Пленники судьбы

С самого детства мы с Ганзелем отлично ладили и никогда не ссорились. Это было странно. Обычно дети часто ссорятся, а общий язык начинают находить, только повзрослев. Но у нас всё было иначе. Спорили мы нередко, иногда даже жарко, но никогда не обижали друг друга. Родителям ни разу не приходилось мирить нас. Конечно, случалось и заупрямиться, когда один из нас, надув губы, отворачивался. Но это продолжалось всегда недолго. Мы просто не могли друг без друга. Так уж вышло, что нашей семье стала грозить смертельная опасность, о которой мы ни тогда, ни много лет спустя ничего не знали. Родители оставили нас одних в лесу. Мы не понимали, почему они так поступили, для чего подвергли такому риску. Мы думали, они бросили нас, потому что мы стали им не нужны. Старались не говорить об этом, чтобы не было так больно. Тогда, много лет назад, в поисках убежища мы набрели на пряничный домик, который стал для нас ловушкой. Спасаясь от ведьмы, оказавшейся хозяйкой этого обманчивого дома, мы с Ганзелем сумели преодолеть страх и убить её. Сжечь в её же собственной печи. И мы не только не испугались того, что сделали. Наблюдая за тем, как она извивается и визжит, корчась в языках пламени, мы оба чувствовали, как внутри нас разгорается огонь, не менее жаркий, чем тот, что искрил перед глазами. Нас распирало от чувства гордости за свой поступок, радовала собственная смелость и способность противостоять колдовству. И зрелище бьющейся в предсмертных судорогах ведьмы только подхлёстывало эти чувства. Мы не произнесли ни слова. Это было не нужно. Мы только взглянули друг другу в глаза, и всё стало ясно. Нам хотелось повторения этого зрелища и всех этих чувств, которые мы пережили в тот момент. С тех пор мы нередко понимали друг друга не только с полуслова, но и без слов. Оставаться в том домике мы ни за что не хотели, а потому отправились искать какое-нибудь жильё, на время. К вечеру того же дня мы добрели до Аусбурга, но, когда вошли в город, Ганзелю вдруг стало плохо. Его начало лихорадить, ноги подкосились, он сел на землю, весь скорчился и не мог ни ответить мне, ни подняться. Я страшно испугалась, стала кричать... Дальше я плохо помню, что было. От страха за Ганзеля перед глазами всё поплыло, я была, словно в тумане, и мало что помню. Помню, как к нам бежали люди. Как мне что-то пытались объяснить, а я почти ничего не слышала, лишь шептала: «Он жив? Ганзель жив?» И только когда он открыл глаза, я стала приходить в себя. Тогда-то мы и узнали, что сладости, которыми ведьма перекормила брата в пряничном домике, могут быть не только приятны, но и опасны. И теперь Ганзелю всю жизнь каждые два часа придётся делать укол, иначе он умрёт. И запас лекарства всегда должен быть у нас под рукой. С тех пор часто по ночам именно я просыпалась от щёлканья таймера и, толкнув спящего брата, сама делала ему укол. Он даже не просыпался. Почти. Недовольно ворча, он отворачивался и тут же снова засыпал. А я заводила таймер и вновь подхватывалась два часа спустя, зная, что крепкий сон Ганзеля может сыграть с ним злую шутку. Я никогда не считала это проблемой для себя и тем более – никогда не упрекала брата за то, что это моя забота. Если нужно всего лишь каждую ночь несколько раз сделать укол (днём Ганзель справлялся сам), то это мизерная плата за счастье видеть его не просто живым, но и способным быть одним из лучших бойцов, которых только знал этот мир. За столько лет, проведённых бок о бок, мы знали друг о друге буквально всё и были друг для друга всем: закадычными друзьями, помощниками, защитниками и целой семьёй, ведь другой родни у нас не было. Будучи кочевниками, мы постоянно перемещались с места на место, и у нас не было друзей или просто близких людей. Только мы были друг у друга. Просто