Огни святого Эльма

Беззвездная ночь. Анжелике показалось странным, что не горят фонари. Она посмотрела на концы мачт и заметила фосфоресцирующие огоньки, соединенные белесыми, похожими на волосы утопленника нитями. Анжелика поежилась. Огни святого Эльма. Значит, будет буря, не зря море весь день казалось обманчиво-ласковым. — Йо-хо, сударыня! Святой Эльм осенил нас защитой. Третья буря за неделю! Эхх, потаскушка, — какой-то человек прошел мимо, но Анжелика так и не поняла, кто с ней говорил. Глаза постепенно привыкали к темноте, и она начала различать гибкие фигуры матросов. На баке надрывался хриплый голос боцмана: — Взять на гитовы! Зажечь кормовой и топовые! Анжелика наощупь двигалась по уходящим из-под ног доскам палубы. Ветер усиливался, тревожно захлопали паруса, задребезжал такелаж, корабль застонал, будто больное животное. Сделав еще один нетвердый шаг, Анжелика врезалась в широкую грудь мужчины. Его одежда, влажная, пахнущая солью и чем-то сладковатым, коснулась ее щеки. В тот же миг ее запястья оказались в плену рук, затянутых в холодные кожаные перчатки. Она подняла голову, оказавшись лицом к лицу с Филиппом. — Опять вы! — процедил он. — Недаром есть морская поговорка: женщина на корабле к несчастью. — Вас долго не было, — стала оправдываться Анжелика. — Я решила, что-то случилось. Воздух какой-то… вязкий, что ли. — Надвигается шторм. Видите иллюминацию на мачтах? — Пугающее зрелище, — пробормотала Анжелика. Сильные руки мужа вселяли в нее спокойствие. — А я видел такое множество раз. Иногда перед грозой навершия солдатских пик и алебард горят, как тысячи свечек. — Красиво. Моряки считают это хорошим знаком. — В нашем случае: не очень. Ле Галль предупредил, что когда рассветет, справа будет виден берег. Шторм идет с моря, положение опасное. — Ле Галль — опытный штурман, а мессир де Рюйе ходит под парусом с двенадцати лет. — Возвращайтесь в каюту и молитесь. — А вы? — жалобно спросила она и не увидела, но почувствовала, как он приподнял брови в своей удивленно-иронической манере: — Это мой корабль, мадам. Корабль трясло и подбрасывало. Очередная вспышка молнии за окном, и Анжелике казалось, что корабль вот-вот разорвет пополам. Малыши истошно надрывались у нее на руках, и их крики тонули в реве бури. Все эти звуки слились для нее в один протяжный, обезумливающий гул. Каждый раз когда корабль подбрасывало на волне, Анжелика с каким-то отупелым смирением думала: «Последняя» и крепче прижимала к себе тельца детей. Ей было жаль только одного: что Филиппа нет рядом с ней в смертный час. Она перестала ощущать ход времени. Но вот буря как будто начала утихать: медленно приходя в себя, Анжелика огляделась по сторонам. Каюта выглядела так, как будто по ней прошелся смерч, а ведь почти все вещи были привинчены к полу или вставлены в специальные держатели. Воля к борьбе проснулась в ней как обычно в тот момент, когда силы уже оставляли ее. Свободной рукой она схватила Катрин и велела ей взять за руку Барбу, находившуюся в полуобморочном состоянии. — Не время терять надежду! Слышите, ветер ревет уже не с такой неистовостью, как прежде. Помолимся! — Помолимся! — простонала Катрин, сжимая ладонь госпожи. — Помолимся, — шелестящим шепотом вторила им Барба. Ле Галль оказался прав. Когда качка почти утихла, Анжелика выбралась на палубу, обозревая картину разрушения. Во время шторма они лишились нескольких задних мачт — гика и гафеля — и едва не лишились фок-мачты. Над головой клочьями свисали оборванные снасти. Матросы, не замечая ее, деловито сновали туда сюда, вычерпывали воду из грузовых отсеков и выкачивали ее с помощью помпы из трюма. Плотники уже работали на палубе. В тишине, нарушаемой плеском волн за кормой да криками чаек, слышались команды боцмана, дребезжание пил и удары молотков. Чайки! Анжелика радостно вскрикнула, увидев за правым бортом черную полоску земли. Она ощутила себя Ноем, которому голубь наконец принес оливковую веточку. Долгое плавание подходит к концу! Впереди их ждёт Земля Обетованная. … — Мы вошли во Французский залив. Веселая была ночка. Нас несло к берегу. По словам Ле Галля нас чудом не выбросило на скалы. Анжелика не ответила. Она позволила себе лишь короткий жест слабости, прижалась к мужу, спрятав лицо у него на груди. Филипп обнял ее рукой, бережно отстраняя от себя. — Будет! — Филипп…  Она хотела рассказать ему, как переживала этой ночью, как хотела оказаться рядом с ним и разделить все опасности и даже смерть, если понадобится. Она хотела признаться ему в любви, но сил хватило только на это: «Филипп». Обессиленный бессонницей и страхом организм сковал ее разум безразличием. Ей хотелось просто стоять так, прижимаясь к нему, вдыхая его новый запах: соли и свежего ветра. — Идите, — мягко, но настойчиво произнес Филипп. — Отдыхайте пока это возможно. Кто знает, что ждет нас на берегу. Кивнув, Анжелика побрела на полуют. Добравшись до тахты, она рухнула на нее, как подкошенная, и забылась крепким сном. Судно встало на рейд в небольшом заливе, образованном в устье реки Дофина. Ле Галль предупредил, что времени у них не более шести часов, пока не начнется отлив. Значит, надо было спешить с разгрузкой. — Сколько мы пробудем в Порт-Рояле? — спросила Анжелика у мужа, когда тот последним занял свое место в шлюпке. — Около недели. Может больше. Но нам надо прибыть в Пентагует до начала заморозка. По крайней мере так сказал Перро. Когда они приближались к берегу, грянул приветственный выстрел вверх. Анжелика отметила, что палят из мушкетов, а не из пушек. На флагштоке по обычаю приспустили флаг, на котором был изображен индеец, передающий рыбу французскому дворянину, а между ними круглое синее поле с королевскими лилиями. Нового губернатора Акадии приветствовали