Пленники судьбы

There's nothing I can do My heart is chained to you And I can't get free Look what this love did to me! (Apocalyptica feat. Brent Smith, «Not Strong Enough»)

Мне всегда нравилось с ним молчать. Мы с Ганзелем мало пользовались словами. Правда, тогда нам в общении помогали глаза. Стоило лишь переглянуться, и не требовалось тысячи слов, чтобы друг друга понять. Сейчас я не могу себе позволить такую роскошь, как посмотреть ему в глаза. Мне кажется, что я не выдержу его взгляда. Я сойду с ума от одновременного взрыва в душе сразу всех чувств, которые словно ждут этого момента, чтобы уничтожить меня. Не знаю, сколько ещё я оставалась бы в неведении о том, что чувствую к нему на самом деле. Тот поцелуй, бессознательно случившийся в порыве сильнейшего потрясения и эмоций, открыл мне эту тайну. Я давно знала, что Ганзель – самый лучший парень на свете, никто не сравнится с ним. Я просто не допускала мысли о том, что могу любить его не только как брата, но и... как мужчину. Единственного, кого я считала настоящим мужчиной. Все другие словно не существовали для меня. Я не замечала настоящей сути моего отношения к Ганзелю, просто не могла представить, что такое может быть со мной. Я была уверена, что люблю его, как сестра, но особенно сильно, просто потому, что у меня нет других родных, только он. А кроме того, мой брат – замечательный парень, сильный, мужественный, бесстрашный, надёжный, настоящий красавец – таких днём с огнём искать! Я гордилась им и была счастлива тем, что он всегда рядом, что ни одна девушка не может привязать его к себе и не отпустить. Он оставлял любую из них и всегда уходил со мной. А всё это время моя настоящая любовь к нему, тихо спрятавшись за всем другим, что объединяло нас, становилась всё сильнее, чтобы однажды, на пике душевного всплеска вырваться наружу. Я поняла, что это именно любовь и ничто другое, в тот самый момент, когда не смогла сразу остановить поцелуй. Не хотела. Все попытки Ганзеля утверждать, что это вышло у меня бессознательно, что я просто не понимала, что делаю, и что это ничего не значит, не помогали. Я с самого начала поняла, что действительно люблю его, люблю без памяти... И что эта любовь слишком сильна, чтобы попытаться подавить её, спрятать в укромный уголок души и сделать вид, будто её нет. Она мгновенно показала мне всю свою силу, завладела мной без остатка. Она не перечеркнула собой всё то, что объединяло нас с Ганзелем раньше. Просто открыла свою суть и силу, ошеломив меня, ввергнув в пучину страданий. Но даже не это терзает меня больше всего. Со мной всё уже ясно – гореть мне в аду... Что ж, пусть, я сама виновата... Но он не заслужил такого. Сестра-извращенка?! За что ему это проклятие?! Все эти дни я пыталась преодолеть ту боль, которая разъедала мою душу чувством вины. Вины за то, что позволила этой запретной любви зародиться во мне, окрепнуть и вырваться наружу, затмив собой всё, чем мы жили. Разрушить мир, в котором не было места таким чувствам. Впутать его во всё это... Постепенно приходя в себя и осмысливая то, что происходит, я осознала для себя кое-что. Во-первых, у меня нет никаких сомнений: я люблю его, люблю, как мужчину. И одновременно как брата. Это безумие, но это так. Это не случайность, не наваждение, не помутнение, это – любовь. Она росла во мне всю жизнь, с каждым моим взглядом на него она тихо укреплялась во мне, проявляясь незаметно, прячась за другими чувствами, а в тяжёлый момент вызвала такой взрыв внутри, что перевернула всё... Во-вторых, я не могу покинуть его, если он сам не отказывается от меня. Я не имею права покончить с собой, потому что нужна ему, и с этим ничего не поделать. Заменить меня некем. А одного его оставить – значит, обречь на смерть. В-третьих. Я должна повесить эту проблему на себя. Пусть это будет только моя боль. Жестокая, тяжёлая, но только моя. Ему незачем страдать из-за того, что я оказалась такой... как это говорится? В семье не без урода? По крайней мере, в нашей семье ответ на этот вопрос известен. И последнее. Я должна взять себя в руки и вновь стать ему достойной помощницей в деле истребления ведьм. Такой, как была. Или хотя бы почти такой. Пусть на это понадобится время, но я должна восстановиться. Он один против всех ведьм? Это слишком опасно, я не посмею так подставить его. Я постараюсь держать свои чувства внутри. Чтобы не мешали. У меня нет другого выхода. Знаю, во мне будет скапливаться столько нерастраченных эмоций... не подаренной ему нежности... что ж, постараюсь обернуть их силу в ненависть, которую направлю против ведьм. Пусть им ещё больше достанется... Знакомые щелчки заставили меня вздрогнуть. Я резко обернулась – таймер лежал на столе. Ганзель куда-то вышел, не захватив с собой ни его, ни лекарство. У меня внутри всё сжалось от страха. Я подбежала к окну, быстро набрала лекарство в шприц и под тревожное щёлканье таймера бросилась к двери. Распахнув её, я увидела внизу на крылечке Ганзеля, он беседовал с каким-то торговцем. Я замерла на верхней ступеньке лестницы, ведущей на второй этаж, в нашу комнату. Услышав скрип распахнутой мною двери, Ганзель повернул голову ко мне, и я на мгновение встретилась с ним взглядом, пусть даже и на