Огни святого Эльма

Стоя рядом с мужем, Анжелика смотрела, как шлюпка с англичанами причаливает к берегу. Позади Жуйбер вполголоса называл имена, незаметно указывая на посланцев Новой Англии. Двое солдат спрыгнули в воду, чтобы вытащить лодку на берег. Начинался отлив: океан отступал, оголяя широкую полосу отмели. Галька захрустела под брюхом шлюпки. Первым на берег выступил мужчина представительного вида: в высоком парике, поверх которого сидела широкополая шляпа с пером серой цапли, сэр Томас Темпл, человек, который на протяжении предыдущих почти двадцати лет, когда Акадия принадлежала англичанам, был губернатором здешних мест. Полу длинного, подбитого мехом плаща слева оттопыривал эфес шпаги. Невысокий пожилой мужчина с невыразительным, но благородным лицом, которое при ближайшем рассмотрении было испорчено рытвинами от оспы, остановился примерно в тридцати футах от них. Филипп взял Анжелику под руку и сделал несколько шагов вперед. Англичанин снял шляпу и отвесил придворный поклон, подметая полями каменистую землю, покрытую редкими островками подтаявшего снега. Филипп ответил тем же. — Филипп де Миремон, маркиз дю Плесси-Бельер, рыцарь ордена Святого Духа, маршал Франции, губернатор Акадии. — Сэр Томас Темпл, первый баронет Стоу, официальный представитель сэра Белингхема, губернатора Массачусетса. — Мы рады приветствовать вас на французской земле. Позвольте мне представить мою супругу, маркизу дю Плесси-Бельер. Анжелика присела в реверансе, затем по французскому обычаю подала месье Темплу руку, которую он тут же почтительно пожал. — Вы наш почетный гость, месье Темпл, добро пожаловать! Пока шел обмен любезностями, Анжелика успела отметить маленькие, но значительные детали: гость не упомянул, что он также является баронетом Новой Шотландии, части Акадии, которая после Бредского договора перешла под протекторат Франции. К тому же Филипп первым представился губернатором Акадии, говоря при этом на французском языке и тем самым навязывая оппоненту свои условия. Сэр Темпл представил своих спутников: секретаря, нотариуса по фамилии Мариуэзер, мистера Уильямса, капитана военного судна «Эсеншн», но внимание Анжелики сразу привлек ее соотечественник, маркиз Виль д’Эвре. Жуйбер затруднился объяснить, каким образом маркиз оказался в свите бывшего губернатора Акадии. Насколько было известно лейтенанту, Виль д’Эвре не был представителем Его Величества Людовика XIV в колонии Массачусетского залива, у него вообще не было какой-то официальной должности, однако все знали, что если вы француз и у вас в Новой Англии возникли проблемы, в первую очередь нужно обратиться к месье д’Эрве, и велика вероятность, что ваши проблемы будут решены за определенное вознаграждение. Среди мрачных пуритан, облаченных в темные одежды, он смотрелся райской птицей среди воронья благодаря каскаду желто-бело-голубых перьев на шляпе. Как только его представили, он бросился вперед, на ходу подметая землю ярким плюмажем, и, наконец, склонился перед Анжеликой в глубоком поклоне. Маркиз был низенького роста, несколько полноват, из-под шерстяного плаща выглядывал голубой жюстокор, щедро расшитый серебристым галуном. Виль д’Эврэ сорвал перчатку с широким раструбом, взял протянутую руку мадам дю Плесси и поднес ее к губам будто святыню. Он отвесил пышный комплимент ее красоте, и Анжелика почувствовала к нему симпатию: чрезмерно любезный и восторженный, он был истинным сыном Франции, вызывая в памяти залитые солнцем луга и пышные виноградники, где тяжелеют наливаясь золотистым соком ягоды для самых тонких вин. Анжелика поразилась, насколько весь его жизнерадостный облик чужд этим негостеприимным землям и угрюмым бородатым лицам пуритан, окружавшим его. Анжелике, Филиппу и сэру Темплу подвели лошадей, остальным было предложено добираться до форта в повозке или же, по желанию, пешком. Тропа была достаточно широкой, чтобы два всадника могли разъехаться без затруднения. Филипп и Темпл скакали бок о бок, пустив коней легкой трусцой, и вели ни к чему не обязывающую светскую беседу. Анжелика следовала за ними на небольшом расстоянии. Этого было достаточно, чтобы все слышать, не вмешиваясь в разговор. Ее предупредили, что пуритане, обладавшие суровым нравом, не позволяют женщинам участвовать в делах, связанных с политикой и торговлей. Анжелика