поселенцы: офицерский состав, их жены, солдаты гарнизона, фермеры. Анжелика смотрела на берег и не хотела верить своим глазам. Ей рассказывали, что Порт-Рояль — крупнейшее поселение акадийцев, и она рассчитывала увидеть здесь каменную крепость, внутри которой кипела жизнь, а за стенами раскинулись поля и фермы. Но форт представлял собой несколько одноэтажных деревянных бараков, покрытых двускатной дранковой крышей. С четырех сторон он был огражден насыпью, внутри которой вилась неглубокая траншея. Военные сооружения были построены на полуострове, выдающемся в реку, на окружающих холмах виднелось пара расчищенных участков леса и покосившиеся деревянные строения, лишь отдаленно напоминающие жилые. Даже старый полуразрушенный замок Монтелу выглядел бы неприступной цитаделью по сравнению с этим жалким местом. Тем временем брюхо лодки заскреблось по дну. Гребцы, положив весла в уключины, соскочили в воду и потянули лодку на берег. Филипп шагнул за борт первым. Он покачнулся, но удержался на широко расставленных ногах. С изяществом придворного он отвесил супруге полупоклон и подал руку. Анжелика поднялась, но земля буквально вырвалась у нее из-под ног. На миг для нее перестало существовать все, кроме твердой руки, удержавшей ее на ногах. Тяжело облокотившись на локоть мужа, она шагнула за борт лодки и тут же, снова потеряв равновесие, оказалась в объятиях Филиппа. Так получилось, что они, обнявшись, впервые ступили на новую землю. К ним уже спешил невысокий, плотного телосложения человек. Его коричневый плащ раздувался на ветру как птичьи крылья. Поправляя рукой съезжающий на бок парик, он церемонно поклонился. — Жан Талон, сюринтендант Новой Франции, к вашим услугам, месье. — Филипп де Миремон, маркиз дю Плесси-Бельер, — отчеканил Филипп. Кланяясь сюринтенданту как человеку, нижестоящему по рангу, он лишь приподнял шляпу на голове, после чего вернул ее обратно, тогда как Талон стоял перед ним с непокрытой головой. — А это моя супруга, маркиза дю Плесси-Бельер, — мягко добавил Филипп, позволив себе улыбку, в которой, однако, скользил оттенок превосходства. Поведение мужа неприятно резануло Анжелику. «Он все еще думает, что мы в Версале, а ведь людям, живущим здесь, нет дела до титулов и рангов. Сейчас их превосходство над нами — бесспорно. Поэтому мы должны завоевать их симпатии вместо того, чтобы отталкивать парижской чванливостью» И все же Анжелика не могла позволить себе поставить мужа в глупое положение, открыто противопоставив себя ему. Нацепив маску придворной дамы, Анжелика протянула месье Талону руку для поцелуя. При этом ее глаза улыбались искренне и сердечно. — Сударыня, слухи о вашей красоте долетают даже до этих диких мест, но они не способны передать и половины действительности. — Благодарю, месье. Они миновали узкую полосу берега и взошли на холм, где нового губернатора Акадии ожидал командующий состав гарнизона. Пока Талон по порядку представлял мужчин, Анжелика с любопытством разглядывала их. Дурно выбритые, со следами многодневного пьянства на лицах. Королевский ордонанс об обязательном ношении единой формы как солдатам, так и офицерскому составу, не распространялся на эти Богом забытые места. Мужчины одевались как попало: и если офицеры хотя бы удосужились надеть сапоги и прикрепить к поясу шпагу, то солдаты выглядели как настоящие крестьяне: из-под куцых плащей выглядывали полосатые гетры, а на ногах красовались деревянные башмаки. Комендант форта, желая показаться модником, надел нарядные рингравы. Анжелика от всей души пожалела лощеного Филиппа, ведь ему предстоит жить среди подобных людей не год и не два. После всего, что произошло, Анжелика была уверена: опала будет долгой. Бедный Филипп! — Ну что же, монсеньор, вы хотите осмотреться? — голос Талона прозвучал преувеличенно вежливо, но Анжелике почудился в его глазах насмешливый блеск. — Сударыня, прошу вас. Они шли рядом с месье Талоном, тогда как офицеры выстроились за ними согласно своему званию. Они прошли через ворота и сразу же свернули направо: экскурсия по Порт-Роялю началась для них с крытой галереи, где с двух сторон расположились кузница, пекарня, в которой как раз замешивали тесто для маисовых лепешек, столярная мастерская. Анжелика обмолвилась, что они привезли несколько ящиков инструментов, скобяные изделия, а также другие необходимые предметы быта и мена для торговли с индейцами. Талон тут же рассыпался в благодарностях. Помощь колониям уменьшалась с каждым годом, Франция готовилась к войне, колонии были Его Величеству уже не так интересны, поэтому в этот раз король не пожаловал на нужды поселенцев ни единого су. Корабль, как и все содержимое трюма и грузовых отсеков, закупалось на собственные деньги. Анжелика поинтересовалась, в чем нуждаются здесь люди, чем они могли бы поделиться с ними. — Вы очень добры, мадам. Колонисты нуждаются в одежде, обуви, металлических иструментах, но у нас еще будет время, чтобы вы все увидели своими глазами. Уродливый барак почти посередине форта, ощетинившийся тонкими закопченными трубами, которых Анжелика насчитала девять, служил жильем для солдат гарнизона. Караульный распахнул перед ними дверь: из недр барака ударил густой запах табака, смешанный с вонью нестиранных портянок и сивушного пойла. Месье Талон поспешил увести новоприбывших вельмож: — Зрелище не для дамы, — извиняясь, произнес он, бросив при этом строгий взгляд на коменданта. В караульной было куда чище. К приезду нового губернатора даже пытались отмыть две закопчённые кованые люстры, свисающие с потолочных балок. Миновали дом, служивший поселенцам часовней. Талон пожаловался, что приходской священник недавно преставился, и теперь мессу служит простой монах. — Мой духовник, аббат Каретт, будет счастлив