Learning (Обучаясь)

      Бледно-голубые танга. Хлопок с кружевом по верху. Простые и удобные.       Алек почти соскреб с себя кожу мочалкой. Он уверен, что если потрет сильнее, то начнет истекать кровью. То есть истекать кровью еще больше, чем сейчас.       Потому что он — ебаный идиот, который даже не в состоянии вовремя нанести иратце, чтобы залечить эти сраные порезы до того, как из них польется фонтаном.       Горячая вода щиплет так, что Алек морщится. Но не двигается. Продолжает тереть. Резко хватает воздух, когда гель для душа попадает прямо в открытую рану на левом бицепсе, но не останавливается. Продолжает тереть. Продолжает тереть, и тереть, и тереть, и ебаный боже, почему он, блядь, не может остановиться?       Он лупит кулаком по ручке душа, слыша резкий стук костяшек, и вода выключается. Невозможно дышать, тут слишком много пара, воздуха не хватает...       Он так резко дергает занавеску, что почти срывает штангу, когда, спотыкаясь, выбирается из кабинки. Все еще не может дышать.       Он мылся только утром, так что полотенце на крючке у раковины еще сырое. Значит, оно холодное, что приносит небольшое, но облегчение. Алек почти скоблит им кожу, отчаянно пытаясь вытереть воду, и кровь, и остатки мыльной пены, которую не успел смыть. Кожа чувствует грубую ткань как небольшую агонию, но Алек только нажимает сильнее. Белое полотенце окрашивается кровью, этот вид учащает сердцебиение так, что пульс громко отдает в ушах.       Иратце, наконец, медленно начинает действовать, и Алек видит, как кожа стягивается, оставляя вместо порезов яркие шрамы. Он знает, что это хорошо, так нужно его телу, он знает это, он знает, но по какой-то идиотской ебаной причине с криком швыряет полотенце в зеркало: кровь перестала идти, и он в бешенстве.       Зря. Теперь зеркало в эпицентре его внимания. Душ был не до такой степени горячий, чтобы оно полностью запотело. Алек видит себя. Видит свое отражение. Видит руны, новые шрамы, пятно крови на груди, где не стер полотенцем. Моргает, и отражение растворяется. Это из-за слез, он чувствует, что те стоят в глазах и уже начинают катиться по лицу.       Вжимает низ ладоней в глаза так сильно, ногтями вонзаясь в лоб, что голова начинает протестующее пульсировать. Дыхание громкое и резкое, и то, что он слышит свой собственный скулеж, заставляет прижимать руки еще сильнее.       Сколько еще? Сколько уже есть, а потом… сколько еще?       Сколько существ он убил на этой неделе? Сколько людей пострадало, потому что он не смог убить быстрее? Сколько их еще пострадает до следующего понедельника? И сколько существ он еще должен будет убить? Сколько убийств он должен совершить, чтобы все люди оказались в безопасности, чтоб это больше не было его ответственностью, чтоб он смог прекратить? Прекратить волноваться, и убивать, и знать, что если он не продолжит убивать, люди умрут, и это все будет его вина, потому что, возможно, в следующий раз это не будет незнакомый примитивный, а, может быть, будет Иззи, или Джейс, или Макс, и это все будет его вина, все его вина...       Спина бьется об стену. Алек не помнит, как двигался. Ноги трясутся и почти отказывают. Он соскальзывает на пол, вцепившись руками в мокрые волосы. Продолжает отчаянно хватать воздух, пытаясь дышать, — это все, на что он сейчас способен. Сильнее тянет волосы, чтобы острая боль хоть на секунду отключила мозг, хоть на одну, блядь, секунду, ему нужна передышка.       Потому что сейчас все в порядке.       Сейчас все в порядке.       Сейчас все в порядке.       Сегодняшнее нападение даже не было слишком сложным. Просто несколько низших демонов, пробравшихся зачем-то в многоквартирный дом примитивных. Никто серьезно не пострадал. Джейс, и Изабель, и Клэри полностью в порядке. Ушибы и синяки, но ничего такого, чего они бы не получали на обычной тренировке. У него самого лишь несколько порезов, да и те уже зажили. Все в порядке. Все в порядке.       