Огни святого Эльма

Губернатор с супругой ожидали новоприбывших у ограды форта. Телега остановилась у Восточных ворот, и человек в черном, величественно восседавший сразу за возницей, сразу приковал к себе внимание Анжелики. — Кого это нам черти принесли? — недовольно проворчал Филипп. Незнакомец снял с головы широкий капюшон и сделал маленький поклон. — Мое почтение, монсеньор дю Плесси. Позвольте представиться — Эмиль Прево. Епископ де Лаваль, глава апостольского викариата Новой Франции, направил меня в Пентагуэт, чтобы возглавить приход покойного аббата де Каретта. До Квебека дошли печальные известия о несчастьях, постигших ваш форт. Неустанно молюсь я за души, отошедшие в мир иной без последнего напутствия, и уповаю, что тяжесть их грехов была не так велика и что Господь примет их в свое лоно, ибо нет конца его милости. Сам я — лишь ничтожный раб пред очами Всевышнего, но живу надеждой, что мои молитвы об этих несчастных достигнут Небесных чертогов и облегчат их загробную участь. — Благодарю вас, святой отец, — сдержанно ответил Филипп.— Вы можете приступать к своим священным обязанностям, как только войдете в курс дела. — Уже завтра с Божьей помощью я отслужу мессу и дам проповедь, ведь как отара без пастуха — легкая добыча для хищника лесного, так же и человек без пастыря — легкая добыча для всякого греха богомерзкого. Я смиренно надеюсь, что прибыл не слишком поздно. Если молодое деревце не поливать, оно зачахнет быстрее, нежели дерево старое, чьи корни глубоко ушли в землю. Всего лишь несколько десятков лет прошло с тех пор, как мои предшественники заронили семя истинной веры в сердца дикарей, и если не давать влаги этому молодому всходу, он увянет, не успев укорениться. Поэтому сразу же после проповеди я отправлюсь в ближайшие индейские деревни, чтобы нести слово Господне. Анжелика с неприязнью слушала эти патетические речи. Она переводила взгляд с широкоскулого лица с жирным носом к коротким толстым пальцам, сцепленным на груди, и вспоминала тонкое желтоватое лицо аббата де Каретта, его умные серые глаза. Речи аббата были просты и невзыскательны для слуха, привыкшего к витиеватому утонченному слогу лживых иезуитских лис, но все его слова шли прямиком от сердца, доброго и бескорыстного, способного на истинное самопожертвование. Аббат часто повторял слова из послания святого Павла к Коринфянам, вырезанные теперь на его надгробии: «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я — медь звенящая или кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, — то я ничто.» и в его глазах стояла апостольская любовь к ближнему. Каждый раз слова изливались из его уст, как свет из его глаз, и они были просты и доходчивы для всякого, кто искал душевного покоя. Как аббат был скромен и терпелив, так человек перед нею казался догматичен и бескомпромиссен. Об этом говорили его маленькие, глубоко посаженные глаза с легким прищуром и рыщущим взглядом. Ему был присущ особый вид тщеславия, обуревающего фанатичные души, такой человек готов ко многим лишениям, но беспощаден ко всему, в чем он усмотрел неподчинение церкви. Как истый солдат священного воинства Игнатия Лойолы, он хитер, предпочитая извилистые пути торным тропам, и горе вам, если вы встали на его дороге. Затянувшееся молчание прервал женский голос: «Благословите, святой отец!» К нему присоединился еще один — на этот раз мужской, и вот уже целый нестройный хор голосов выкрикивал: «Благословите!» «Благословляю, дети мои!» — раскатисто провозгласил священник, совершая над людьми крестное знамение. Следующим к губернаторской чете подошел капитан судна. Отвесив низкий поклон, он коротко отчитался о рейсе и достал из сумки две пачки писем, перевязанных синей тесьмой. Одну он отдал Анжелике, которая немедленно ее проглядела и тут же узнала убористый почерк Молина, бисерный — управляющего Маршандо и, самое нижнее письмо, подписанное неровными размашистыми буквами, которые тут же расплылись из-за слезной пелены, замутившей вдруг взор. Почерк Флоримона! Анжелика спрятала это письмо в карман отдельно от прочих, теперь ее мысли занимало только желание остаться, наконец, одной в своей комнате. Новый священник также привез письма, одно из них, от господина интенданта Талона, было адресовано Анжелике. — Мадам? — кто-то коснулся ее руки, когда процессия во главе с губернатором вошла во двор. Анжелика обернулась. Какой-то ребенок, девочка, которую она приняла за служанку священника и не обратила на нее никакого внимания. — У меня тоже есть к вам письмо, — Анжелика взглянула в обращенное к ней румяное личико, хорошенькое как спелое яблочко. На лице выделялись глаза, большие лучистые и …ярко-зеленые, как весенние побеги. «Что это за маленький болотный эльф?» — Кто ты, маленькая лягушка? Как тебя зовут? — Ух ты, отец тоже меня называет Пти Гренуй! Я Мари-Анж дю Лу де Сансе, — улыбнулась девочка, показывая ровные белые зубки. — Когда-то мой отец тоже меня так называл! — Анжелика внимательно присмотрелась к девчушке и ахнула. — Господи всемилосердный! Ты же дочь Жослена! — Да, это мой отец! Жос дю Лу де Сансе! — отчеканила девочка, и глазки ее при этом сверкнули гордостью. Не в силах совладать с любопытством, Анжелика тут же вскрыла письмо: «Моя дорогая сестрица! Господин интендант Талон, проезжая по делам этим декабрем, сообщил мне удивительную весть о том, что ты прибыла в Америку и интересуешься мною. От него я узнал, что ты находишься в добром здравии, счастлива и превратилась в прекраснейшую женщину, а ведь я расстался с тобой, когда ты была примерно в том же возрасте, что и моя дочь. Я поблагодарил Бога за то, что все это так. Не знаю, какие дороги привели тебя сюда, но надеюсь, что на пути тебя ждет только хорошее. Не могу