кусала губы, вслушиваясь в беседу мужчин, и размышляла, как ей осуществить свои планы. Всю надежду приходилось возлагать на Филиппа. Увы, французская знать испокон веков считала предпринимательство унизительным занятием. Это заблуждение настолько въелось в сознание дворян, что даже новая политика короля, поощряющая коммерцию среди вельмож, ничего не могла поделать против давнего предубеждения! — Я уполномочен передать вам бумаги, по которым английские форты Новой Шотландии и Акадии переходят французской короне, — донесся до Анжелики монотонный, истинно чиновничий голос Темпла. — Не только форты, но и земли. — Разумеется. — Я передам вам карту, где моей рукой нанесены новые границы, чтобы ваш секретарь скопировал ее для сэра Белингхема. — Благодарю вас. Я также хотел бы обсудить ряд торговых вопросов. Мы привезли образцы товаров, которые могут заинтересовать местных жителей, нас же в свою очередь интересует возможность продолжать ловить треску во Французском заливе и вести промысел пушного зверя, — голос губернатора Темпла внезапно приобрел краски. Анжелика застыла в седле, как конное изваяние. — Только не сейчас, месье Темпл. Сперва я покажу вам форт и представлю моим людям. Вечером, после церемонии передачи бумаг нас ждет праздник. — Де факто форты и земли давно принадлежат Франции, поэтому не стоило устраивать большое торжество. — Мы устраиваем праздник в честь рождения нашего Господа. Сегодня Сочельник, месье Темпл. — В самом деле! — Англичанин, без сомнения, поморщился. — Мы в Бостоне не считаем эту дату праздником. — Мне упоминали об этом, но, надеюсь, вы сочтете уместным присоединиться к нашему торжеству. Расскажите мне о Бостоне. Говорят это самый процветающий город Нового Света. — Так и есть. Когда тридцать лет назад сэр Белингхем принял нелёгкую ношу правления, этот город представлял собой небольшой клочок христианской земли, окруженный болотами, дремучими лесами и негостеприимными дикарями. Тогда это было всего несколько улиц с одноэтажными зданиями, сейчас же только в одном Бостоне проживает около четырех тысяч человек. Мы успешно торгуем древесиной и рыбой со всей Европой и Вест-Индией, наш университет может соперничать с лучшими унивеситетами Старого Света, а дикари уверовали в Господа нашего. Я знаю, что вы, французы, разрешаете индейцам селиться в ваших городах, мы же в Новой Англии считаем это большой ошибкой. Спокойствие никогда не бывает полным, доколе мы окружены туземцами. Совсем недавно, на исходе восьмого месяца — вы называете его октябрь — в небе появился тревожный символ — алый меч и пучок стрел. Наши святые отцы уверены, что это предзнаменование будущей войны с индейскими племенами. Эта война может коснуться и французских подданых. Когда у индейцев будет достаточно людей, а также наших ружей и нашего пороха, они нападут на нас, чтобы уничтожить всех до последнего ребенка. Проклятые дикари никого не щадят, они впитывают ненависть к белым людям с молоком матери. Хотя Анжелика и не видела лица мужа, ей пришло в голову, что на нем сейчас написано одобрение. Слова Темпла были созвучны его собственным мыслям. Пусть он и не говорил с ней об этом прямо, но некоторые его обмолвки и то, что он пощадил пиратов, пощадил на свой страх и риск, предполагая, какие беды может повлечь это решение — все говорило о его неприязни к краснокожим союзникам. Он видел в них самую большую, но до времени скрытую угрозу. У ворот их встречали колонисты, среди которых мелькали любопытствующие лица индейцев. Весело запели рожки, индейцы застучали в барабаны и бубны. Сен-Кастин, гладко выбритый, при шпаге, стоял во главе отряда солдат. После того, как англичанам показали форт, что заняло не больше получаса, гостей повели в центральное строение, служившее ныне главным административным зданием. Колонисты называли его между собой ратушей. Здесь же были отведены комнаты для господина Темпла и его спутников. Однако комнат для всех не хватало, и Анжелика с удовольствием пригласила маленького юркого француза, который ей так понравился, остановиться в их доме. — Ах, мадам, вы ангельски добры, совсем как та Дева, родившая величайшего Сына, которого мы будем сегодня чествовать. — А что, бостонцы действительно не отмечают Рождества? Виль д’Эвре замахал руками. Из рукавов плаща, отороченных светлым мехом, кокетливо