Но эта неделя просто не заканчивается.       Каждый день, каждый блядский день что-то происходит. То демоны просто появились, то напали: что-то. Без перерыва.       И, очевидно, Алек достиг своего предела. И, конечно же, это случилось после самого легкого дня. В понедельник в Центральном Парке погибло два примитивных, но, разумеется, Алек наконец очутился в слезах на полу из-за каких-то маленьких царапин.       Он не может дышать.       Рот открыт, нижняя челюсть работает, как будто это поможет. Но не помогает. Каждый раз, когда Алек ухитряется протолкнуть в себя хотя бы намек на глоток воздуха, горло выталкивает его обратно и издает эти уродские, уродские звуки, этот сломленный тихий скулеж, идущий прямо из его блядских бесполезных легких. Он не чувствует, что плачет. Он измотан так, что не в состоянии плакать, но с мокрого лица падают капли на голые ноги.       Он хочет прекратить. Блядь, как он хочет прекратить. Прекратить бороться за вздох, и прекратить плакать, и прекратить паниковать, и прекратить быть таким ребенком, и просто прекратить. Чтобы все закончилось. Рационально он понимает, что прошло всего несколько минут, но такое впечатление, что часы, прежде чем он смог сделать нормальный вдох. И еще часы, прежде чем глубокие вдохи начинают идти размерено, один за другим.       Но это не спокойствие. А как будто его тело… измотало себя. Он не закончил плакать, просто слез не осталось. Изнеможение.       Он измотан. Минуты, когда он сжался и ничего не делал на полу, забрали больше энергии, чем бой с теми демонами…       Но сейчас он не может об этом думать.       Против воли Алек издает еще один звук. Еще один сломленный всхлип. Откуда? — в нем уже ничего не осталось.       Медленно, болезненно медленно, все восстанавливается. Не стало лучше. Ничего не исправлено. Ничего не в норме.       Но Алек снова может дышать.       Еще пара минут, свернувшись на полотенцах, просто дыша, прежде чем он снова в состоянии шевелиться. Поднимается на трясущихся ногах, все тело ломит, голова раскалывается, высохшая смесь слез и соплей стягивает и щиплет кожу.       Ему снова нужно в душ.       Но это просто блядски нелепо.       Вообще все… это было блядски нелепо, но в третий раз за пять часов идти в душ — вот тут уже предел.       Сойдет и просто подойти к раковине. Поплескать холодной до ломоты водой на лицо и волосы, пытаясь смыть то, что сейчас с ним происходило. Полотенце бросает на пол — не до аккуратности. И поднимает глаза на зеркало —       Это было его ошибкой. Ебаный боже, он уже должен же знать!       Потому что это ужасающе.       Он выглядит ужасающе.       Волосы торчат во все стороны. Лицо распухшее, в пятнах, местами опавшее и безжизненное, местами ярко красное. Под глазами широкие черные грязные пятна, два одинаковых потека туши, которая не смылась под душем. Макияж размазался по щекам бледными линиями, повторяя дорожки слез. Его тело уродуют новые синяки и шрамы. Грудь вздымается от неровного дыхания. Мускулы выделяются в напряжении от того, что он просто пытается не упасть. Он видит шрамы, и руны, и мышцы и это просто оружие, он сам — просто оружие, его тело — просто оружие, и это отвратительно, он выглядит блядски отвратительно...       Алек падает, опираясь локтями на раковину, позволяя голове повиснуть между плечами. Он не может продолжать смотреть на себя. Глаза плотно захлопнуты, добавляют головной боли.       Глубоко вдыхает, чувствуя, как дрожат легкие.       Ладно.       Он может это сделать.       Это… что бы это с ним сейчас не произошло… этого раньше не случалось. Но случалось другое. Он уже имел дело с… с подобной херней. Он может это сделать. Он знает, как это сделать. Он может привести себя в порядок. Может.       