сказать, что обрадовался вести о твоем замужестве с кузеном дю Плесси (боюсь, если ты станешь читать письмо перед обществом, попадешь в конфузную ситуацию), и все же мой долг старшего брата — не наговорить тебе пустых любезностей, а сказать, как я думаю. Тем не менее, я мысленно поздравил тебя и помолился за твое счастье. Через мою дочь, которая схожа с тобой как две капли воды, я душевно приблизился к тебе. О родителях не спрашиваю: живы — живы, а нет — так на все воля Божья. Я молюсь за них, за живых или за покойных, ибо душа все равно бессмертна. Представляю себе твой укоризненный взгляд из-за моего молчания: сознаюсь, мне не очень-то хотелось расписываться перед родными в своих неудачах. Однако сейчас я почувствовал в себе необходимость рассказать обо всем, что со мной приключилось с тех пор, как я покинул наш Монтелу, объясниться, ибо эти невысказанные слова горят у меня на сердце, как десятки листов бумаги, над которыми я заносил руку с пером, чтобы написать отцу. Увы! Я так и не решился. Теперь не то, теперь в другой раз — говорил я себе, чтобы успокоить свою совесть. Извечная отговорка неудачника. Я бежал от самого себя. В какой-то момент мне даже казалось, что я разучился писать. Я бы хотел разучиться говорить и перестать быть собой, отчасти я так и поступил. Вспоминая себя шестнадцатилетнего, я понимаю, как бесконечно наивен был я тогда. Чтобы добраться до Виргинии и Мэриленда, мне пришлось забыть, что я француз и католик. Я стал никем, я был просто при протестантах, рядом с ними, я был пареньком, захотевшим посмотреть страну. Какой от меня прок? Никакого. Учился ли я? Чтобы стать писарем, нотариусом, судебным секретаришкой? Кто бы забрел к французскому нотариусу? Я повсюду оставался иностранцем. Я чувствовал себя в окружении чужаков, чуть ли не врагов. Я обучился английскому, однако это только портило мне нервы, потому что мой акцент вызывал у людей ухмылку. Как-то раз у дверей таверны один француз посоветовал мне: «Раз ты не гугенот, отправляйся-ка в Новую Францию, тебе можно». Я решил добраться до Олбани-Орандж, бывшего голландского форта. Из меня не вышло ни искателя приключений, ни умелого охотника. Дикари поднимали меня на смех. Мужчины нашего рода всегда отличались особой чувствительностью и невероятным упрямством. Ха! Да все потому что мы были никем: ни крестьянами, ни дворянами, мы были бедны, но считались богачами; нам нужно было заботиться о своем статусе, поэтому отец, стремясь дать нам образование, занимался разведением ослов и мулов. Мы вызывали всеобщее презрение. Положение девочек нашей семьи казалось мне еще более безнадежным. Правда, тут я поспешил с выводами. Тот, кто не за что не сел бы за один стол с таким «чеглоком» как я, теперь делит с тобой, дорогая сестрица, кров и ложе. Но я отвлекся: все, чему я научился во французских колледжах, где прилежно склонялся за партой, аккуратно макая перо в чернильницу, оказалось ни к чему не пригодным и было решительно мною отброшено. В дикой стране, куда я отправился, дети природы не имели понятия о письменности, и перо служит лишь для того, чтобы красоваться в замасленных лохмах индейца или венчать содранный с недруга скальп. Я отлично держался верхом, но, увы, мне не попадалось лошадей. Фехтование? Какой прок от шпаги в стране, где говорят на языке мушкетов, а то и тесаков, топоров и просто дубин?! Что еще осталось от моего дворянства, кроме крови, текущей в моих венах? Здесь любой начинающий траппер усмехался мне в лицо, потому как в этих землях он стоит на доску выше меня, много ценнее какого-то мальчишки-француза. Благородная приставка к имени здесь ничего не значила и ничего не меняла. Скитания забросили меня на озеро Причастия, где иногда встречались друг с другом французские и английские охотники. В этих краях, где границы между Новой Англией и Новой Францией почти не существовало, ибо она была предметом постоянных раздоров, я сумел незаметно перейти от своих английских спутников-протестантов к соотечественникам-французам, католикам, с озера Причастия — на озеро Шамплейн. В форте я назвался чужим именем — Жос Лу, «Волк». Там я вкусил напоследок пива с другом, французом-гугенотом с Севера, рассказал ему о себе почти правду, лишь едва приврав и приукрасив действительность. Однако перед командиром форта я предстал под новым, вымышленным именем. После этого я долго не открывал рта. В этот самый момент я и сделался немым. Я перезимовал в форте, помогая валить и перетаскивать деревья, считать связки шкур, чистить оружие и чинить снегоступы. По весне я снялся с места, добрался до реки Святого Лаврентия, а потом и до Монреаля. Здесь я и повстречал Бриджит-Люсию, которая стала моей женой. Она-то и спасла меня! Не знаю, как мне удалось встать на ноги, ведь с тем багажом, что у меня был, я ни на что не мог рассчитывать. Охотником я был неважным, да и в Монреале это совсем не нужное ремесло, здесь хватает мяса, в отличие от затерянных в лесу фортов. Единственное, что могло мне пригодиться, — это умение ходить под парусом. Вот так это и случилось, я завербовался на торговое судно, а потом, скопив немного денег, купил рыбацкую лодку. Доход небольшой, но стабильный, хватает денег, чтобы содержать семью и дать за дочерей приданое. Вот тебе моя исповедь, да будет моя история примером для всех юношей-мечтателей, очарованных странников, мнящих, что где-то в незнакомых землях их ждут слава и богатство. Для своих детей я желаю лучшей доли, поэтому посылаю тебе твою милую племянницу, чтобы в качестве твоей компаньонки она обучилась придворным манерам. Я знаю, тебя не надо просить позаботиться о ней, потому что в тот момент, как ты увидела ее, ты приняла ее в свое сердце. Ей уже четырнадцатый год, она в том