выглядывали кружевные манжеты. — За любой намек на праздник: жалкий фонарик, ленту или веточку омелы пуританские судьи накладывают штраф в пять шиллингов. Они также не признают музыку, театр и яркую одежду и даже приняли закон против роскоши. Если кому-то вздумается нашить бантик на воскресную накидку или украсить лентой шляпу, его волокут в управу. Пуритане так нетерпимы к маленьким людским слабостям… — маркиз тяжело вздохнул. — А уж если какая-то несчастная родит ребенка вне брака… У меня в Бостоне есть одна соседка, — на подвижном, испещренном мелкими мимическими морщинками лице Виль д’Эвре появилось наиграно-зловещее выражение, — она родила дитя от любовника. У нее был муж, по слухам, какой-то горбатый ученый сильно старше ее, но этот бедолага куда-то запропал, и все решили, что он сгинул в пучине морской. Судья принудил женщину носить на груди алую букву «А» от слова Адюльтер. Сейчас она уже старуха, ее призывают к ложу умирающего, чтобы она поддержала его угасающий дух на краю могилы и сняла мерку для савана. Стоя у смертного одра в черных одеждах с красной буквой на груди, она похожа на ангела смерти. Даже такому безбожнику, как ваш покорный слуга, хочется осенить себя крестом. Угрызения совести выпили все краски с ее лица. Клянусь Святым Августином, она ужасна, — сообщил Виль д’Эвре, понизив голос. — А кто же был любовником? — спросила Анжелика, которую захватила эта история. — Этого никто не знает. Но, поговаривают, ее духовник оказался волком в овечьей шкуре. У этих святых отцов такой талант и столько возможностей дурить головы хорошеньким девицам! — А муж? Он действительно умер? — Ходят слухи, будто муж объявился вскоре после рождения ребенка, но не открыл своего имени. Представляете, он поселился рядом, чтобы стать вечным укором ее совести. Должно быть, выражение лица Анжелики сделалось слишком серьезным и натянутым, потому что Виль д’Эвре беспечно рассмеялся. — Эта история обросла многими легендами. Бостонцы суеверны, как малые дети, и во всем видят проделки дьявола. Они называют нечистого Черным человеком, считая, что он подстерегает своих жертв в лесу. Весь в черном с головы до пят, он ворует детей, а молодых девушек приобщает к колдовству. Вы не встречали в лесу подобного господина? — О, я встречала людей и пострашнее, — со смехом ответила Анжелика, — и, уверяю вас, там, откуда я прибыла, у дьявола больше вкуса, чем у его пуританского коллеги. — Роскошь, страсть, веселье под звуки скрипок, шипение пузырьков в бокале с шампанским, звон хрусталя и всполохи света в гранях драгоценных камней, мелодичный смех дам и шуршание тафты, запах духов и стук каблуков по навощенному паркету — определенно, дьявол в Париже весьма благосклонен к своим маленьким жертвам! Ах, — вздохнул Виль д’Эвре, произнеся эту страстную тираду, и Анжелика с удивлением заметила у него в уголке глаза слезинку, которую он быстро смахнул батистовым платком. — Боже, я не могла даже представить, как сильно вы скучаете по Парижу! — воскликнула пораженная Анжелика. — Но неужели в Бостоне совсем-совсем нет развлечений? — Ну, — маркиз заметно смутился, — в Бостоне есть портовый квартал, жизнь которого разительно отличается от жизни городской общины. Правда, если добропорядочный мирянин ступит на эту богомерзкую территорию, то в лучшем случае он отделается непоправимым уроном для своей репутации. Не считая этого клочка веселой земли, нет более унылого места на земле, чем пуританский Бостон, мадам. — Почему же вы не вернетесь в Париж? Или хотя бы в Квебек? — стала допытываться Анжелика, но Виль д’Эвре только поднял к небу свои светло-серые глаза, которыми он искусно кокетничал. — Однажды, за бутылочкой превосходного бургундского, которую я припрятал среди багажа, — Виль д’Эвре лукаво подмигнул и потер ладони как будто в предвкушении, — мы устроимся поудобнее, и я поведаю эту невероятную… невероятно-скучную историю! Но вы должны пообещать сохранить ее в тайне! — Анжелика рассмеялась, ее ничуть не смутила фамильярность маркиза. Этот маленький проказливый сатир напоминал ей Пегилена де Лозена, только начисто лишенного зловредности придворного зубоскала. — Тысячу извинений, сударыня, но мне еще надо отдать распоряжения своему олуху-слуге, к сожалению, он лиможец и расторопен как черепаха. Для маркиза отвели комнату, которую