Алек поднимает голову, но в этот раз осторожно избегает даже мимолетного взгляда в зеркало. Сосредотачивается на раковине. Да. Он может это сделать. В этот раз он ждет, пока вода хотя бы слегка нагреется. Потом тщательно умывает лицо, набирая воду в ладони и чувствуя, как она стекает по всему телу. Уверенно трет ладонями лицо и шею, удостоверяясь, что смыл все намеки на высохшие слезы. Когда Алек закрывает воду, то чувствует себя почти… освеженным.       После минутного колебания, снова включает воду. Холодную. Неловко изгибается, чтобы сделать несколько глотков прямо из-под крана. Чувствует, что шок от ледяной воды как-то «оживляет» его внутренние органы.       Одной рукой закрывает воду, а второй тянется за полотенцем. Но на этот раз просто нежно промокает кожу досуха и вытирает волосы.       Ладно. Да. Это хорошее начало. Ощущения, будто только что проснулся. Будто паника была вчера или позавчера, и он уже эмоционально дистанцировался от нее. День начинается снова. Он только что проснулся. Только что вышел из душа. И надо собираться.       Он сможет это сделать.       Он сможет это сделать.       Собрав всю свою волю, Алек рискует бросить быстрый взгляд на свое отражение.       Уже… лучше. Плохо, но уже лучше.       Под глазами все еще тушь.       Иногда он думает, не проще ли покупать дешевое дерьмо, которое легко смывается.       Такое знакомое и успокаивающее чувство — открыть ящик, нашарить бутылку с жидкостью для снятия макияжа и пачку ватных дисков. Намочить маленький мягкий кружок и провести им под глазами, наконец избавляясь от любых остатков туши.       Чувство еще не должно было стать таким знакомым. Алек начал первые попытки наносить каждое утро легчайшие основы макияжа всего несколько месяцев назад. Он пошел и купил все, что нужно для маленького простого набора и, с помощью Иззи и Магнуса, научился уже делать сам даже довольно сложные вещи. Но, хотя он без проблем ходит с блеском для губ и стрелками на глазах в квартире Магнуса, Институт — это совсем другое дело. Все началось с пудры. Совсем тонким слоем, просто, чтобы не чувствовать, что кожа голая. Потом он добавил румяна. А потом — тушь. Это наконец начало привлекать внимание людей, но никто ничего не сказал. А сейчас это уже ежедневная рутина: пудра, румяна, тушь. Иногда, если Алек совсем уж не может выносить свое лицо, чуть-чуть основы. Разумеется, он не красится совсем, когда родители в Институте, но в остальных случаях… это теперь абсолютно естественно.       Что значит, что и это теперь часть его жизни каждый день. Убирать размазанные, засохшие остатки краски под глазами. Каждое утро. Он уже один раз сегодня это делал. Но сам ритуал успокаивает.       Алек не осознает, что полностью голый, пока не стирает макияж дочиста. Нет, так не пойдет, это непривычно. Обычно самое первое, что он делает, когда выбирается из душа, — надевает белье.       Может, это сентиментально и глупо, но это самая лучшая часть утра.       Это важное решение — какую пару он сегодня наденет. Что он будет чувствовать под одеждой. Что там — будет знать лишь он один, остальные не будут иметь понятия. Это как будто решает, каким будет день. Это… волнующе.       Сегодня, перед тем, как принять первый душ, он выбрал танга. Потому что они настолько шокирующее удобны (и когда это он начал думать, что танга удобны?). И этот оттенок голубого милый, и мягкий, и простой. И сверху достаточно кружева, чтобы делать трусики — делать его — замечательным… симпатичным.       Прямо сейчас эти танга где-то в неряшливой куче сброшенной одежды. Алек практически сорвал ее с себя, когда вваливался в душ после миссии.       Странно, конечно, надевать ту же пару трусиков после душа. Но он носил их едва ли пару часов и прямо сейчас… он не уверен, что сможет заставить себя выбрать другие. Он обессилен. Так блядски обессилен.       Так что поднимает танга, осторожно поворачивая их нужной стороной, чтобы продеть ноги. Ноги кажутся просто огромными по сравнению с деликатным кусочком ткани. Полдюжины шрамов только на икрах и бедрах. Поправляя кружевные оборки, Алек ощущает свое шероховатое и неловкое тело. Видит твердое, волосатое пространство груди и живота. Руки как будто скрючены и в любой момент готовы ударить, атаковать, убить и продолжать убивать...       