возрасте, когда женщины в этих краях готовятся к замужеству. Мне жаль, что такой бутон, не успевший раскрыться, истопчут тяжелые сапоги какого-нибудь солдафона или охотника за шкурами. В ее лице я вижу былую славу моего дома, тот свет, что, согласно поверью, сверкал в очах Мелюзины, нашей прародительницы. Заклинаю тебя, береги мою Пти Гренуй! Приписка: мы совсем не знали друг друга, но это не мешает любить вас через Мари-Анж и каждый раз вспоминать ту девочку, что провожала меня ночью на пороге отчего дома. Из всех, кого жизнь отнесла от меня, вы остались самой близкой. Согласитесь, что родственные узы напоминают невидимую сеть птицелова: братьям и сестрам суждено навечно застревать в ее ячеях. Помню, с каким торжественным, почти грозным видом старая Фантина произнесла: «Она не такая, как вы. Она — фея! Она — дочь звезды!» С тех пор ее слова звенели у всех в ушах, даже у Раймона, готов поклясться! Ты стоишь перед моим мысленным взором, а я думаю про себя: «Будь настороже, берегись, она — фея, дочь звезды, она не такая, как остальные». Чем больше я думаю о тебе, чем больше понимаю, какой ты стала, в кого превратила тебя судьба, тем больше ощущаю, как во мне оживают былые чувства. Прощай: встретимся- встретимся, а нет — так на все воля Божья. Писано от…. Ж. С. » Анжелика опустила руку с письмом, снова посмотрела в лицо девочки и вдруг на глазах у всех наклонилась и расцеловала ее в обе румяные щечки. — Сестренка! Маленькая лягушечка, как же я тебе рада! — шептала она, крепко прижав девочку к груди и вместе с нею как будто прижимая всю семью: мать, отца, тетушек, братьев, сестер, кормилицу Фантину, старый замок Монтелу, который был для нее словно родной человек. В глубине души она поражалась тому, что письмо брата и личико племянницы всколыхнули в ней такую бурю чувств. Какая не свойственная ей ностальгия! Ранней пташкой она выпорхнула из родительского гнезда, чтобы никогда не оглядываться назад. И как же плохо она знала своих родных! Жослена, того почти и не помнила. Тогда что это за странное чувство, теснившее грудь? Оставалось только поражаться природе этих загадочных уз, которые лишний раз доказали свою неразрывность. Сходство характеров не могло служить объяснением — ведь Анжелика и ее брат были совершенно разными людьми, у них не было ни одного общего воспоминания о совместных проделках, потому что они ни разу не играли вместе. Неужели дело в том, что они носят одну и ту же фамилию? Возможно. Что они одной крови? Нет. Другое дело — привязанность брата и сестры. И здесь важно уже не то, что они вышли из одного чрева, что выросли из одного семени, напротив, порой это служит причиной раздоров. Больше всего членов семьи связывает обычно совместная жизнь, когда они в первые годы собираются за одним столом, под одной крышей, где слабое дитя, регулярно со времени изгнания рода человеческого из рая выбрасываемое в холод и непроглядность ночи, обретает право отдохнуть душой. Перед глазами прошла вереница полузабытых лиц и вместе с тем детские впечатления о каждом из них: Молин всегда был для нее стариком, Ортанс — каргой, Раймонд — педантом, Жослен — молчуном, Фантина — чудесным, но несколько странным созданием, остававшимся опорой всего замка, без которой они не смогли бы существовать в его древних стенах, во всяком случае, служанка сумела всех в этом убедить. Гонтран был нелюдимой личностью, на которого махнули рукой, предоставив ему возиться с кусочками древесного угля и красками. Была еще Мари-Агнес, запомнившаяся хуже всего, — она была совсем малышкой, но Анжелика не забыла ее странный взгляд — взгляд хитрой притворщицы. Альберт был болезненным, он напоминал бесцветного червяка, у него вечно текло из носу… — Мадам, вас ожидают к столу в Главной зале. Монсеньор губернатор послал вам передать, — раздался позади звонкий голосок Бартоломью. Анжелика смахнула с щек следы волнения, взяла Мари-Анж за руку и сказала: — Идем, дитя, я представлю тебя! В честь благополучного возвращения «Звезды» из трудного и дальнего плаванья и прибытия гостей в Большом зале спешно накрывали торжественный обед. Без малейшего смущения Мари-Анж, это дитя свободных земель, проскользнула в зал и отыскала взглядом человека, который, по ее мнению, не мог быть никем другим, кроме как маркизом дю Плесси. Стянув с головы шаперон, так что золотистые кудри рассыпались по плечам, она подошла к нему и сделала изящный, заученный специально для такого случая реверанс. — Приветствую вас, дорогой дядюшка! — и она по-детски вытянула шею, точно ожидая объятий и поцелуев. Филипп с замешательством посмотрел на жену: его взгляд, казалось, говорил: «Что это еще за птичка?» — Филипп, это наша племянница, дочь моего брата Жослена, — представила девочку Анжелика, покровительственно положив ей на плечо руку. Филипп окинул новоиспеченную родственницу критическим взором: — Ага, еще одна чумазая кузина! Маленькая баронесса Унылого Платья! Мари-Анж обернулась к Анжелике, как будто спрашивая: «Я что-то не так сказала? У меня настолько дурные манеры?» — Все в порядке, дитя мое. Вы, несомненно, напомнили господину маркизу меня в том же возрасте, — поспешила успокоить племянницу Анжелика, бросая на Филиппа укоризненный взгляд. Но девочка вовсе не выглядела смущенной, наоборот, она звонко рассмеялась. — Ах, дядя, вы так похожи на моего батюшку! Он называет матушку перепелкой, а меня — лягушонком, и мы обе знаем, что это он очень любя. Филипп рассеянно кивнул, обернувшись к капитану дю Рюйе, который почтительно ожидал его внимания. Анжелика потянула девочку, чтобы усадить по левую руку от себя. Справа расположился отец Прево, задумавший, верно, сделать ее своей главной соратницей в уничтожении среди населения колонии любых греховных