временно взять на себя эту святую обязанность, — заметил Филипп. Его куда больше интересовали оборонительные сооружения и оружейная, где его постигло новое разочарование: Кроме пик и алебард тут были ружья, но в небольшом количестве. Причем с современным кремниевым замком — всего дюжина. Филипп внимательно осмотрел одно, прицелился, затем бросил его обратно в ящик. Мушкетов было и того меньше — всего пять штук. Филипп взял один и, удивленно вскинув брови, протянул: — Аркебуза с колесцовым замком. Надо же! Но, как оказалось, худшее ждало его впереди. — …Луки? Ну это слишком! Мы живем в семнадцатом веке, господа, а не в десятом. — Да, человеку, прибывшему прямиком из Парижа, трудно понять, как устроена жизнь небольшой колонии на краю света, — ответил Талон с деликатной улыбкой. — Мы здесь оторваны от цивилизованного мира. Порох, пули, кремни, оружейники — здесь это бесценно, тогда как луки, изготовленные индейцами, не стоят почти ничего. Они выменивают их у нас на бусины для вампумов, льняные ткани и скобяные изделия. — А пушки? У вас есть пушки на тот случай, когда луки окажутся бессильны? — На этот случай у нас есть лучшая армия в Европе, монсеньор, — тонко усмехнувшись, ответил Талон. Анжелика позволила себе рассмеяться. Уголки губ Филиппа тоже поползли вверх. — Верно подмечено. Анжелика заметила, что на этот раз в его тоне не звучало высокомерия. В полдень их пригласили отобедать в доме, где квартировал комендант Порт-Рояля — месье де Кассанье. За дубовым столом, уставленным оловянной посудой, разместилось с дюжину человек, среди которых была только одна дама — супруга де Кассанье. Судя по смущенному виду, ее позвали только для того, чтобы жена нового губернатора Акадии не чувствовала себя неловко в компании мужчин. Впрочем Анжелика была далека от подобных пустяков. Мадам де Кассанье раздражала ее своим поминутными взглядами — смесь восторга, зависти и неодобрения. На комендантше было темно-сливовое шерстяное платье, оживленное кружевными манжетами и воротничком, волосы забраны под чепец, украшенный одной-единственной кружевной оборкой. Во Франции так одевались кальвинистки и набожные жёнушки буржуа, но никак не знатные дамы. Мужчины за столом таращились на супругу нового губернатора с откровенным восторгом. Анжелика машинально поправила на груди платок, которым она предусмотрительно прикрыла декольте. Обед приятно порадовал разнообразием мясных блюд: оленья нога, — мясо выкладывали на тарелку, отрезая тонкими прозрачными ломтиками, — запеченная индейка, восседающая на блюде в оперении, медвежатина, местный деликатес — странствующие голуби, тушенные с тыквой, бараньи ребрышки, а также дары моря, представленные в большом количестве. Отведав салата из морских гребешков, Анжелика призналась, что никогда не пробовала ничего вкуснее. — А это вяленое мясо кита, — месье Кассанье указал на красную вырезку, которую Анжелика ошибочно приняла за говядину. — У микмаков, здешнего племени, развит китовый промысел. — Каким образом им удается убить такую громадину? — удивилась Анжелика, которая считала, что американские дикари живут примитивными занятиями, подобно древним людям. — В заливе встречаются некрупные особи: от двух до семи-десяти футов длиной. Индейцы охотятся на них в заливе в период ежегодной миграции. Обычное китобойное каноэ около тридцати футов длиной. Индейцы используют гарпуны, лини и копья. Раньше они делали наконечники из острых морских раковин, а теперь выменивают у нас металлические навершия для копий, стрел и боевых томагавков… В Париже Анжелика сочла бы де Кассанье невероятно скучным, но сейчас она слушала его с блестящими от любопытства глазами. — Эти индейцы как из засады выскальзывают на каноэ из-за острова или утеса. С воем и криком они стремительно бросаются на своих жертв, стараясь поразить их в жизненно важные органы и замучивая животных до смерти. Среди индейцев китобои считаются очень отважными людьми. Тот, кто имеет основание похвалиться, что убил кита, получает высший знак отличия — надрез поперек носа. — А что же, месье, разве здешние дикари не враждебны? Я слышал, что они оказывают яростное сопротивление колонизации, — вступил в разговор Филипп, откинувшись на спинку кресла, и рассеянно поворачивая в пальцах ножку серебряного кубка, который поставили ему в знак почтения. Анжелика отметила, что даже Талон пьет из оловянного стакана. — Микмаки приняли католичество, — с мягкой улыбкой ответил вместо Кассанье месье Талон. — Они очень рьяно исполняют все религиозные обряды. Когда преподобный отец Жером был жив, он распространял истинную веру среди индейской общины. Сейчас многие приходят в часовню по воскресеньям, чтобы послушать брата Тома. Я получил письмо, что отец Молин, священник из Монреаля, уже на подступах к Квебеку. Через месяц, снабженный всеми надлежащими инструкциями, он будет здесь, чтобы принять новую паству. — А что же остальные племена? — Ирокезы — самое опасное и воинственное индейское племя, обитающее в районе Великих Озер. Они отказываются креститься и считают себя исконными хозяевами этих земель. Это даже не племя, это огромная община — Лига —объединившая в себе пять независимых племен: сенека, онондага, онейда, кайюга и могавки. — Вы еще не раз услышите об этих господах, месье, — с ухмылкой добавил комендант. — После печально знаменитой военной кампании против ирокезов под предводительством губернатора де Курселя жителям Квебека и Монреаля приходится отбивать набеги могавков, решивших, что французы ни на что не способны, и что они перебьют нас или выгонят с наших земель в два счета. Анжелика, внимательно следившая за разговором, заметила, как Талон бросил взгляд на не в меру разболтавшегося коменданта. Филипп, по видимому, тоже отметил