Черт.       Алек быстро переводит взгляд в зеркало: он так ждет этот успокаивающий эффект, когда видит на себе что-то маленькое, и симпатичное, и безопасное. Он молит о нем, и так отчаянно ждет, и...       Черт.       Нет.       Черт. Черт. Блядь.       Все что он видит — оружие. Огромное, опасное и уродливое, настолько болезненно уродливое, что его, кажется, сейчас стошнит от одного вида.       Трусики выглядят нелепо. Комично. Как шутка. Как блядская штука.       Его тело, такое сильное, огромное и отвратительное, втиснутое в клочок светло-голубой ткани с ебаным кружевом, выглядит…       Идиотски. Он выглядит по-идиотски, так, блядь, по-идиотски.       Это все, что у него было. Вот это он делал, когда не мог смотреть на себя. Когда не чувствовал себя собой. Он носил милое белье, и это помогало. Помогало чувствовать себя лучше. Это значило, что он снова человек, личность, что его тело — всего лишь тело, которое он может одевать, как ему угодно, может надевать симпатичные маленькие трусики вместо брони, может выбирать это, может выбрать быть чем-то большим, чем…       А теперь оно не работает. Это все, что у него было. Он спасался этим месяцами. И оно помогало. Так часто помогало справляться с такими днями, как этот, а теперь… нет. Какую бы власть эти трусики не имели над его сознанием, все разрушено. Он сам разрушен.       Он разрушен.       Алек дотрагивается до кружева, пытаясь почувствовать… хоть что-то. Но чувствует только вялую, бесполезную форму своего члена, прижатого к грубому контуру мышц на бедрах. Перед трусиков достаточно свободен, чтобы быть удобным, но все же тесный. И под тонкими кружевами Алек особенно ясно видит темные, неровные очертания волос, которые пробиваются через верх белья и уходят на ноги. Они такие темные и жесткие, что выглядят невероятно неуместно под светлым, мягким кружевом. Ткань гладкая, нежная и яркая, а кожа под ней — жесткая и неровная. Выглядит неуместно. Абсолютно блядски неуместно. Алек никогда раньше об этом не думал. И не видел в этом проблемы. Он никогда не обращал внимания на волосы на теле, особенно на волосы там. Лобковые волосы — это просто данность. Ему никогда не приходилось решать что-то на их счет. И он никогда не хотел. Возможно, у него и нет обширного опыта просмотра порно, но он видел достаточно, чтобы сформировать мнение кое о чем. И это одно из них. Он скоро понял, что лысые гениталии ему как-то… не очень. Не прямо ужас-ужас и невозможно вынести. Просто… такие у него предпочтения. Потому что лобковые волосы появляются по умолчанию, когда взрослеешь. Это очевидный признак того, что ты уже подросток, что взрослеешь и больше не ребенок. И Алек не понимал, зачем кому-то все это сбривать, чтобы гениталии стали похоже на детские, именно тогда, когда планируешь заниматься совсем не детскими вещами. Этой мысли не достаточно, чтобы он сильно переживал, что там у других, но достаточно, чтобы он лично никогда даже не рассматривал возможность побриться. Он знал, что существуют и другие мнения (у Магнуса, например, интимная стрижка, и Алек обожал ее), но никогда не полагал необходимостью для себя. Никогда не думал об этом. Даже после того, как стал носить почти полностью прозрачные трусики, никогда не думал.       Но думает сейчас.       Потому что все полетело к хуям. Его тело все еще ужасно выглядит, и он беспомощен. Все вышло из-под контроля.       Но… это? Эта отвратительная метка лобковых волос под мягкими кружевами трусиков?       В его власти это поменять.       Алек не осознает, как он принял решение. Но уже тянется за бритвой и баллончиком крема для бритья.       К тому времени, когда он понимает, что да, он действительно сейчас это сделает, он также понимает, что не имеет никакого понятия, как это делается.       