассказать? Правду? Уже было. С другой стороны, он от меня ее и добивается, а не бывает ничего правдивее правды. Ведь так?       К вечеру у меня опять затекло тело. Звать медсестру не хочу. Все равно, как только руки и ноги отойдут, их снова закрепят. Будем делать по-глупому. Я немного сползла вниз по кровати и размяла кисти. Собравшись с силами я выгнулась, опираясь на ноги. Катетер в левой кисти неприятно напомнил о себе. Тело пробила приятная дрожь. Я зажмурилась от удовольствия.       Дверь открылась, и я с негромким «ой» плюхнулась на кровать, возвращаясь в изначальное положение.       А стучаться вас не учили, Мистер Шляпа. — И что это было? — спросил он, подойдя к кровати и садясь на табуретку. — Разминка. Знаете, лежать в одном положении весь день не очень приятно.       Мистер Шляпа кивнул и бросил взгляд на ремни: — Мне сказали, что твое состояние значительно улучшилось, и это — просто временная мера. Думаю, завтра они их снимут. — Поскорей бы завтра, — молчание можно было назвать успокаивающим. Все же находиться в этой палате с кем-то было куда легче, чем быть одной. Мой собеседник выглядит уставшим. — Тяжелый день? — интересуюсь я. — Ну, если не считать малявку, которая, заливаясь истерическим смехом, чуть не разодрала свою глотку, а потом лежала передо мной и несла чушь… Ах, и еще осознания того, что я должен это все разгребать. Да. Все прекрасно, — Мистер Шляпник усмехнулся. — А у тебя? — У меня тоже, не считая смерти родителей, трех раз, когда меня пытались убить, плюс два, когда я сама чуть себя не убила. Ах, да, и нахождение на больничной койке, к которой я пристегнута ремнями. Даже не знаю, кому из нас повезло больше, — взгляд моего собеседника потемнел. — Расскажи мне о своей прошлой жизни, — он серьезно посмотрел на меня. — То есть? — я слегка наклонила голову вправо. Раздраженно вздохнув, мужчина потер переносицу. — То есть вы хотите услышать мою краткую автобиографию? — он неопределенно махнул рукой. Насколько понимаю, это означает да. — Если кратко, то я родилась в России 21 июня 1999 года. Мой отец был алкоголиком. Моя мать терпела это из-за того, что он приносил в дом какие-никакие деньги, когда был трезв. Но однажды, бушуя в пьяном угаре, он споил меня. Мне, кстати, было девять. Я отравилась и долго лежала в больнице. Родители развелись. Потом, когда мне было лет пятнадцать, мама познакомилась с моим отчимом, который забрал нас в Японию, — я посмотрела на собеседника. Синие пронзительные глаза смотрели прямо перед собой. Выражение лица было серьезным. — Вы же не верите мне, да?       После небольшой паузы он ответил: — Да. Но у меня есть некоторые… основания, из-за которых я не могу найти логичное обоснование твоему существованию, — мужчина встал и, взяв папку с прикроватной тумбочки, протянул ее мне. — Прочти. — Ха-ха, — с огромной долей иронии выдала я. Мои руки все еще туго закреплены.       Мужчина, поняв свою ошибку, отложил папку и начал расстегивать ремни у меня на руках. — Спасибо, — я отчаянно затрясла правой кистью, левой даже пошевелить побоялась. Мистер Шляпа усмехнулся и начал расстегивать ремни на моих ногах.       Я открыла папку. Это… досье? Я пробежалась глазами по тексту, но ничего интересного не нашла. — И что? — Мистер Шляпа посмотрел на меня, как на самого тупого человека в мире, но милостиво указал на фото. — Не узнаешь? — Нет, — с фотографии на меня смотрела обычная девочка с черными прямыми волосами, собранными в два хвостика, и красивыми большими черными глазами.       Мужчина повторил свой взгляд. Он поднял меня на руки и аккуратно поднес к зеркалу.       Из отражения на меня смотрела девочка с фотографии. Разве что волосы распущены. — Воу, — я осторожно дотронулась до зеркальной поверхности. — И в чем подвох? — обратилась я к Мистеру Шляпе, не отводя взгляда от отражения. — Эта девочка — Адельфи Фехервари — умерла четыре года назад. Ее родной брат сжег ее, — его голос не дрогнул. У меня же внутри все похолодело, и я отдернула руку от зеркальной поверхности. — Значит, это тело умерло четыре года назад? — Именно, — Мистер Шляпа пожал плечами.       Вернув меня на кровать, он начал пристегивать мои ноги.       Я застыла, смотря на фотографию. Адельфи Фехервари.       Вот, кому принадлежало это тело.       Я нервно усмехнулась: — Странное имечко.       Папку забрали из моих рук. — Самое обыкновенное, учитывая шведское происхождение, — мужчина закрыл папку и с интересом посмотрел на меня. — А саму-то как зовут? — Елена Хаякава. Можете называть меня Яки, — я немного подумав, склонила голову. — Приятно познакомиться. — Кто бы говорил про странность имени, — упрек был шутливым и от этого действовал успокаивающе. Подъёбы — первый шаг к пониманию. — Но ты вообще не представился, — око за око, так сказать. — А я и не обязан, — мужчина затянул ремень на левой руке.       Мой рот непроизвольно открылся, и я уже набрала побольше воздуха в легкие. Правда, пришлось тут же его выпустить и закрыть рот. А ведь сказать-то нечего. Он же здесь главный. Картинно надув щеки (помню, что так делали мои одноклассницы, когда я говорила или делала что-то не то), я отвернулась от него.       Перегибаясь через меня, он застегивал ремень на правой руке. Это было… смущающе. Честно, мне же уже не десять, я и не о том подумать могу! При этом он выглядел довольным. Даже слишком.       Я раздраженно выдохнула и отвела от него взгляд. — Чуя Накахара, — сказал он, затягивая злосчастный ремень. — Меня зовут Чуя Накахара.