раньше занимали Флипо и Мальбран. Анжелика извинилась за скромные размеры помещения, но Виль д’Эвре прервал ее на полуслове, рассыпавшись в благодарностях и уверениях, что места ему вполне достаточно. — Повсюду следуя за двором, мне частенько приходилось ночевать на соломе. Я не из нежных и взыскательных натур, как это может показаться. Клянусь блаженным Иеронимом, эта комнатка прелестна и очень удобна для моих скромных нужд. Оставив экстравагантного маркиза обустраиваться в новом жилище, Анжелика направилась сначала на кухню, посмотреть, как идет приготовление праздничного ужина, затем вместе с мадам Ламбело, которая стала при ней кем-то вроде экономки, Анжелика проверила, как украшен праздничный зал. Колонисты постарались на славу: очищенные до блеска медные люстры украсились гирляндами из крашеных ракушек и стекляруса, с потолка свисали пучки омелы, перевязанные красными бантами, на деревянных балках были установлены фонарики из тыкв, искусно вырезанные руками индейцев. С подачи мадам дю Плесси одну гигантскую тыкву — взрослый мужчина еле-еле обхватывал ее руками — подвесили в центре зала, отчего казалось, будто она плавает в воздухе. Мэтр Савари предложил начинить ее бенгальскими огнями и зажечь в разгар веселья. Пучки сосновых и еловых веток стояли в глиняных вазах и были украшены разноцветными шарами, которые индейцы делали из рыбьих пузырей и расписывали традиционными геометрическими узорами. Анжелика не пожалела для праздника сотни белых восковых свечей, считавшихся в Новом Свете предметом роскоши. Весной, когда ее корабль вернется из рейда, она пополнит их запас. Анжелика взяла с карниза подсвечник, выполненный из нескольких полупрозрачных витых раковин южных морей, покрутила его в руках и поставила на место. Оглядывая зал, она остановилась взглядом на искусно выполненном вертепе и отметила про себя талант плотника. «Неужели это и есть Земля Обетованная, которую дал нам Господь? Желает ли он наградить нас прозрением, или же готовится опустить на наши головы суровые испытания?» Нет, только не сейчас. Ей не хотелось думать, что будет, когда нагрянут всадники апокалипсиса — голод, мор, война и смерть — завсегдатаи этого жестокого, дикого мира, яростно сопротивляющегося нашествию белых завоевателей. Сейчас она стояла, взирая вокруг себя с невинным восторгом ребенка. Как будто не было всех роскошных празднеств в Версале, ради которых реками лились серебряные экю из королевской казны, а великие таланты Франции и Италии не спали ночами, сочиняя музыку, балеты, конструируя невероятные механизмы, приводящие в восторг даже пресыщенную удовольствиями публику. Анжелике сперва казалось, что она будет скучать, перебирая в памяти свои наряды, сменявшие друг друга иногда дважды или трижды за один вечер. Скучать по зрелищам, танцам и обжигающим взглядам «умирающих», по новым знакомствам и даже по своей маленькой конторке в доме на Королевской площади, где она, еще будучи мадам Маренс, засиживалась допоздна. Но нет. Как будто бескрайние воды океана отнесли ее память к другим, светлым берегам, оставив ей только сегодняшний день, да призрачную надежду на завтра. А еще сквозь пленку однообразных дней, помеченных вереницей безрадостных событий, теплым комочком проклевывалось робкое счастье. — Мадам, а вам нравятся наши разноцветные фонарики из бересты? — спросил маленький Бартоломью, мальчик двенадцати лет, чей отец погиб во время стычки с пиратами. Анжелика решила взять его в услужение вместо Флипо. Анжелика машинально погладила его по курчавой голове. — Да, милый. А почему ты не помогаешь матушке на кухне? Бартоломью отвел глаза в сторону. — Я уже взрослый, — буркнул мальчик, — лучше буду делать мужскую работу. Но Анжелика почувствовала неладное. Ее чуткое ухо уловило особую вибрацию в его голосе: тут была и обида, и какая-то рвущаяся наружу горечь. — Говори, что стряслось, — мягким, но беспрекословным тоном велела она. — Моя мать — предательница! — взорвался Бартоломью, при этом его уши загорелись, а руки сжались в кулаки. — Сегодня у колодца, она толковала с одним из этих, а потом он помог ей донести ведра до дома. Земля на могиле отца еще не успела осесть, а она…она уже… уже хвост задирает! — с вызовом закончил мальчик и тут же сжался, испугавшись своей дерзости. — Простите меня, мадам, — его уже начавший