Наверное, не слишком удобно будет горбиться над раковиной, так что он возвращается в кабинку для душа, отодвигая шторку.       Снова снять трусики требует внутренних усилий. Потому что не важно, насколько ужасно его тело выглядит в них, абсолютно голое оно еще хуже. А еще Алек остро осознает, что если он действительно сделает это, то он уделит внимание своему члену больше, чем когда… чем когда-либо в своей жизни. Почти стыдно, сколько времени уходит на то, чтобы собраться и стянуть трусики. Алек кладет их на широкий бортик кабинки, чтобы они не упали.       Они так красиво выглядят. Мягкие, милые и красивые. Именно так они выглядели на нем обычно.       Он может вернуть это. Он может. Он должен.       Он не знает, что с собой сделает, если не получится.       Алек не совсем готов начинать пялиться на свое хозяйство, так что пока только неуверенно проводит пальцами сквозь волосы.       Их так много! Он знает, что это не странно. Это нормально. У него абсолютно нормальное количество лобковых волос.       Но перед лицом того, что ему снова и снова придется вести через них лезвиями, они кажутся невероятно длинными, и толстыми, и чувствительными, и он ни под каким предлогом не сможет это сделать.       Алек все еще не смотрит на себя и делает глубокий вздох.       У него есть ножницы в аптечке на полке. Да. Это подойдет. С этого можно начать. Взять все под контроль. А потом можно использовать бритву. Да. Это имеет смысл. Хороший план.       Он может это сделать, гребаный боже!       Собирать эти маленькие пучки волос между пальцами, отрезать их ножницами (которые раньше он использовал только для марли и перевязок), кидать в унитаз — почти ужасающе неэлегантный процесс. Это, наверное, самое унизительное и тупое ощущение, которое он когда-либо испытывал.       И это о чем-то действительно говорит, раз речь идет о нем.       Когда Алек решает, что срезал все, что мог, то спускает воду в унитазе. И, конечно, потому что весь мир его ненавидит, почти половина волос остается плавать. Он не может заставить себя еще раз смыть и так бесполезно потратить воду, так что просто мысленно проклинает все на свете и возвращается в кабинку.       Край поддона забрызган водой и такой, блядь, ледяной, когда на него садишься. Алек вообще не имеет понятия, что дальше делать, так что просто набирает горячей воды.       Частично, чтобы сделать процедуру проще, частично — чтобы согреть ноги. Край такой низкий, что когда Алек садится на него, колени торчат слишком высоко. Просто нелепо!       Но вся ситуация в принципе нелепа, так что можно и забить на такие мелочи. Вообще-то Алек знает, как бриться. Алек ежедневно брил лицо большую часть своей жизни. И ритуал уже укоренился. Особенно с тех пор, как он начал носить макияж. И теперь гладкое лицо — это не опция, а необходимость.       Так что Алек уже знакомо брызгает на себя водой, набирает в ладонь крем для бритья и размазывает его по коже.       Хотя даже смотреть, как он сам по себе размазывает крем, — это так неловко, что Алек почти сдается. Да, технически, это просто место вокруг члена, но он очень … выделяется. На минуту Алек раздумывает, не покрыть ли все кремом, чтобы ему не пришлось разглядывать свои причиндалы все это время. Но это кажется напрасным расходом крема (и, наверное, это небезопасно? Эту шутку можно наносить на член?), так что сжимает зубы и заставляет себя просто уже пройти сквозь это все.       Он не знает, где начать, так что просто… начинает. Давай уже! Чувствует себя немного беспомощным то тут, то там. Иногда даже не знает, в каком направлении растет щетина. И, наверное, использует намного больше крема, чем это необходимо.       Но, в своей основе, это всего-навсего бритье. Обычное и простое. И да, немного страшновато держать маленькие ножи так близко к своему хозяйству, но он же опытный. Он делал это (или что-то похожее) каждый гребаный день годами. Так что даже когда он чувствует себя наиболее беспомощным, рука не дрожит, и он не царапает кожу, за что тихо благодарит высшие силы, которые могут его слышать.       