удивительно, как за всё это время мы друг другу не только не надоели, но даже наоборот, мы всё больше сближались. Наше взаимопонимание достигло такого уровня, что мы с Ганзелем словно создали вокруг себя некую ауру, в которой никому, кроме нас двоих, не было места. Это был наш с ним ментальный мир, удивительный по масштабу своего влияния на нас обоих, при этом зависящий именно от нас. Поразительно мощный по силе, которой он объединял нас, несмотря на то, что мы оба оставались вполне свободны, индивидуальны, при этом не могли обходиться друг без друга. Мне иногда казалось, что мы словно бы вросли друг в друга и связаны навеки незримыми нитями, которые делают нас сильнее. Каждый раз, переглянувшись с братом, перекинувшись с ним парой слов, обняв его после какой-нибудь совсем недолгой разлуки или промывая и перевязывая его раны после очередного боя, я получала мощный заряд сил просто от того, что Ганзель рядом со мной, от того, как наша общая аура подпитывает нас. А потому успехи в боях против ведьм уже давно не удивляли меня. ************ Нам было непросто, когда мы взрослели. У нас появились секреты друг от друга из-за того, что он парень, а я девчонка. В какой-то момент мы стали отдаляться друг от друга, утрачивать наше единство, и внутри начала нарастать отчуждённость. Становилось просто страшно, казалось, будто у меня отрывают половину сердца. Вот тогда и случилось то, чего раньше никогда не было в нашей жизни: мы впервые по-настоящему поссорились. Я не помню, из-за чего именно, это неважно. То был всего лишь повод. Причина была в другом – мы перестали быть единым целым. Наорали друг на друга, не выбирая слов, послали друг друга куда подальше и разошлись в разные стороны. Когда Ганзель скрылся за деревьями, и я осталась одна, впервые в жизни почувствовала такую пустоту внутри! Она давила на меня всё сильнее. Через несколько часов я чувствовала себя хуже, чем когда-либо раньше. Даже когда за год до этого болотная ведьма в попытке утопить окунула меня с головой в вонючую грязную жижу, ощущения были куда лучше, чем на окраине открытого негустого леса в этот солнечный день. Потому что тогда рядом был Ганзель, он вытащил меня из того болота, и мы вместе добили мерзкую тварь. А потом, хохоча, добрели до реки, где и отмывались. И даже когда спустя пару дней я металась в горячке из-за какой-то заразы, которую подхватила в том болоте, мне не было так паршиво, как после этой ссоры. Ведь тогда Ганзель был рядом, и это главное, преодолевать любые трудности вместе с ним было просто в кайф. И вот он ушёл, а мой мир без него рушился на глазах. Плохо понимая, что делаю, я стала собирать хворост, развела огонь. Села, уставилась на пламя немигающим взглядом, забыв, для чего мне костёр. О Ганзеле напоминало всё вокруг – деревья, трава под ногами, едва заметная тропинка (сколько мы таких исходили вместе?). А уж огонь, в котором мы сожгли десятки ведьм, будто бы шептал мне его имя. Слёзы скользнули по щекам... что же я наделала?! Чего добилась? С Ганзелем ушла половина моей души, и я без него словно не существую... Услыхав позади себя шаги, я вскочила, схватив арбалет просто по привычке. Замерла на месте, колени задрожали, арбалет, взвизгнув тетивой, вывалился из моей руки. Передо мной в нескольких шагах стоял Ганзель, в его глазах отражалась та же боль. Он отбросил в сторону ружьё, отшвырнул мешок и крепко обнял меня, а я разрыдалась в голос у него на плече. Мы проговорили полночи. Больше никогда не ссорились. Всегда вместе, как одно целое. То, что произошло тогда, на многое открыло нам глаза. Мы поняли, насколько тесно связаны и близки на самом деле. Никто не мог встать между нами. И ничто не может быть для нас важнее друг друга. Это научило нас находить общий язык даже в очень