ломаться голос, перешел на мальчишеский фальцет, — но почему монсеньор губернатор не повесил этих нехристей, ведь если бы не они, мой батюшка был бы жив, — Бартоломью шмыгнул носом и утерся рукавом. — Послушай, Бартоломью, — Анжелика погладила мальчика по голове, убирая со лба непослушные прядки. — Ты не должен сердиться ни на свою мать, ни на господина губернатора. Ты уже мужчина — сам сказал. А настоящего мужчину определяет не возраст, а ответственность, которую он готов на себя взять. Вот, например: после смерти отца забота о семье легла на твои плечи. И жизнь еще не раз поставит тебя перед сложным выбором. Если придется выбирать между тем, что хорошо для всех или плохо для всех, ты выберешь то, что хорошо. Так и надо! Но не всегда твой выбор будет прост. Иногда тебе придется выбирать между тем, что плохо и тем, что еще хуже. Плохо лишать человека права на месть за своих близких, но еще хуже в порыве гнева и горечи отбирать чужую жизнь. Все мы: и ты, и я, и эти пираты имеем право на жизнь. Только Господь может лишить нас этого права. — Они нехорошие! Они не наши, и никогда не будут нашими, — выпалил мальчик, вытирая рукавом злые слезы, которые катились по его щекам. — Ты не можешь этого знать. Смерть этих людей не вернет к жизни твоего отца. В форте не хватает защитников. Тебя с младенчества окружают бескрайние леса. Скажи-ка мне, что случается с раненым зверем? Пока он слабеет, хищники подступают со всех сторон в надежде полакомиться свежим мясом. Помни об этом, — Анжелика с силой ткнула мальчика кулаком в грудь, так что он пошатнулся. — Помни, что это твоя земля, и ты должен защитить свое право на нее любой ценой. Возможно, эти пираты, которых ты так ненавидишь, — твои будущие соратники в битвах за эту землю! — Она старалась говорить, взвешивая каждое слово, произнося его с тем жаром, что зарождает искру в невинных юношеских сердцах. — Но что, если маменька пойдет за этого… за одного из убийц отца? Можно мне тогда остаться у вас, мадам? — пробормотал мальчик все еще недоверчивым тоном, устремив взгляд на носки своих мокасин. — Пока она лишь позволила ему донести до дома ведро воды, — возразила Анжелика, выразительно изогнув брови. Так как мальчик упорно молчал, она наклонилась к нему, приподнимая пальцами его подбородок, так чтобы он смотрел ей прямо в глаза: — Твой отец погиб как воин, с оружием в руках. Это честная смерть. Зачинщика нападения настигла справедливая кара, и пираты тоже получили свое наказание. Что касается твоей просьбы взять тебя на службу, то я уже это сделала и поговорила с твоей матерью. Если позже ты захочешь уехать со мной во Францию, так тому и быть. А теперь бегом на кухню! Ступай! Глядя вслед мальчику, Анжелика вздохнула про себя. Филипп взвалил на себя тяжелое бремя — трудно сказать, каковы будут последствия его решения. Им враждебны и земли, и обстоятельства: длинная зима, грозившая голодом, краснокожие, считающие себя здесь законными хозяевами, англичане, стремящиеся наложить руки на сокровища Нового Света. Не хватало только раскола среди общины. Анжелика почувствовала, что мужу нужна ее поддержка. Она уже раскаялась, что не сделала шаг навстречу, когда Филипп хотел предать ссору забвению. Уж очень сильно ее задели насмешки мужа и его гневная реакция на ее откровенность. Даже похороненный на дне пруда, проклятый ларец ухитряется портить им жизнь! Непокорно тряхнув головой, Анжелика шагнула к выходу. Пора было готовится к празднику, ведь сегодня она должна блистать. Вернувшись к себе, Анжелика велела Катрин распорядиться, чтобы согрели котел кипятка — для ванны. — Но месье маркиз уже распорядился для себя, мадам. — Ничего, поделим один котел на двоих. Оставшись одна, Анжелика присела на кровать. Она задумалась об англичанах. То, что сэр Темпл — один из самых влиятельных людей в Бостоне после губернатора Беллингхема — прибыл сюда, говорило о многом. Англичане готовы к переговорам, и надо использовать этот момент, надо навязать им свои условия. Там, на берегу, у Филиппа блестяще получилось перехватить инициативу, но это временно, пока англичане не осознают, насколько французы на самом деле уязвимы. Ее муж ни черта не смыслил в торговле — вот что терзало ее! Как и любой потомственный дворянин, он презирал это не аристократическое занятие. В Англии дела обстояли