всходов. Оглядывая стол, уставленный морскими дарами (шторма закончились, и лодки теперь свободно выходили в море), он морщился от радующего взоры остальных пирующих разнообразия. Его взгляд, казалось, говорил: «Нет, мне решительно не по душе гребешки в супе, царственные лобстеры величиной едва ли не с молочных поросят, покоящиеся на серебряных блюдах, копченые белобрюхие палтусы и деликатесы вроде соленого мяса кита. Я ожидал увидеть простоту и скромность, а не подражание прогнившему грешному Старому Свету с его сибаритством и условным отношением к Божьему таинству Великого Поста» Нахмурившись, отец Прево взял лишь пару маисовых лепешек и больше во время обеда ни к чему не притронулся. — Знаете, мадам, я очень люблю притчу о сеятеле и всегда вставляю ее в проповедь. Она очень проста для понимания, и, вместе с тем, глубокий смысл, содержащийся в ней, не объять никакими словами. Слова Иисуса есть о каждом из людей. Любая душа — это либо сухая битая дорога, каменистая почва, земля, заросшая тернием, либо, наконец, почва благословенная, в которой всякое знание пускает корни и дает пышный урожай. Мы, пастыри Божьего храма, должны радеть о каждой душе. Мы — сеятели, и должны следить, чтобы зерна не склевали птицы, чтобы не забил их терний, и чтобы не погибли они от палящего солнца, и, более всего, должны мы ухаживать за доброй и благодатной землей, чтобы она не иссохла и не стала бесплодной, точно пустыня. Одному человеку не справиться: чтобы пожать хороший урожай, нужно много рук, трудолюбивых рук. Могу ли я рассчитывать на вашу поддержку, дочь моя? Ведь туловище управляется головой, а не голова туловищем. Вы своим благочестием могли бы стать примером для этих людей, воодушевлять их следовать дорогой веры и правды. Предвижу, что мне понадобится много времени проводить среди индейцев, стараясь спасти ростки истинной веры в их сердцах и очистить их души от заблуждения. Абенаки преданы христианскому учению, но свирепые эпидемии, которые обрушиваются на их головы год за годом, сокращая население, зарождают в их сердцах отчаяние, приводящее к сомнению в истинности нашей религии. Индейцы опять начинают поклоняться идолам, не ведая, что Господь испытывает их, как Иова. И, как для Иова в конце пути, для них приготовлена награда, если им хватит духа не свернуть с намеченной дороги! Священник говорил с такой уверенностью, как будто сам Господь посвятил его в свои планы относительно индейцев. Анжелика не сдержала саркастической улыбки. — Возможно, эта награда ждет абенаков только на небесах, в то время как грешные европейцы продолжат тянуть лямку жизни на их землях. — Это так, — тяжело вздохнул отец Прево, не заметив в ее словах иронии, но потом его взгляд вдруг оживился, и он добавил:  — Но вы знаете, несмотря на все тяготы жизни, детская смертность в этих краях гораздо ниже, чем в Старом свете. Благословен Бог, который дает этим юным душам необходимые силы для выживания еще в утробах матерей, подтверждая правильность наших намерений. Не для себя мы стараемся, но для них. Анжелика смотрела на отца Прево, силясь понять, что он за человек. Из-за малого размера колонии они полагались друг на друга, и слишком многое зависело от истинных духовных целей нового священника: или же этот человек в самом деле понимает особенности этой земли, или же он строгий радетель пустой обрядности, блюститель внешних форм и канонов религии, забывающий о главном: о действительном положении вещей, о том, что здесь все отлично от Старого света. И несмотря на то, что человек везде один и тот же со своими желаниями и потребностями, здесь его образ мысли меняется под давлением иного жизненного порядка, принуждающего его откладывать в сторону, если вовсе не отрекаться от прежних ценностей и принципов, порождённых тем мирком, в котором он пришел на свет. Минувшая зима научила Анжелику, что в этих краях колонист остается один на один с собой, оторванный ломоть, окруженный всем чуждым, не поддерживаемый опытом целых поколений, вынужденный сам выбирать дорогу к главной цели существования: выживанию. Даже такой человек, как Филипп, здесь меняет направление своих взглядов, влекомый потоком совершенно новых для него, незнакомых обстоятельств, но, вместе с тем, Анжелика была уверена: ступив на землю Старого света, он тут же войдет в прежнюю колею, ибо он — человек своего времени и места. И, может быть, как раз это так сильно и привязывало ее к мужу: в глубине души она боялась стать вечной скиталицей. Ее рассеянный взгляд упал на золотистую головку Мари-Анж, склонившуюся над тарелкой. Эта девочка так похожа на нее внешне, и все же есть в ней что-то неуловимо чуждое ей самой, то, что позволяет ей жить не отрекаясь от своих корней и в Старом и в Новом свете. Этот росток взошел на американской земле, но опыт старших, окружавших ее с самого детства, привязывает ее к земле предков, и поэтому она не будет там настолько чужой, как Анжелика — здесь. Вопрос религии и выживания поднялся перед ней отчетливыми образами семьи поселенцев, где мужчина лишился на охоте руки и, не будучи способным вести хозяйство, позволил одному из бывших пиратов поселиться с ними, разделив свой кров и свою жену. Зная об этом, все вынуждены были смотреть на это сквозь пальцы: сами правила выживания, что превыше людских законов, встали на сторону этих людей. Анжелика боялась этого священника, боялась, что, объятый религиозным пылом, он погубит все то, что так органично было выращено природой, где все и так в гармонии без вмешательства человека, который хорошо умеет лишь разрушать. Отец Прево предпочел провести остаток обеда в молчании, оглядывая собравшихся за столом оценивающим взглядом. Он отламывал кусочек маисовой лепешки, клал в рот, методично