это: его светлые глаза слегка сощурились, а взгляд оживился. — Что же, эта кампания не дала результатов? — Скорее обернулась полным фиаско, — хмыкнул Кассанье, делая долгий глоток из кубка. Филипп жестом велел лакею — мальчику лет тринадцати — обновить. Новый губернатор Акадии внес свою лепту в этот роскошный обед, который местные сочли настоящим пиром, — он преподнёс к столу бочонок пятилетнего бургундского вина. — Выпьем, господа. За новое начало! — отсалютовал Филипп своим кубком. Остальные последовали его примеру. — Месье, расскажите-ка мне об этой кампании. Я ведь не знаком ни с месье Курселем, ни с его деятельностью. Нужно наверстать этот досадный пробел. Комендант, явно недолюбливающий губернатора Новой Франции, оскалился в зловещей ухмылке. — Давайте я сам расскажу вам, монсеньор, чтобы вы не услышали о тех событиях из…чересчур предвзятых уст, — тактично предложил Талон. — Четыре года назад месье де Курсель, недавно вступивший в должность, решил открыть военную кампанию против могавков. Тут и энтузиазм — принимая новый ответственный пост, все мы немного мечтатели-идеалисты, и яростное сопротивление ирокезов продвижению наших экспедиций в глубь материка. Большинство земель, в том числе и район Великих Озер, до сих пор остаются малоизученными. Так или иначе, ирокезы первыми объявили себя врагами французов. В начале января из Квебека выдвинулись около шести сотен человек во главе с месье де Курселем. Его план заключался в том, чтобы застать индейцев врасплох, проникнуть в деревни ночью и, пока индейцы не поняли в чем дело, запереть их в Длинном доме и поджечь. К сожалению, этот план не блистал детальной проработкой. — Еще не дойдя до реки Ришелье, четвертая часть людей Курселя получила обморожения, — ухмыльнулся в усы Кассанье.— А проводники из племени алгонкинов, которые должны были привести отряд к поселениям могавков, не явились к назначенному времени на место встречи. Но месье Курселю уж очень хотелось стать героем, — зло выплюнул комендант. Талон вздохнул и усталым жестом потер переносицу. — Возможно, тут были и объективные причины, — сухо возразил Талон. — Вспомните хотя бы поход Александра в Индию. Очень трудно собрать людей, внушив им действовать решительно, но во второй раз собрать их будет куда тяжелее. — Так значит месье Курсель решил поступить как Александр — он пошел дальше, — резюмировал Филипп. — Да. Но, к сожалению, затея провалилась. Без проводников он заблудился и к тому же столкнулся с англичанами. И вот тут Небеса покровительствовали губернатору: англичане не знали, что Англия и Франция находятся в состоянии войны. Они даже снабдили отряд продуктами, но тут началась оттепель, двигаться дальше не было никакой возможности… В общем, не дойдя трех дней до поселений могавков, отряд развернулся и пошел обратно. — Фиаско! Провал — не то слово. Еще несколько лет мы ощущали на себе последствия этого похода. Мы потеряли сына во время одного из набегов! — взревел Кассанье, уже изрядно захмелевший. Комендантша сидела молча, поджав губы и уставившись в оловянную тарелку, но по ее лицу Анжелика поняла, что та разделяет мнение мужа о месье де Курселе. После обеда мужчины уселись играть в карты. — Я бы предложил вам пива, господин губернатор. Что-что, а пиво у нас отменное. Когда вы отправитесь в Пентагует, я дам вам несколько бочонков. Но градус нельзя понижать. Морис! — прищелкнул пальцами Кассонье, подзывая мальчонку-слугу, — принеси-ка нам бренди! Он достал из-за пазухи кисет, трубку, и, причмокнув от удовольствия, принялся набивать ее табаком. — Сударыня, — с улыбкой проговорил Талон, обращаясь к комендантше. — Будьте так любезны, покажите мадам дю Плесси, как устроен наш быт. Под восхищёнными взглядами мужчин, Анжелика поднялась из-за стола, с улыбкой глядя на интенданта. — Благодарю за своевременное предложение. Я хотела набраться дерзости и попросить об этом лично вас. Талон бросил беспокойный взгляд на коменданта, как будто сомневаясь, что на него можно оставить губернатора. Анжелика подумала, что мужу будет легче иметь дело с болтливым недалёким Кассанье, чем с осторожным расчетливым Талоном, с другой стороны симпатия к последнему возникла у нее с первого взгляда. Анжелика привыкла доверять первому чувству. — Перед отъездом из Парижа я виделась с министром Кольбером. У меня есть письма для вас, месье Талон. Но это все может немного подождать. Она повернулась к мадам де Кассанье и промолвила: — Я в вашем распоряжении, сударыня. … — Поднимите подол выше, иначе платье погибнет. Жаль портить такую роскошную вещь. Анжелика только усмехнулась про себя: подобные платья она надевала, будучи шоколадницей, мадам Моренс. Став же одной из блистательных дам при дворе Людовика XIV, она не надела бы столь скромный наряд даже к мессе. «Мое серое монастырское платье, которое показалось Филиппу таким нелепым, местные дамы приняли бы за придворный туалет» Она еще раз оглянулась кругом: крупные деревни в Пуату и те казались больше. Дети и женщины высыпали из домов, чтобы посмотреть на диковину, которую здесь отродясь не видывали. Анжелика вспомнила, как народ таращился на ярмарках на полуголых, покрытых татуировками дикарей с перьями в смоляных косах, — и усмехнулась. Вот так. В одно мгновение мир встает с ног на голову. Она почувствовала себя здесь таким же полуголым дикарем: испуганным и незваным. В глазах людей кроме изумления, ей мерещилась жалость. Они думали: каким ветром эту красавицу-белоручку занесло в эти богом забытые земли. И когда, не выдержав суровой жизни, она упорхнет обратно к берегам, где плещутся ласковые теплые волны и где люди вкушают праздность на шелковых подушках и пуховых перинах. — «Сударыня, добро пожаловать! Благослови Вас Господь! — выкрикивали их