совершенно наоборот. Торговлей не брезговали не только лорды, но и сами принцы охотно вносили свои имена в списки инвесторов крупных компаний и участвовали в их управлении. Взять, к примеру, того же принца Руперта, сына Зимней Королевы, одного из основателей Компании Гудзонова Залива — причины головной боли не только Перро, но, с некоторых пор, и ее, Анжелики. С кухни вернулась Катрин, и пока ловкие руки девушки освобождали от одежды и расплетали тяжелую косу на затылке, Анжелика стояла как изваяние, погруженная в свои мысли. И вот тонкая батистовая сорочка легла к ногам. Машинально переступив через нее, Анжелика почувствовала, как ее кожи коснулась шелковая подкладка пеньюара. Запахнув края, маркиза велела служанке поторопиться с ванной. Сама же тем временем села за бюро на резных ножках работы Буля — прощальный подарок Старого Света — и, достав из ящика лист бумаги и чернильницу, взялась за перо. Закончив, она посыпала лист песком, свернула вдвое и положила в карман. — Катрин, узнай, месье маркиз у себя? Пару минут спустя, получив от девушки утвердительный ответ, Анжелика, как есть, в одном пеньюаре, вошла в кабинет мужа. Филипп застыл у края ванны, готовясь скинуть халат на руки Ла Виолетту. Взглянув на вошедшую жену, он удивленно приподнял светлые брови. — Какого черта вы здесь делаете? — Вы как обычно дьявольски любезны, дорогой кузен, — насмешливо парировала Анжелика. — Еще бы. Вам я обязан чуть теплой водой, дорогая кузина. — Доктора считают, что горячая вода вредна, в том числе и для мужской силы, — пожала плечами Анжелика, стараясь сохранять беззаботность и игривый тон. Филипп не ответил на провокацию. Он жестом отпустил Ла Виолетта, не спуская тяжелого взгляда с жены. — Что вам нужно? — настороженно спросил он. — Откуда такая подозрительность? Просто я решила, что глупо и бессмысленно продолжать эту ссору, сегодня же Сочельник. — Я с вами не ссорился, — отрезал Филипп. — Кроме того, у вас на лице написано, что вам что-то от меня нужно. — Возможно, это нужно нам обоим, Филипп. — Выкладывайте! Тремя широкими шагами он преодолел расстояние, разделявшее их, и теперь нависал над ней, сверля взглядом. От его близости по телу прокатилась горячая волна. Ей хотелось прикоснуться к его твердым полным губам, плотно сжатым в минуту сосредоточения, к впалым щекам, вздувшимся желваками, на которых играл легкий румянец. В широком разрезе свободного халата она видела его выпирающие широкие ключицы. Ей мучительно хотелось развести края шлафрока, чтобы покрыть поцелуями его гладкую, мощную как у гладиатора, грудь. Как будто угадав ее мысли, Филипп вдруг схватил ее за бедро, так что скользкая ткань под его пальцами поползла вверх. — Что? Вам? Нужно? — отрывисто повторил он, склонившись над ее лицом так низко, что их губы разделяла какая-то пара дюймов. Не отрывая от него завороженного взгляда, Анжелика вынула из кармана бумагу и сунула ему в руку. — Что это? — Я записала здесь наши требования касательно торговых отношений с Бостоном, — слово «Бостон» отрезвило и вернуло ей возможность здраво мыслить. Филипп, нахмурившись, уставился на бумагу. — Выглядит так, будто писал ваш секретарь, — быстро сказала Анжелика. — Вы запретите англичанам покупать меха у акадийских индейцев, но разрешите их рыбакам ловить в заливе треску. Думаю, нам надо начать продавать разрешения на рыбную ловлю. У нас сейчас нет кораблей, чтобы патрулировать залив, поэтому никто не помешает англичанам ловить треску, так пусть хотя бы платят за это. А позже мы можем на вырученные деньги нанять пиратов, чтобы они следили за порядком, и делать им lettre de course наподобие каперских свидетельств англичан. Филипп не перебивал, и она продолжила:  — Мы построим склады на побережье Французского залива — это позволит торговать с Европой, Новой Англией и Вест-Индией круглый год, Талон про склады тоже упоминал, а англичане обязуются использовать их и платить нам ренту. Я еще подумала про склады на Атлантическом побережье, поближе к Ньюфаундленской Банке. Мы бы могли потрошить и солить рыбу прямо в поселках при складах и потом отправлять ее в Европу. Мой компаньон из Нормандии, Жан Кастевас, в свое время занимался фрахтом рыболовецких судов, у него должны остаться все контакты. — От ваших разговоров за милю несет солёной треской! — пробормотал