пережевывая, и напоследок лишь сказал, что ему надо обдумать завтрашнюю проповедь и ознакомиться со списками колонистов. — По поручению господина интенданта Талона я привез из Порт-Рояля результаты переписи, осталось лишь внести местных жителей в списки. Анжелика пообещала предоставить ему просимое, сама не зная при этом, существуют ли подобные списки, поскольку это находилось в ведении Филиппа и его лейтенантов. Она бросила взгляд на противоположный край стола: ее муж был увлечен беседой с капитаном де Руйе. После обеда Анжелика пожелала присутствовать при разгрузке корабля, однако в настоящий момент единственным ее желанием было поскорее оказаться в своей комнате. Прикоснувшись к карману, она ощутила под пальцами хруст бумаги. Письмо от Флоримона! Анжелика уже предвкушала момент, когда прочтет его сначала наедине, а потом выдержками — в кругу своих девушек, и, как только приличия позволили удалиться, она встала, благодаря присутствующих за приятное общество, и, взяв с собой Мари-Анж, вышла из залы. Анжелика, пританцовывая, вертелась у зеркала, облаченная в импровизированное одеяние, наподобие греческого пеплоса, которое она соорудила из отреза атласной ткани, скрепив края на плече изумрудным аграфом и подпоясавшись поясом из золотых звеньев, инкрустированных драгоценными камнями. Ее влажные волосы, завитые на концах крупными кольцами, отливали темным золотом в свете серебряного двурожкового канделябра. Спальня маркизы напоминала сказочную пещеру Али Бабы: на кровати и на полу лежали рулоны разноцветных тканей самого разного качества; шелк, набивной бархат, атлас, тончайший батист на приданое для новобрачных колонисток и камлот на теплые плащи. Дощатый пол укрыли длинноворсые ковры. Посреди комнаты стоял сундук с откинутой крышкой, доверху наполненный серебряными экю: то были деньги, часть которых пойдет на строительство кеча, а другая — на оплату трапперам за бобровые шкуры. На туалетном столике стоял ларец поменьше, инкрустированный позолоченным серебром. Там было несколько тысяч золотом и драгоценными камнями — запас на непредвиденные случаи. Тут же была и ее шкатулка с драгоценностями в несколько секций, каждая из которых была отодвинута и оттуда выглядывали брошки, кольца, гребни, колье, диадемы. Нитки великолепного розового жемчуга гроздьями изобилия свисали с обитых бархатом полочек. Анжелика взяла одну из новинок — тонкий обруч, украшенный жемчугом и алмазами, и приложила к голове. При этом она испытала знакомое чувство — радостного упоения своей красотой и богатством. В приглушенном свете двух свечей женщина, смотревшая на нее из зеркала, казалась бессмертною богиней. Как же прекрасно жить! Быть молодой красивой, влюбленной и любимой, да еще и сказочно богатой — разве это не счастье? Анжелика забыла обо всех пережитых горестях, сейчас она думала, что нет большего удовольствия, чем быть ею, ведь она — особая, любимица провидения! Она вспомнила, что индейцы зовут ее Негасимой звездой, и письмо Жослена, где тот упоминает, что так же говорили о ней в Пуату, когда она была совсем малышкой. Ей было приятно от этого, она сама чувствовала, что все это правда, что она — неповторимая божья избранница. Она, никогда не поощрявшая ядовитый фимиам лести, теперь смеялась, гордясь собою и радостно разглядывая свои богатства. В комнате были и другие сундуки с вещами, столь дорогими женскому сердцу — новые туалеты, появившиеся лишь недавно на страницах Галантного Меркурия, перчатки, ленты, веера, кружева, шляпки, туфли — и всё — достойное самого взыскательного вкуса. Эта суровая зима, как ни странно, убедила Анжелику, как важно оставаться собой даже здесь, вдалеке от утонченной цивилизации столиц, среди земледельцев, охотников и покрытых татуировками дикарей. Прочитав письмо Жослена, она вдруг поняла, что в самом начале поступила также: оглохла, онемела, постаралась слиться с местными жителями. Но Филипп не дал ей сбиться с пути, опуститься под гнетом обстоятельств, как это случилось с ее братом. Она жалела Жослена той презрительной жалостью, которой человек горазд одаривать других, но никогда не приемлет по отношению к себе. Бедный Жослен! Как не хотела она оказаться на его месте, и как, будучи девочкой, она завидовала его упрямству, в котором ей усматривался непреклонный дух славных предков. Сполна насладившись своей красотой в обрамлении золоченой рамы, Анжелика опустила взгляд на развернутый лист, лежавший прямо перед ней. Письмо ее дорогого старшего сына! Разлука с ним раскалённым железом жгла сердце. Это была та боль, от которой не было лекарства. С тех пор, как им пришлось покинуть Францию, Анжелика сблизилась со своими детьми, с удивлением найдя в заботе о малышах особую прелесть. Каждое утро она брала их на руки и качала, одного за другим, чтобы они спокойно проснулись. Анжелика целовала их свежие щечки, их волосы, она обожала их слабость и невинность, свет их глаз и их улыбок, хрупкость их маленьких изящных тел. «Вы — утешение мира! Вы — сокровище моей жизни! — шептала она. — Вы — оправдание наших боев…». Потом она сажала их за стол и кормила с ложечки, будто птенцов. Это стало ритуалом. — Вы тоже принадлежите к нашему племени, малыши дю Плесси, — приговаривала Анжелика. Она сильно привязалась и к Шарлю-Анри, которого в Париже почти не замечала, занятая придворными сражениями. Ребенок, который боялся и избегал родную мать во Франции, теперь первый ластился к ней, как маленький котенок. Он забирался к ней на колени, и Анжелика пела ему «Зеленую мельницу», покачивая в такт мелодии. Как только синички и красногрудые дрозды затянули свою веселую трель, встречая весеннее солнышко, и холм, на котором возвышался форт, оделся в лиловое одеяние из диких фиалок, Анжелика