рты. «Тебе не место здесь, » — говорили их взгляды. — …Из скота особенно ценятся свиньи и овцы, — рассказывала тем временем комендантша. — Мы стрижем овец по весне, затем валяем и прядем шерсть. Месье Талон обещал прислать нам ткацкие станки из Квебека, всегда нужны и ножницы для стрижки овец. Вы не привезли с собой ножниц, мадам? — Да, ножницы должны быть, — пробормотала Анжелика, пообещав себе вернувшись в дом, куда их расквартировали, обязательно проверить список вещей, которые они везли для колонии. — Святой Иоанн Креститель, теперь мы не будем испытывать недостатка в теплых тканях! — Мы привезли с собой тюки с бумазеей и камлотом на теплые плащи. Мадам де Кассанье, стряхнув слезу благодарности, показала Анжелике убранные маисовые поля, огибающие бухту, и ветряную мельницу, которой поселенцы очень гордились. — Месье Талон мечтает построить здесь лесопилку, которая будет работать с помощью силы прилива, — гордо сообщила женщина. Анжелика готова была поклясться, что она понятия не имеет, что это значит. Тем временем Анжелика и ее спутница подошли к столу под деревянным навесом, вдоль длинных краев которого тянулись лавки. Три женщины за столом валяли шерсть — они подняли от работы меланхоличные взгляды и хором поприветствовали дам. Еще одна, меднокожая, с широкоскулым лицом, в платье из грубой шерсти, щедро расшитом бусинами и бахромой, шила обувь при помощи загнутой рыбьей кости и тонкого кожаного шнура. На голове индианка носила обруч с черно-белым геометрическим узором, украшенный перьями сойки. По спине женщины змеились две тонкие черные косы. В ушах покачивались длинные, покрытые желтой краской серьги из рыбьих кишок, с кисточками из бусин и перьев на концах. Анжелика разглядывала ее с неприличным любопытством. — Это Вагош, жена вождя племени микмаков — Вихо, — объяснила мадам де Кассанье. Услышав свое имя, женщина медленно подняла голову. Ее смуглое лицо, спокойное и чинное, уже изрезали морщины. Внезапно Анжелика встретилась с пронзительным взглядом черных глаз. Любопытство или какая-то иная сила заставили ее не отводить глаза. Наконец Вагош важно кивнула и хотела вернуться к своему занятию. Анжелика под влиянием странного вдохновения достала из кармана изумрудные четки, подаренные ей одним из поклонников, крупным финансистом. — Госпожа Вагош, могу ли я просить вашего расположения? Примите от нас этот подарок, как руку дружбы, которую мы протягиваем вашему народу. Вагош хранила молчание. «Наверняка она не поняла ни слова», — догадалась Анжелика. Маркиза уже хотела попросить мадам де Кассанье или кого-то из женщин перевести индианке ее слова. В этот момент Вагош снова важно кивнула и взяла четки из рук Анжелики. К удивлению Анжелики поведение женщины разительно изменилось. Еще минуту назад ее лицо хранило безмятежность статуи, а в позе и жестах проступала некоторая надменность, но вдруг ни с того ни с сего женщина начала вести себя как сущий ребенок. Зажмуривая один глаз, она разглядывала блестящие на солнце бусины другим глазом, затем вытягивала руку с четками, пропуская бусины между пальцев и гортанно смеясь. Вагош напоминала Анжелике любопытную сороку, но она не позволила себе даже тени улыбки: вдруг индианка примет это за знак неуважения. Наконец, всласть налюбовавшись подарком, Вагош опять приняла важный вид. Она кивнула Анжелике и размашисто перекрестилась. — Вы завоевали ее расположение. Четки очень ценятся у индейцев, — вполголоса пояснила госпожа де Кассанье. Вагош обратилась к одной из женщин, валявших шерсть, на странном певучем языке. — Вагош, жена сахема Вихо, дала вам имя Летнее Солнце и сказала, что вы не несете в себе зла. Она научит вас шить мокасины, а так же делать ловцы снов. Это великая честь, так как ее семья веками владеет этим ремеслом. — Вагош входит в совет старейшин племени. Она куда влиятельнее своего мужа, — зашептала комендантша. — Скажите ей — я почту за честь, — улыбнулась Анжелика. Она присела рядом с индианкой, почувствовав исходивший от нее запах кожи и жира, смешанный с ароматом трав. Внезапно Вагош положила руку ей на живот, затем вытянула ее перед собой, меняя высоту. — Она спрашивает, сколько у вас детей. Анжелика раскрыла ладонь, растопырив пальцы. Вагош подняла руки к небу, затем приложила их к животу, произнеся несколько слов на своем певучем языке. — Она сказала, что Бог благословил ваше чрево, потому что вы — дитя света. ************************ Филипп откинулся на спинку кресла, закинув ногу на ногу. Несмотря на выпитое, он сохранил ясную голову, чего нельзя было сказать о коменданте Кассанье. Промычав что-то нечленораздельное, он уснул, уткнувшись лицом в стол. Талон вытер платком испарину на лбу и обратился к мальчику-слуге. — Будь добр, дружок, позови кого-нибудь из солдат. Месье де Кассанье пора уложить в кровать. Филипп растопырил пальцы, с непринужденным видом любуясь игрой света в камнях перстней. Это выражение вежливой скуки уже час не сходило с его лица. Талон был осторожен, как и положено выходцу из судейского племени. Кассанье, напротив, был совершенный дурак. Впрочем, это могло пригодиться в дальнейшем. Если бы не болтливость коменданта, он бы вряд ли узнал о «походе Александра», предпринятом месье Курселем. Когда солдаты увели Кассанье, подхватив его под руки, Талон придвинул свое кресло поближе к Филиппу и сказал: — Не помню, говорил ли я уже… В форте Пентагуэт вас будет ждать шевалье де Сен-Кастин. Нет лучшего человека, который ввел бы вас в курс дел в колонии. Сен-Кастин — весьма ценный советчик, нашему сотрудничеству и дружбе с племенем пенобскотов мы во многом обязаны ему. Он сумел снискать расположение сагамора Модоковандо. Конечно, образ жизни Сен-Кастина разительно отличается от того, к какому вы привыкли