маркиз, презрительно морщась. — О, Филипп, месье Кольбер давно призывает оставить эти древние предрассудки! Ему удалось убедить его величество в пользе занятий коммерцией среди дворян и получить его горячее содействие в проведении новых ордонансов. Мы далеко от Парижа, от двора, где все зависит от милости короля. Деньги — вот что поможет нам выжить! Деньги — это власть и свобода! Оторвавшись от бумаги, Филипп медленно перевел на нее взгляд. Его губы скривились в саркастической усмешке. — О, я знаю примеры, когда золото не помогло его владельцам, уверен, мадам, вы тоже об этом слышали. Краска бросилась в лицо Анжелики. Проклятый упрямец! Черт с ним! Пусть горит в адском пламени, она сама найдет способ договориться с англичанами. Она рванулась к выходу, но сильная рука обвила ее вокруг талии. Секунда, и она оказалась прижата к нему, не имея возможности шевельнуться. — Я не хотел вас дразнить, это вышло ненамеренно, — прошептал он ей на ухо. Свободной рукой он захватил ее плечи и прижался губам к темени, зарываясь в густые волосы. Его поведение подействовало на Анжелику успокаивающе. — Вы ужасный человек, — расслабленно вздохнула она, откидывая голову и прижимаясь затылком к его груди. — Надеюсь, вы понимаете, что я забочусь о нашем благополучии? — Надеюсь, вы понимаете, что я отвечаю за наше благополучие, поэтому последнее слово останется за мной? — Оставьте мне пушнину, Филипп, — в ее голосе появились мягкие просительные нотки. Она вдруг снова почувствовала себя уютно в кольце его рук. Он не ответил. Приотпустив ее, он занялся лентами пеньюара. Открыла она глаза уже на ложе, примостившемся в алькове, справа от окна, отделенном шторой от основного пространства кабинета. Филипп лежал рядом, не торопясь приступать к основному действу. Заложив руки за голову, Анжелика послала мужу подбадривающую улыбку. Она хотела показать, что между ними все как прежде. Нет никаких недомолвок, которые могли бы спровоцировать неловкость в постели. Это было важно. Она не предпринимала попыток помочь ему, полностью отдаваясь на его милость, что бывало нечасто. Странно угадывая его настроение, она вдруг поняла, что это именно то, что нужно ему сейчас. Ее покорность. Низ живота ныл от сладостной пытки предвкушения, пока его губы прокладывали дорожку от пупка к самому средоточию женственности. Это были жадные отрывистые поцелуи, иногда обжигающие легкой болью, когда он слегка прикусывал тонкую чувствительную кожу. И все же Анжелика не боялась, что Филипп причинит ей настоящую боль, если она полностью доверится его власти. В любовной схватке он научился проявлять упорство и терпение, столь необходимые хорошему любовнику. Анжелика вздрагивала, перекатывая голову из стороны в сторону. Это любовная игра напоминала излюбленную забаву индейских ребятишек «оседлай волну». Нужно не пропустить момент, когда волна достигает апогея, оседлать ее и помчаться к берегу, ощущая ликование каждой клеточкой тела. Восторг, возвышающий простого смертного до небес. Волны накатывали одна за другой, распространяя по телу удовольствие. Покидая страну грез, Анжелика замерла в напряженном ожидании. Последняя. Зародившись в глубине ее естества, она нарастала, набирая силу, сосредоточив весь мир в одной единственной точке. «Оседлай волну!» Добирая свое удовольствие, Филипп сделался требовательным и нетерпеливым. Он больше не заботился о ней. Наслаждение терзало ее, становясь нестерпимым, и она инстинктивно попыталась ускользнуть от его объятий. Это невольное сопротивление заставило его усилить натиск. Сейчас он обращался с ней как с непокорной кобылой — удерживал ее твердой рукой господина. Она проиграла, повержена. Но поражение только приближало экстаз, пьянило, усиливая сладострастие во сто крат. Анжелика закусила губу, вздрагивая от нового прилива удовольствия. Перед затуманенным взглядом возникло лицо Филиппа; он навис над ней, накрывая ее своим телом. Муж жадно рассматривал ее — Анжелика представила себе, как выглядит в эти минуты: пылающая румянцем, потерявшаяся и расслабленная, полностью покорная его натиску. Она скользнула ладонями по шее мужа и уронила руки, раскинув их в сторону, перебирая пальцами ткань простыни, неспособная даже на самую простую ласку; перед глазами танцевал медальон, надетый на голубую ленточку. Ленточку от Унылого Платья