с сыном подолгу гуляли вокруг, собирая в лукошко цветы и папоротник. Со стороны казалось, что вся ее материнская любовь без остатка отдана этим белокурым крошкам, но это было не так: не проходило и дня, чтобы она не вспоминала о Флоримоне. Никто, ни любимый муж, ни любой другой ребенок, не мог заставить ее забыть о нем. Иногда, стыдясь таких мыслей, Анжелика думала, что любит его больше всех, но потом она приходила к выводу, что во всем виновата разлука. Молодой шевалье был как обычно немногословен: он не любил писем и всех этих «дамских сантиментов», ведь вместо того, чтобы горбиться за партой, найдется сотня других более интересных и полезных дел. Одно время Анжелике с сожалением казалось, что из ее старшего сына вырастет придворный тунеядец или грубый солдафон, до того он был чужд любому духовному и культурному саморазвитию. Когда доходило до латыни и греческого, Флоримон презрительно фыркал и закатывал глаза: вот лошади, охота, обучение танцам и фехтованию — другое дело! И как же теперь счастлива была Анжелика, узнав, что юноша увлекся химией и физикой. Он много писал о своих немудреных опытах, в которых находил вдохновение. Сейчас он жалел, что не поплыл с матерью в Новый свет. «Стены колледжа давят на меня, точно я заперт в склепе. Я бы еще согласился оставаться в Париже ради блеска двора Его Величества, но корпеть над пыльными теологическими инкунабулами — увольте, это не для меня. Слышать монотонный голос брата Тома и видеть перед носом его глупую указку — да лучше к волку прямо в пасть! Верите ли, но я еле сдерживаюсь, чтобы не навалять этому толстяку тумаков…» Заканчивалось письмо тем, что летом — аббат де Ледигьер едва ли не со слезами умолял его дождаться окончания семестра — Флоримон найдет корабль и воссоединится с семьей. Прочитав эти строки, Анжелика невольно перекрестилась, от всей души надеясь, что аббат не оставит ее ребенка на произвол судьбы. От Флоримона мысли Анжелики переметнулись к племяннице. Наблюдая за ней весь день, Анжелика еще не до конца разобралась в своих ощущениях, и ей захотелось обсудить их с Филиппом, чтобы вместе прийти к какому-то выводу. Анжелика взглянула на часы: поздно! Неужели он сегодня не собирается ночевать у нее? Она нетерпеливо дернулась к двери, но, вспомнив о своем древнегреческом одеянии, принялась раздеваться резкими отрывистыми движениями. Накинув капот поверх сорочки и на ходу закалывая гребнем волосы, Анжелика шагнула к двери. Анжелика постучалась и, не дожидаясь ответа, вошла. Филиппа не было, а посреди комнаты стоял Ла Виолетт, дразня матерую суку, любимую выжловку хозяина, Торпиль. Собака, звонко тявкая, вилась у его ног, а Ла Виолетт довольно посмеивался. — Вишь ты какая, едва не сдохла от горя, стервятина, — глядя на маркизу и как бы извиняясь, сказал Ла Виолетт. — Пришлось вот забрать. — А знает ли милостивая государыня Торпиль, что сердце маркиза уже занято другой? — насмешливо спросила Анжелика, наблюдая за собачьими ужимками. — Вот и меня бы, да с твоей-то помощью, постигла эта же участь. — Да как же можно, мадам! — лицо Ла Виолетта обиженно сжалось. — Да вы-то себя с собакой-то не равняйте. Да мой господин любит вас страсть как. И разве же я посмею? — Многое ты, голубчик, посмел! Кто меня выкрал из дому и чуть до смерти не задушил? — Да я…я… — стал заикаться Ла Виолетт. — Да я приказу не могу ослушаться! — Он сделал непроизвольный шаг к двери, чтобы выскользнуть из комнаты, но, так как Анжелика загораживала ему выход, неловко остановился, смешно вытянув свои здоровенные ручищи вдоль тела. — Ладно, уймись! — сухо обронила Анжелика, не испытывая к рыжему великану-слуге никакой злости. — Где маркиз? — В Большой зале, должно быть, — робко ответил слуга. — Доложить о вас? — с надеждой в голосе предложил он. — Нет, пожалуй, — Анжелика махнула рукой. — Значит, истосковалась, говоришь? — Кто? Сука-то? Еще бы! Фаворитка! Матерого как брала, одно загляденье! А уж переярка ей, тьфу! Помню, как господин де Вилларсо все хвастал своим выжлецом, что он, мол, за него две тыщи отвалил, как за чистокровную лошадь. А мой господин ему — пари, чья первой возьмёт зайца. Заклад — две тыщи. Шуганули косого с лежки и пустили собак. И что думаете? Отыграл мой господин две тыщи только враз! Золото, а не сука, Орфеево семя! — А кто же этот Орфей? — спросила Анжелика, любуясь гладкой, точно намасленной шерстью гончей. — Орфеюшка, ух, голосистый, ух, зверюга-выжлец был. Матерого свалит, а господин дю Плесси потом волка сострунит из-под собак-то. Любил он потеху: в яме со зверем один на один выйти с ножом. Один раз погиб так молоденький виконтик, очень просил уступить ему, чтобы даму впечатлить подвигом, да и прикончил его волк. Вот был скандал. Мать того виконтика голосила, с час пятеро девок при ней с солями дежурили. Старый маркиз господина по щекам крепко отходил. Помню, сижу под дверью, слушаю, — хлоп, хлоп, хлоп, — чуть не помер со страху: мой господин говорит: «Отец, успокойтесь, с вами апоплексический удар сделается», а старик как заревет дурным зверем: «Я тебе покажу удар, щенок, сейчас весь камень в замке твоей физией обтешу!» Анжелика вся загорелась любопытством, разволновалась от какого-то радостного предвкушения, словно девчонка на именинах. Не от самого рассказа была ее веселость, а от завесы прошлого любимого человека, которая вдруг приоткрылась перед ней. Ла Виолетт заулыбался и разомлел от того, что его рассказ понравился маркизе. Слуга снова принял тот нагловато-беззаботный тон, который держал со всеми кроме нее. Анжелике очень хотелось порасспрашивать его еще, но шаги за дверью опередили вопросы, рвущиеся с языка. Дверь открылась, и появившийся на пороге Филипп протянул руку: — Ага, вот ты где, моя