расстоянии... Я вздрогнула, дыхание перехватило, мой взгляд расфокусировался. Но проблема оставалась – таймер на столе до сих пор тихо жужжал, а шприц пока ещё был полон. Я должна позвать его или спуститься к нему. И тогда я впервые за эти несколько дней смогла подать голос и назвать брата по имени: – Ганзель! Время. Я смутно видела, как он кивнул, что-то сказал торговцу и стал подниматься по лестнице. Я отступила внутрь комнаты, немного вздрагивая от волнения. Он подошёл, закатывая рукав рубашки. Опустив глаза, я вогнала иглу ему в плечо и влила лекарство, чувствуя на себе его пристальный взгляд. Тихо произнесла: – Не уходи без таймера. Он не ответил, но краем глаза я заметила – кивнул. Запер дверь, взял у меня шприц, оставил его на столе и вернулся ко мне. Я так и стояла, опираясь спиной о стену, молча смотрела себе под ноги. Он остановился передо мной и приложил ладонь к стене над моим плечом. Я волновалась всё сильнее, изо всех сил пытаясь держаться. – Гретель, нам надо поговорить. Послушай меня, так нельзя. Не надо так терзаться, – мягко, но настойчиво сказал он. – Уже и я, как потерянный. Это не может продолжаться бесконечно. Ты должна понять, что это всё неважно, и наконец-то успокоиться. Я молча кивнула. – Поговори со мной, Гретель. Скажи, что ничего не случилось. Просто скажи это, и... Я медленно покачала головой: – Случилось. – Гретель, посмотри на меня. Я помотала головой «нет». – Разве я обидел тебя чем-то? Нет? Ты ни разу не взглянула на меня за эти дни. – Я боюсь, – прошептала я почти беззвучно, надеясь, что он не услышит... – Боишься? Кого – меня? – Себя. Он вздохнул, стараясь и дальше говорить как можно спокойней, но по мельчайшим оттенкам интонации я чувствовала, что он тоже волнуется, хоть и очень старается скрыть это. Как же хорошо я его знаю!.. И так сильно люблю... – Не нужно себя накручивать. Ты... – Ты не понимаешь... – голос жутко дрожал, но я изо всех сил старалась говорить дальше, не поднимая глаз: – это сильнее меня. Это только моя вина, моя боль. Его пальцы мягко сжали мои плечи... к горлу подступил ком... – Гретель, – тихо попросил он, – посмотри на меня. Да будь, что будет! Я медленно подняла взгляд и просто оторопела: его глаза совсем близко, в них тревога и даже отчаяние... У меня вмиг хлынули слёзы, сдержать их было уже невозможно, да я и не пыталась. Я их почти не замечала. Меня стала бить сильная дрожь, внутри перевернулось всё... моя любовь вызвала мощный душевный всплеск, на который обрушился груз вины и приумножил его... мне показалось, что я не выдержу сейчас... Я сломала целый мир. Наш мир на двоих. У нас была нелёгкая жизнь, но в ней было неповторимое чувство одного целого, чем мы были, а я разрушила всё это. И теперь один взгляд в его такие родные, добрые, понимающие и такие любимые глаза выворачивает мою душу наизнанку... Слёзы лились сплошным потоком, и я просто зажмурилась, не в силах больше видеть, как в глазах Ганзеля отчётливо проступает самый настоящий страх. За меня и, наверное, за всё, что нам уже никогда не вернуть. Я знаю: он видит, что у меня всё слишком далеко зашло, что я в самом деле не в силах преодолеть это, хоть и стараюсь. Скорее всего, он уже понимает, что зря уговорил меня решиться на этот разговор... Дрожь не отпускает меня, сердце уже не стучит – оно трепещет... Не открываю глаза. Всё это уже неважно... чувствую, как его пальцы осторожно убирают с моего лица мокрые от слёз, прилипшие к щекам пряди волос... Слышу, как он очень тихо и взволнованно шепчет: «всё, всё, Гретель, теперь всё будет хорошо», и вдруг... чувствую прикосновение его губ к моим губам... Это – как мощный удар молнии, который пробивает меня мгновенно, насквозь, от макушки до пят... земля уходит из-под ног... этого не может быть, я не верю... Его поцелуи лёгкие, осторожные, очень нежные... это безумие, я окончательно сошла с ума, и мне это только кажется... но нет сил открыть глаза и отказаться от этого видения... пусть оно продлится ещё, хоть немного... Не помня себя, пытаюсь прошептать между поцелуями: «что... что ты делаешь?..» Ганзель, касаясь губами моих губ, еле слышно отвечает так, словно и сам не верит: «целую тебя...» Дрожа всем телом, из последних сил шепчу: «не может быть...» А в следующее мгновение его руки мягко, но сильно обнимают меня, и он целует уже по-настоящему, по-мужски, но при этом с такой нежностью, что весь мир исчезает для меня, словно я умерла от этого запретного и невозможного счастья... ************ Я смотрю сквозь пелену слёз в его глаза с немым вопросом. Вижу в них запредельную бурю чувств; их так много, что я даже не пытаюсь понять каждое из них. Это слишком даже для него. Легонько перебираю его волосы, и всё, что могу – это лишь прошептать его имя... Он тихо отвечает слегка хрипловатым от волнения голосом: – Гретель... если этот мир может сделать тебя несчастной, то... к чёрту такой мир! Я бы улыбнулась, если бы переизбыток ощущений не накрыл меня с головой. Даже не пытаясь понять, по какую сторону реальности мы оказались, я быстро киваю Ганзелю, обнимаю его дрожащими руками, прильнув губами к его губам. Погружаюсь в плен его объятий... Мы дали себе волю и целовались до умопомрачения, пока не обессилели.