монастырской воспитанницы. Анжелика приподняла голову и коснулась носом прохладного металла. И тут же снова уронила голову навзничь — новая вспышка наслаждения вырвала из ее горла короткий хриплый стон. Разомкнув объятия, они отдыхали, лежа подле друг друга. Когда дыхание окончательно выровнялось, а по телу разлилась ленивая истома, Анжелику начало клонить в сон. Она прислушалась к дыханию мужа — ровному и глубокому. Спит? Она повернула голову. Неподвижные, широко открытые глаза Филиппа были устремлены вверх. Анжелика вдруг заметила, что комнату затопил лиловый полумрак. Тихий бой напольных часов опередил ее вопрос. Через час в Большом зале они должны принимать у англичан бумаги, по которым форты и земли вдоль всего Французского залива окончательно переходят под владычество французской короны. Анжелика склонилась над лицом мужа и запечатлела на его губах долгий поцелуй. Поцелуй благодарности за доставленное блаженство. Его теплая ладонь тут же легла ей на спину. Это был тот момент, когда тлеющая искра страсти запросто могла вспыхнуть с новой силой. Анжелика была совсем не прочь вновь предаться любовной игре вместо того, чтобы скучать в компании строгих английских джентльменов. Но здравый смысл одержал верх над соблазном. — Не сейчас, — прошептала она прямо в губы Филиппу. — В самом деле? — опрокинув ее на спину, Филипп оказался над ней, целиком завладев ситуацией. — Ваша ванна ждет, — рассмеялась Анжелика, уворачиваясь от его губ. — Из-за вас она стала ледяной. — Ничего страшного, вы не из нежных натур. То ли ее сопротивление погасило его запал, то ли его отрезвили мысли об обязательствах, но Филипп отпустил ее и вновь развалился на покрывале, сладко потягиваясь. Анжелика встала. Медленно, не смущаясь своей наготы, она пересекла комнату. Подняв с пола пеньюар, она обернулась, через плечо глядя на распростертого на постели мужа. — Вы сделаете то, о чем я вас просила? — Звучит, как будто вы предъявляете мне счет, мадам, — раздался из глубины алькова его насмешливый голос. — Не говорите глупостей! У вас еще есть время изучить этот документ, и вы сами убедитесь, насколько выгодны для нас условия. Речь идет не только о нашей пользе, но и о службе Франции и королю. Заслужив благодарность Версаля, мы сможем вернуться, увенчанные лаврами. Филипп приподнялся на локтях. Вечерние тени не скрывали напряженности во всей его позе. Анжелика поняла, что последняя фраза была лишней. Пока она искала слова, чтобы поправить сказанное, он с оттенком злой насмешки бросил: — Уже жалеете? Здешняя жизнь не такова, какой вы ее представляли? Она ужасна, верно? — Нет! Трудности меня не пугают. Но ведь вы же не думаете, что мы здесь навсегда? В ответ Филипп рассмеялся, показав белозубый оскал, доводя ее этим смехом до белого каления. — Пора готовиться к празднику. Я почитаю вашу бумагу, лежа в ванне. Когда Анжелика была уже на пороге, Филипп крикнул ей вслед: — Удивите меня. Пока Анжелика пудрила у зеркала лицо и шею, Катрин раскладывала на кровати наряд для предстоящего торжества. Сундук для платьев стоял посреди комнаты с откинутой крышкой. Оттуда выглядывал пламенеющий алым кусок бархатной ткани. — Катрин, пошли Бартоломью за сеньоритой Тенарес. Этот алый бархат так и просится к ее мавританской шевелюре. Катрин, любовно расправляющая складочки на платье, непонимающе уставилась на госпожу. — Мадам, эта женщина — бесстыдница, пиратская падаль, негоже вводить ее в приличное общество. — Я вижу, вольные нравы местных успели повлиять на тебя, моя милочка. В Париже ты не осмеливалась мне перечить! — Простите, мадам, исполню сию же минуту. Девушка убежала, передником вытирая набежавшую слезу. Анжелика осталась сидеть перед зеркалом, весьма довольная собой. Нельзя прятать красоту Инесс, делая вид, будто она такая же, как другие колонистки. Это возведет вокруг нее ореол мученической таинственности. Опытная женщина знала, что мужчину влечет прежде всего то, что от него скрывают, а то, что становится достоянием любого взора, быстро приедается. Сеньорита Тенарес красива, но одной внешней красоты мало, чтобы пленять мужские сердца. Сегодня она посмотрит, какое впечатление произведет испанка, приняв свой истинный облик прекрасной обольстительницы. Анжелика вновь взглянула на яркую, кричащую ткань и наградила себя довольной улыбкой.