Как только Алек погружается в знакомый ритуал бритья, то перестает волноваться о странных углах, движениях и о том, что ему все время приходится… перекладывать. Это… это расслабляет. Точно так же, как обычное бритье по утрам. Все знакомо, хотя он раньше и не делал этого. Все удобно. И… почти утешает.       Потому что это бритва. Лезвие. Небольшой набор лезвий. И да, эти лезвия абсолютно невинны и специально сделаны для абсолютно невинных целей, но по сути… это ножи. Что-то, что Алек с детства воспринимал только как оружие. Средство для убийства. Если понадобится, он может убить этой бритвой демона.       Эта бритва — оружие. И его тело — оружие.       И использовать это оружие, чтобы сделать то оружие мягче, и глаже, и нежнее — в этом есть что-то такое удовлетворяющее.       Как будто он показывает средний палец всему, чему его учили.       И, ради Ангела, это потрясающе.       Острая, опасная бритва скользит по его дубовой, колючей коже и меняет ее. Делает ее ровной и, словно самые мягкие атласные трусики, гладкой. Когда Алек смывает последние остатки пены, он осознает, насколько мягкой чувствуется его кожа. Даже мягче, чем кожа на щеках, и так приятно скользить по ней кончиками пальцев.       Алек представляет, как бы это было, если бы до него там дотронулся Магнус. Чтобы его нежные, ухоженные руки пробежались по такой же нежной коже Алека. Почувствовать там его рот, зная, на сколько приятнее теперь целовать его губам Магнуса, как легко его язык будет скользит от бедер до члена…       Он все еще не понимает эстетической притягательности бритья, но, скорей всего, теперь имеет довольно ясное представление о практическом применении.       Алек быстро вытирается и так спешит снова надеть трусики, что даже не выпускает воду. Потому что он действительно считает, что все исправил. Он не совсем понимает, что сломалось, но он думает, что бритье все исправит.       Если нет…       Он закрывает глаза, отталкивая эту мысль как можно дальше, и поправляет танга. Кончики пальцев скользят с мягкого хлопка и кружев на мягкую кожу… о, и это что-то! Даже если он по-прежнему будет выглядеть ужасно, просто почувствовать себя таким нежным — уже облегчение.       Но ему нужно знать точно. Так что он поворачивается к зеркалу. И…       Алек резко втягивает воздух через нос.       Вот он.       Вот он.       Облегчение почти что заставляет снова заплакать. Но на сегодня хватит.       И это почти забавно. Он должен выглядеть еще нелепее, чем прежде. Потому что прежде, по крайней мере, волосы по его телу распределялись равномерно. А теперь они внезапно заканчиваются на изгибе бедер и над кружевной окантовкой трусиков. Все остальное такое же волосатое, как всегда: и грудь, и ноги… большая часть его тела не изменилась. И на фоне этого выделяется маленькое случайное пятно гладкой кожи. Но это пятно мягкой кожи, которое покрыто еще более гладким бельем.       И это симпатично.       Он обожает эти танга. Это его любимые. Потому что они такие простые. Но такие красивые.       И теперь он тоже.       Алек глубоко и медленно дышит.       Теперь он все сможет.       Он сможет накраситься, одеться и продолжить свой день. Снова быть человеком. Снова быть человеком.       Он никогда не думал, что бритье окажется его спасательным кругом. Он не уверен, что это станет привычкой. Может быть, ему не понравится. Может быть, оно будет странно ощущаться под одеждой, или не понравится Магнусу (хотя это, конечно, вряд ли), или с ним окажется чересчур много хлопот. Но сегодня, прямо сейчас, оно изменило все на свете. И за это Алек благодарен.       Алек сомневается, что сделает это снова. Это так, на один раз. Он уверен.       Меньше, чем за месяц, это становится частью его ежедневной рутины.