в Париже. Люди слишком долго предоставлены здесь самим себе, постепенно они отрываются образом мыслей от своих соотечественников. Мы явились сюда, чтобы колонизировать эти земли, чтобы расширить влияние нашей родной Франции, в том числе с помощью ассимилирования местного населения, которому мы принесли истинную веру, но в итоге вышло наоборот: не они уподобляются нам, а мы — им. Ибо нас мало, и мы слабы. Англичане сознательно отрезали себя от индейцев мощью своего оружия, но мы не можем позволить себе воевать с прибрежными племенами, монсеньор. Нам нужно искать с ними дружбы, иначе наши поселения будут уничтожены — такова жестокая действительность. — Я знаю — Франция поставила колонии на самофинансирование и почти не присылает новых поселенцев. — Вы правы. Во время моего последнего визита во Францию я просил господина Кольбера прислать нам больше колонистов, но он мне сказал, что не может допустить, чтобы Франция обезлюдела из-за того, что мы нуждаемся в новых жителях. Но Англия же не обезлюдела… Англичан в Новом Свете сейчас раз в десять больше, чем французов. Разве ж это правильно? Новая Франция сейчас — это жалкая горстка людей, но как они борются за эти земли! Воистину, человек приспосабливается ко всему. Эти земли, во глубине которых скрыты немалые богатства, привлекают сильных духом, отважных мужчин, готовых бросить вызов суровым условиям. Но увы, невозможно создать общину без женщин и детей. Мужчины разбредаются, берут в жены индианок и остаются жить в племенах жен. Несколько лет назад я пытался исправить эту ситуацию. Из Франции приходили корабли с девушками, прозванными «королевскими дочерями». Эти женщины, молодые вдовы и младшие дочери бедных семейств, имели прекрасную возможность выйти замуж и познать счастье материнства. — И что же сталось с этим благородным начинанием? — Прекратили финансирование. Женщины не могут плыть на другой конец света без единого су в кармане. Филипп невесело усмехнулся. — Король планирует войну, а война требует огромных трат. Войны обеспечивают мир, месье Талон. Что если солдаты с материка будут отбывать службу в здешних гарнизонах? — И кто же будет платить им жалование? — Но даже если вам удастся заселить эти земли фермерами, смогут ли рыбаки и землепашцы противостоять воинствующим дикарям или английским солдатам? Не потому ли спартанец до наших дней считается эталоном воина, что ему с детства внушали отвращение к низменным занятиям? — Да, и вы тысячу раз правы, когда речь идет о военном походе. Но испокон веков верна и другая мудрость: как зверь защищает свое логово с утроенной силой, так и человек — свое жилище. Филипп не удержался от иронии. — Я знаю в этом толк, месье. Подобный героизм большая редкость. Талон тоже позволил себе улыбнуться. На это раз Филипп прочитал в его взгляде оттенок превосходства. — Жители цивилизованных стран придавлены раболепием перед вышестоящими. Для многих эта страна символизирует свободу, новое начало. Люди сбрасывают с плеч ярмо прошлой жизни. Это не делает их бунтовщиками, но учит любить землю, возделанную своими руками, и гордиться делами своими. Филипп промолчал, внимательно разглядывая собеседника. «Толковый человек» — решил он. Определенно Талон умел разбираться в людях. Он сразу понял, что сейчас следует быть откровенным, пусть и в меру. Филипп не судил его за это. Люди, подобные Кассанье, — ненадежные соратники, скорые менять свое мнение под влиянием нового авторитета. — Темнеет, — оборонил Филипп, глядя в окно. Это было стекло, хоть и отвратительного качества, окна в солдатских бараках были затянуты бычьими пузырями. — Могу ли я сделать что-нибудь лично для вас, монсеньор? — честное и открытое лицо Талона вызывало некоторую симпатию. Филипп отпустил легкую улыбку. — Я приехал с женой и детьми, месье. Я хочу, чтобы в Пентагуэте для нас построили дом. И чтобы в окнах были стекла, — добавил дю Плесси, постучав костяшками пальцев по мутному стеклу. — Об этом я уже позаботился. Впрочем, я напишу Курселю, чтобы для мадам дю Плесси прислали лучшую мебель, что у нас имеется, и клавесин — она музицирует? — Нет, но клавесин пригодится. Талон извинился, торопясь откланяться. — Перед тем как лечь спать, мне нужно продиктовать с десяток писем. Пожелав маркизу спокойной ночи, он вышел. Филипп неподвижно сидел за столом, наблюдая в окно за жизнью форта. Когда дневной свет начал угасать, на столбах, расположенных по периметру, загорелись фонари. Филипп заметил, как через калитку в воротах вошли две женщины. Остановившись как раз напротив его окна, они продолжили беседу. «Анжелика», — непроизвольно сорвалось с его губ. Он не мог оторвать взора от статной фигуры жены. Есть женщины, которые блистают в определенное время в определенных обстоятельствах, но она… Глядя на нее, он часто ловил себя на мысли: «никогда она не была красивее, чем сейчас». И так снова и снова: когда он видел ее в следующий раз, она казалась еще ему прекрасней, чем была вчера… Странная гипнотическая власть была у нее над ним. И не только над ним. Иногда во время долгого плаванья он задумывался: что же было между ней и королем? Как долго продолжалась их связь? И почему, в конце концов, она отвергла возложенное к ее ногам могущество и власть? Вопросов было много, но он предпочитал не знать ответов, не копаться в этих мыслях. Словно почувствовав его взгляд, Анжелика обернулась. Филипп отчего-то смутился, ощутив легкое раздражение: словно мальчишка, застигнутый подглядывающим в замочную скважину. Он тяжело поднялся из-за стола. Со стен на него смотрели портреты людей, которых он не знал. Карандашные эскизы в рамках, изображающие форт, людей, занимающихся земледелием, встречу французских колонистов с индейскими вождями. Но Филипп не обращал на них