непростых вопросах. Если ему случалось заинтересоваться какой-то девушкой, я знала, что всё это быстро пройдёт. Погуляет – и вернётся. А потом, смущённо улыбаясь, будет отбиваться от моих язвительных шуточек. В свою очередь, он не упускал возможности подколоть меня тем, что какой-нибудь парень из очередного городка, куда нас вызвали, весь вечер не сводит с меня глаз, будто гипнотизирует. Ехидно улыбаясь, Ганзель предлагал мне избавить бедного юношу от перспективы превратиться в живое восхищённое изваяние, а я только посмеивалась в ответ. Я очень мало встречала парней или мужчин, способных остановить на себе мой взгляд. Потому что никто из них Ганзелю в подмётки не годился. Мой брат был самым лучшим парнем, какого только доводилось видеть. А повидала я за столько лет, мотаясь по свету, немало. Но настоящее воплощение мужской красоты при этом всегда было со мной, остальные меркли на его фоне. А я гордо вышагивала рядом с ним, посмеиваясь в душе над восхищёнными взглядами девушек, которые не сводили глаз с Ганзеля, когда мы с ним шли по улицам очередного городка. Да, они могут добиться встречи с ним, но он не останется ни с одной из них. Он уйдёт, когда мы выполним свою миссию в этом городке, и никогда не вернётся сюда. Самое большее, на что может рассчитывать одна из этих девушек с горящими глазами – это восторженные воспоминания о проведённой с ним ночи. А сам Ганзель будет только со мной. Я не возражала против его ночных отлучек, если на это было время. Мне каждый раз становилось не по себе от этого, я полночи не находила покоя в ожидании брата. Но – никаких обид! Достаточно было один раз поговорить по душам, чтобы не видеть в этом ничего такого, за что можно было бы обидеться. Я всё понимала. Ничего не поделаешь, так нужно. Только бы пришёл поскорее. Он непременно возвращался, потому что лишь рядом со мной мог позволить себе забыть обо всём на свете и отключиться, ведь я ни за что не пропущу сигнал таймера. С виноватой улыбкой он обнимал меня, ласково ворчал: «Ты опять ждала, не спала?» – и через минуту уже мирно сопел в кровати, как ребёнок. Словом, у нас с братом в каком-то смысле одна жизнь на двоих. У каждого из нас есть что-то своё, и иногда мы ненадолго покидаем друг друга, но с нетерпением ждём встречи. Никто не будет значить в моей жизни столько, сколько значит Ганзель. Вот, снова щёлкает таймер. Я подскакиваю, на цыпочках быстро подбегаю к нему. Останавливаю звонок, завожу таймер по новой и беру с подоконника всё, что нужно. Склоняюсь над братом, шепчу его имя, пару раз несильно толкая в бок. Спящего крепким сном колоть нельзя – он может, не разобравшись, так врезать, что мало не покажется. Ганзель, как всегда, недовольно, но тихо и очень мило что-то ворчит спросонья, получает иглу в плечо, вздыхает, когда я выдёргиваю шприц, отворачивается к стене и легонько похлопывает меня в знак благодарности по ладони, лежащей у него на плече рядом с местом укола. Берёт меня за руку, слегка стиснув пальцы, и тут же засыпает. Сердце сжимается... я не в силах отпустить его руку и отойти. Не могу. Убираю шприц, сажусь рядом на коврик у его кровати, кладу голову на его бок и только теперь засыпаю под его ровное дыхание. На два часа, до следующего звонка. Я во всём виновата, знаю. Из-за меня ты страдаешь, но никогда не жалуешься на это. Ты сделал всё, чтобы спасти меня в детстве, и теперь всю жизнь расплачиваешься. Вот и три дня назад ты сделал всё, чтобы я могла хоть как-то успокоиться, чтобы не натворила глупостей после всего, что тогда произошло... Ты ещё не всё знаешь, Ганзель. Но и я тоже ещё не поняла толком, что случилось. Но одно я знаю точно – я не посмею покинуть тебя, даже если это – лучший выход из ситуации, в которую мы попали. Нам друг без друга не жить...