внимания. Мысли его крутились в первую очередь вокруг хорошей горячей ванны. Думать о будущем не хотелось: его знания, его опыт не подсказывали ему никакого выхода. Он ничего не знал об этом мире. Как рыба, выброшенная на берег из родных морских глубин. Филипп досадливо выругался. «Чертова ванна — вот что нужно» Он обернулся. Жена еще беседовала с женщиной на улице. Он вдруг подумал, что слишком долго не видел ее обнаженной. Не занимался с ней любовью по-настоящему — долго и обстоятельно. Сомнения оставили его: он покорит эту дикую землю, как необъезженную строптивую кобылу, но сначала вернет себе то, что едва не выскользнуло у него из рук. В коридоре он столкнулся с Ла Виолеттом, который как раз шел узнать у господина: не нужно ли чего. — Горячая ванна. — Так я уже распорядился! Ваша бронзовая ванна так и ушла на корабле, но я нашел бадью. — Двое поместятся? — Так я такую и искал, ваша светлость, — скромно потупился Ла Виолетт, еле сдерживая лукавую улыбку. Филипп похлопал слугу по плечу. Покои состояли из двух небольших комнат и передней, где уже стояла раскладушка Ла Виолетта. Филипп заглянул в комнату, где разместили детей. Девушка, служанка Анжелики, покачивала колыбель с близнецами. Гувернантка, пугливая баба, к которой, однако, был привязан его сын, сидела около его кроватки и рассказывала мальчику сказку про фею Мелюзину. Филипп не стал нарушать эту идиллию. Он тихо прикрыл дверь и направился в спальню. Даже тюремная обстановка казалась маркизу более роскошной. Два табурета, стул, грубо вытесанный дубовый стол, шкаф и кровать, для которой не было предусмотрено даже отдельной ниши. Маркиз невесело усмехнулся. Похоже, ему придется испытать все прелести опалы. Он вспомнил, как Месье причитал о злоключениях шевалье де Лоррена в Риме, поселившегося во дворце герцога Колонна. Посмотрел бы он, как шевалье понравилось бы в этих «покоях». Маркиз раздраженно кинул на стул плащ и жюстокор. Настроение немного улучшила большая деревянная бадья, от которой поднимался пар. Ла Виолетт и один из солдат втащили в комнату жаровню. — Принеси-ка пару ведер с холодной и горячей водой, дружок, — обратился Ла Виолетт к солдату. Тот почесал затылок, затем пробурчал что-то вроде: «сделаем» и вышел. Ла Виолетт тем временем принес бутыль с духами и лопатку, которую опустил над жаровней. Затем он вытащил зубами пробку и капнул несколько капель на раскаленную лопатку, отчего в воздухе разлилось благоухание. Розмарин и вербена. Филипп сделал глубокий вдох. Этот запах будоражил его. Он вспомнил ночи в Париже, когда не мог уснуть, попеременно охваченный ревностью и горечью разочарования. — Добавь в воду, — велел он слуге. — Я еще нужен, господин маркиз? — Сними с меня сапоги и можешь идти. В эту минуту солдат втащил деревянные ведра: одно с горячей водой, другое с холодной. Ла Виолетт присел на корточки подле хозяина — по его физиономии было видно, что ему хочется поделиться впечатлениями, но Филипп ни о чем его не спрашивал. Излишняя болтливость без спроса была чревата наказанием, такие он установил правила для слуг. Взгляд дю Плесси упал на скомканный на стуле жюстокор с серебряными пуговицами и драгоценным шитьем, парчовый камзол. На нем осталась рубашка из тонкого батиста с кружевными воланами. Среди этих грубых людей, уподобившихся местным дикарям, он будет нелеп в придворном платье. — Приготовь назавтра черный костюм для путешествий, — сказал он слуге. В строгий костюм на испанский манер одевались лишь для дальних поездок, но здесь он будет более уместным. Филипп должен приручить этих диких людей, вызвать доверие к себе, чтобы укрепить авторитет. Не на это ли намекал ему Талон? Пока он думал об этим, Ла Виолетт принес две губки, бутылочку с венецианским мылом, поставил поднос на табурет, который стоял подле кадки с водой, и повесил на край чистые льняные простыни. — С вашего позволения, монсеньор, — поклонившись, слуга скрылся за дверью. Филипп раздевался, стоя спиной к двери. Услышав позади скрип дверных петель, он почувствовал: на этот раз это она. Он обернулся, наблюдая, как она подходит к столу, как стягивает перчатки, как откидывает с головы капюшон. Свет ночника на столе обозначил ее тонкий профиль. Кожа переливалась перламутровым блеском, а волосы, выбившиеся из прически, завились мелкими колечками. — Пошел дождь? — спросил он ровным глухим голосом. Анжелика повернула голову, на ее губах расцвела несколько застенчивая улыбка. — Нет, это туман! Никогда не видела таких обильных туманов! Одежда промокла насквозь. Она подошла, протягивая руку, как будто для того, чтобы он сам убедился. Филипп кивнул головой на бадью. — Горячая ванна. Поторопитесь, пока не остыла. — Поможете со шнуровкой? — она застенчиво опустила глаза, так что длинные ресницы отбрасывали на щеки фиолетовые тени. Филипп мысленно выругался. Может, женщины, еще будучи детьми, учатся подобным приемам перед зеркалом? Каждый ее умышленный и неумышленный жест был направлен на то, чтобы лишать мужчину рассудка. Филипп не завидовал тому, кто потерял расположение этой женщины. Он молча принялся распускать шнуровку ее корсажа. От ее влажных волос исходил тонкий аромат. Вербена и розмарин. Невероятно, как эта женщина ухитряется благоухать как богиня даже после полуторамесячного путешествия на корабле? Ему хотелось поцеловать ее. Но вдруг в нем пробудилась прежняя неуверенность и неловкость. Он чувствовал: если совершит ошибку сегодня, ему не удастся завладеть ее сердцем. Однажды на его пути встретится достойный соперник, на которого Анжелика обратит свой благосклонный взор. Филипп знал это: так было и с его отцом. Мужчина постоянен в своих чувствах, тогда как женщина всегда находится в поиске. Анжелика тем временем развязала ленты нижней юбки. Один быстрый взгляд глаза в глаза. Внезапное прикосновение губ к его щеке как будто обожгло. Он раздевался быстро под ее внимательным взглядом, она же, напротив, медленно и кокетливо. Оставшись нагой, она ленивым движением подняла руки, чтобы вынуть шпильки из прически, доводя его до белого каления. Когда тяжелая золотая копна рассыпалась по ее спине, это окончательно его добило. Он резким неловким жестом попытался притянуть ее к себе, но Анжелика с проворством ласки вывернулась из его объятий.  — Дьяволица, — выругался сквозь зубы Филипп.  — Помогите мне залезть в воду, — промурлыкала Анжелика, резко поворачиваясь, так что ее волосы коснулись его тела. Ему захотелось собрать их в кулак и намотать на руку. Гордость требовала немедленно утвердить над нею власть, но желание одержать над ней быструю победу уступило чувству. Слишком глубоко она вошла в его сердце, слишком боялся он снова потерять ее. Филипп подхватил ее на руки и отнес в воду, следом забрался в бадью сам. Он с наслаждением опустился по грудь в горячую воду. Анжелика, перегнувшись через край бадьи, взяла с табуретки мыло и губку. — Позвольте мне прислуживать вам, господин мой муж, — ее зеленые глаза при этом лукаво сверкнули из-под длинных ресниц. Филипп поднялся во весь рост. Она терла его мыльной губкой, поливая водой из ковша. Ее движения были плавными, полными неги. И то, как она откинула назад тяжелые волосы, скручивая их в жгут на затылке, демонстрируя длинную шею, на которой проступали тонкие лиловые венки — заставило его судорожно стиснуть края бадьи, чтобы сию же минуту не наброситься на нее. Но он поклялся себе вначале играть по ее правилам. Тело, однако, с разумом не соглашалось. В голове клубился туман: он предпочитал думать, что это от выпитого во время застолья. Текучим движением Анжелика опустилась на колени, проводя мыльной губкой по выступающей косой мышце на животе, потом скользнула по внешнему бедру. — Вы ничего не пропустили? — хрипло проговорил Филипп, чувствуя, как во рту пересохло. Одновременно он привычным жестом положил руку ей на голову, подталкивая навстречу себе. — Имейте терпение, некоторые части требуют деликатного обращения. Филипп глухо зарычал от ярости. Его охватил гнев, слишком она растянула свои игры. В другой раз — пусть. А сейчас она как будто нарочно пыталась его раздразнить, испытать на прочность. Чего она добивается? Теперь, когда она знает о его слабости к ней, она затянет удавку у него на шее. Заставит его вымаливать близость, как нищего, вымаливающего у прохожего кусок хлеба. В этот момент он случайно поймал ее взгляд: затуманенный желанием, полный любви, начисто лишенный высокомерного торжества. Тут Филипп понял: она всего лишь растягивала момент, предшествующий близости, чтобы доставить ему еще большее удовольствие. Ей нравилось такое и раньше. Сейчас она действовала неуверенно, как будто бы ждала от него последнего шага. Тогда он сам перешел к решительным действиям, а она, принимая его в себя, послушно следовала за ним… Вода стала уже еле теплой. Наслаждение, лавиной обрушившееся на него, лишило сил. Разом сказалась вся усталость последних дней. Белокурая головка покоилась у него на груди. Он провел пальцами по длинным влажным волосам. Вербена и розмарин: тонкий аромат исходил от ее макушки, щекоча ноздри. Сердце в груди билось с удвоенною силой. Он любил ее, черт возьми. Он почти физически ощущал, как это чувство течет в его жилах вместе с кровью. И только вместе с кровью, вместе с последним вздохом оно покинет его тело. Анжелика приподняла голову, взглянув ему в глаза. — Теперь ваша очередь, Филипп, — она сунула ему в руку губку и поднялась на ноги. Он разглядывал ее снизу вверх, наблюдал, как по ее телу стекают золотистые струйки воды. Он уронил губку в воду, его руки скользнули по мокрым бедрам, пока упругие высокие ягодицы не легли ему в ладони. Взгляд сосредоточился на дрожащей капле в пупочной впадине: когда она начала стекать вниз, он подался вперед, чтобы слизнуть ее. Анжелика не умела заниматься любовью молча. Она кусала пальцы, чтобы не кричать, и все равно глухие стоны то и дело срывались с ее губ. Кровь пульсировала у него в висках. Новый прилив желания вернул ему силы. Он поднял ее на руки, легкую, как пушинка, покорную, готовую делать все, что он пожелает. Она послушно обняла его за шею. Когда он взял ее, то почувствовал, как по ее телу прошла судорога, как оно изогнулось, подобно тугому луку. Она гортанно вскрикивала, потом тихо, задыхаясь, шептала его имя: — Филипп... Филипп! И тесно приникала к нему, стараясь прижаться к его телу каждой пядью своего. Он кожей ощущал, как ее твердые соски касаются его груди. Удерживая ее одной рукой под ягодицы, одновременно облокачивая на высокий край бадьи, он ласкал рукой ее набухшую грудь, вырывая у жены новые стоны наслаждения… И только когда свечи истекли беловатыми каплями воска до самого основания, воздух в комнате сделался стылым и неподвижным, а за окном покачивались молочные волны тумана, через которые пробирался слабый неверный свет наступающего утра, любовники, наконец, забылись крепким сном. Уже засыпая, Анжелика взглянула в окно из-за плеча мужа. Завтра им предстоит войти в эту реку новой неизведанной жизни. И она подхватит их, унося далеко, далеко… Прошлое постепенно забудется, померкнет блеск Версаля и образ великого Короля-Солнце. Все наносное, что подобно комьям грязи прилипло к их усталым ногам, смоется, растворится, уйдет без следа. Останутся только они, извечные скитальцы, изгнанные из рая за свои грехи, но все еще ищущие обратную дорогу в Землю Обетованную. — Вот мы и в Америке, любовь моя, — прошептала Анжелика спящему Филиппу. Затем, натянув на плечи одеяло, она провалилась в объятия Морфея.