красавица! Анжелика тотчас поняла, что это относилось не к ней, а к собаке, которая тут же бросилась к хозяину, едва не сбив ее с ног. Филипп повернул голову к наблюдавшей эту трогательную сцену жене: — Я зайду к вам после вечернего туалета. И он присел на корточки, лаская Торпиль и перенеся на нее все внимание, но взгляд украдкой и рукопожатие сказали Анжелике то, чего не сказали уста: «Я очень жду того момента, когда мы останемся наедине.» — Как она вам? — Она? — Моя племянница, Мари-Анж! — Ах, она? Деревенская девчонка без манер. Как будто мы снова встретились в ваших семейных развалинах. — Я собираюсь позаботиться о ней. — Вот как? Возьмете на себя роль феи-крестной? — Может быть! — И не боитесь, мадам, что эта девчушка уведет всех ваших любовников? — Пфф, к чему эта шпилька? Вы же знаете, что у меня нет любовников! — Ну пусть будут не любовники, а поклонники, их-то у вас предостаточно. Губы Филиппа растянулись в ехидной улыбке, а глаза довольно блеснули. Анжелика досадливо оттолкнула его тычком в грудь, а сама улеглась на подушки, подложив руку под голову. — Что вы хотите сказать? Что мне нужно опасаться подвоха с ее стороны? — Она повернула лицо к мужу и устремила на него слегка прищуренный, подозрительный взгляд. — Какие еще любовники-поклонники? Или вы говорили о себе? — О себе? Боже меня упаси! — Филипп возмущенно приподнял брови. — Мне из племени де Сансе хватает вас одной. — Тогда о чем вы толкуете? Или решили меня подразнить? — Вы, женщины, на дух друг друга не переносите. Увы, мне пришлось не раз в этом убедиться. Две мегеры в одной клетке не уживутся. Дьявол, да ни одна самка не вынесет подле себя более сильную и молодую! Она тут же попробует избавиться от нее или хотя бы сбить спесь. Готов биться об заклад, что однажды вы откроете друг против друга боевые действия. — Опять вы сравниваете женщин с животными, Филипп. Соглашусь, некоторые действительно подтверждают вашу теорию… — Некоторые? — насмешливо выплюнул Филипп. — Да все, за редким исключением, которое, впрочем, встречается и у животных. Чем женщина красивей и влиятельнее, тем больнее ранит ее красота и успех соперницы. Не отпирайтесь, мадам. Признайте мою правоту. Анжелике очень не хотелось соглашаться с Филиппом, но перед глазами тут же появилась мадам де Монтеспан, затем старая маркиза, другие менее значительные женщины, источающие при ней медовые речи, но провожающие злым завистливым взглядом. Она хотела привести в пример Нинон, но вовремя поняла, что это и есть то самое исключение. Кроме того, если быть до конца честной, их с известной куртизанкой любовные интересы никогда не пересекались. — Отчасти я признаю, — нехотя сказала Анжелика, переводя взгляд на дубовые потолочные балки и аккуратно уложенные на них доски. Где-то на чердаке раздалось шуршание, совсем рядом заухала сова. Надо бы попросить Бартоломью слазить наверх… — Конечно, я ревную немного к Инесс… Тем более, мне кажется, что вас в ней что-то привлекает. Но никогда я не считала ее настоящей соперницей, и не потому что я, подобно вам, смотрю на нее свысока, как знатная дама смотрит на безродную девку. Я признаю в ней все достоинства, но знаю, что я могу ответить ей, если надо, а то и поставить на место. Но Мари-Анж… Я словно вижу себя в четырнадцать лет. Да, вы правы, я никогда не буду лучше, чем сейчас, а ей еще предстоит раскрыть все грани женственности. Моя дорога достигла зенита, и теперь я буду лишь увядать, тогда как она еще в начале пути… Вы выразили словами то, что было у меня на сердце, но не было произнесено, и дело не в поклонниках, дело во мне… При взгляде на нее мне всегда будет грустно, грустно от того, чего уже не вернуть. Боюсь, как бы ее присутствие не сделало меня чересчур сентиментальной. — Бабьи глупости, — фыркнул Филипп в ответ на эти задушевные излияния. Он несколько раз широко зевнул, показывая, что разговоры перебили любовный голод, и он досадует на то, что не прекратил их на корню. — Глупости? Извольте объяснить! — Анжелика резко села на постели, теперь в ее взгляде, обращенном к мужу, пылало возмущение. — А что еще? — хмыкнул Филипп. На его лице появилось прохладное недоуменное выражение, которым он привык выставлять людей в глупое положение. Однако, убедившись, что Анжелика настроена решительно, он презрительно фыркнул и соизволил пояснить. — Я говорил лишь о том, что покровительствовать смазливой девице — неблагодарное дело. Вокруг нее тут же соберется кружок рыцарей, пытающихся вызволить ее из лап «дракона». Ее начнут использовать как оружие против вас, особенно из-за вашего сходства. А вы, кстати, тут же захватили наживку. Она — это не вы, и в этом смысле ничем не отличается от Инесс. — Но вы назвали ее Баронессой Унылого Платья. Не лгите, что ничего не почувствовали. — Я? Ничего. Быть может, меня ваше сходство слегка позабавило, но не более. — Тем не менее вы назвали ее так, потому что она напомнила вам меня. Филипп выругался и сделал движение, будто собираясь встать, но Анжелика удержала его и тут же прильнула к его телу. — А я будто бы перенеслась в Плесси… Эти всполохи ярких тканей и блеск драгоценных камней, голоса дам, словно у них за щекой леденец, запах духов, насмешливые взгляды за пластинами вееров… Господи, какой нелепой деревенщиной я чувствовала себя тогда! Тсс, молчите… — Она приложила палец к губам Филиппа, по которым пробежала насмешливая улыбка. — Попридержите ваши колкости для другого раза… О, мадам де Решвиль! Подумать только, она путалась с настоятелем Ньельского аббатства! Я узнала ее по белой пышной груди, тогда я позавидовала ее формам и подумала, что у меня никогда таких не будет, — Анжелика захихикала как девчонка, пряча легкий румянец на плече у Филиппа, но тот, услышав слово «грудь», воспринял его как сигнал к действию. Одним движением он подмял ее под себя и прижался губами к ее рту, пресекая все дальнейшие разговоры… Прошла Пасха, неделю спустя Барба вышла замуж и переехала с мужем в новый сруб, построенный у края маисового поля со стороны дороги. Молодожены получили надел земли, а также двадцать ливров как молодая семья по новому указу интенданта Талона. Стремясь увеличить население колонии, интендант обещал семьям с десятью детьми пенсию в триста ливров ежегодно, а тем, у кого детей было двенадцать и больше — четыреста ливров ежегодно. Если же молодой человек женился до достижения двадцати лет, ему полагалось двадцать ливров. Молодой муж был немного старше, но Филипп решил все равно выдать ему деньги. Анжелика была очень щедра к своей бывшей служанке, дав ей роскошное даже по парижским меркам приданое. Однажды, спустя два дня как отгуляли свадьбу, в ворота форта вошел человек. Из-под длиннополой шляпы незнакомца, низко надвинутой на лицо, горела на солнце ярко-рыжая курчавая борода. Он шел вразвалку, закинув охотничье ружье на плечо, длинную бахрому его куртки из оленьей шкуры трепал свежий морской ветерок. Анжелика около центрального колодца обсуждала с мадам Ламбело последнюю проповедь отца Прево. Вернее, говорила только мамаша Ламбело, а Анжелика внимала ей, натянув на лицо одну из улыбок, с которой знатная дама выслушивает просительницу. — Я горячо поддерживаю нашего святого отца. Не дай Господь прослыть еретичкой или греховодницей какой! Но я вам так скажу, милостивая госпожа, уж очень сурово он с бедными Борами. Что же делать Бернарду без руки-то? Франсина еще сама дитя, а крошка Мари только говорить начала. Ведь им и за скотиной ходить, и огород сажать, как без мужских рук-то? Ян Ридо взял на себя всю мужскую работу, а во Франсине души не чает, и не скажешь ведь, что из разбойничьего племени. Бернар-то, бывало, и прикладывал ее по пьяни, когда обе руки были, а этот, вишь ты, пылинки сдувает. Анжелика поджала губы: ну и репей же этот отец Прево! Легко с амвона стращать грешников адскими муками, но как мирскому человеку пахать землю без руки или ходить за скотом? Утешаться лишь сладкими обещаниями райской жизни? И ведь не захотят молодые люди так просто в гроб ложиться, как бы еще больший грех на себя не навлекли. Память о минувшей зиме еще не скоро потускнеет. Дикая природа не дает человеку поблажек наравне со зверьем, тот, кто не трудится, не может раздобыть для себя пропитания — умирает. Но Анжелика не успела высказать свое мнение плотничихе, потому что как раз в этот момент увидела траппера. Она радостно вскрикнула: «Мэтр Перро!» — и, позабыв о приличиях, бросилась к мужчине на шею. Тот успел перехватить ее за руки, почтительно отходя на шаг назад. — Not so fast, young lady! — раздался добродушный голос, напоминающий хриплый басок Перро, но принадлежавший вовсе не ему. Траппер снял шляпу, под которой оказалась буйная ярко-рыжая грива, и, неловко поклонившись, представился: — My name is Crowley, George Crawley. Меня зовут Джордж Кроули, — перевел он на французский, говоря при этом с сильным английским акцентом. — I am Marquise du Plessis-Bellière, the Governor's wife, — важно произнесла Анжелика, медленно подбирая нужные слова. Она изучала английский язык в Тулузе по настоянию Жоффрея, который нанял ей преподавателя-англичанина. Через год регулярных уроков Анжелика почти свободно болтала на английском и даже могла следить за беседами мужа с учеными-изгнанниками, находившими приют под сенью розовых стен Отеля Веселой Науки. Увы, с тех пор много воды утекло! Но Анжелика обрадовалась возможности приветствовать нового гостя на его родном языке. — Я — не Николя Перро, но я его знаю. Он сказал, что вы заинтересованы в покупке мехов? Заинтересована ли она?! Анжелике пришел на ум отрывок из письма управляющего Маршандо, где он подтверждал, что за последние десять лет поставки мехов из Московии сильно сократились. Ходили слухи, что московиты перебили почти всего пушного зверя в своих лесах и сейчас начали отправлять экспедиции на восток к горам в поисках новых охотничьих угодий. И, поскольку Европе по-прежнему нужны шляпы, плащи, горжетки и прочие предметы роскоши, спрос и цены на американские меха растут. Хотя он, Маршандо, и не одобряет столь серьезный денежный риск, но не может не согласиться, что план госпожи маркизы заслуживает внимания, и он приложит все усилия к его исполнению. Кроме того, Маршандо писал, что московиты очень искусны в обработке кожи, и, возможно, стоит отправлять часть шкурок на выделку в Московию, как уже делают англичане… Анжелика поняла, что поймала синюю птицу удачи и ее план начинает работать. Раз уж судьба забросила их в Новую Францию, она потихоньку будет собирать сливки и приумножать и так уже немалое состояние, а дальше будет видно. Она отвела Кроули в свежесрубленную беседку возле Западных ворот, в которой солдаты по вечерам играли в карты и кости, и попросила рассказать о себе, чтобы лучше представлять, с кем она имеет дело. Упомянутый общий знакомый настроил ее благодушно к английскому гостю. — Я с семьей живу в сорока лье от вас на полпути к устью реки Святого Иоанна. Это меньше дня на север, — траппер махнул рукой, указывая направление. Я много лет знаюсь с Перро, и он передал мне, что вы готовы скупать меха по двойной цене под самым носом англичан. Клянусь Святой кровью, я готов помочь вам в этом деле! — А разве вы не англичанин? — удивленно спросила Анжелика. — Я шотландец, мэм! Я не подчиняюсь ни французам, ни англичанам, живу обособленно, сам по себе, при случае мы имею дело и с теми и с другими. Но лучше уж эти земли перейдут к французам, чем к этим проклятым протестантам. — Вы католик? — уточнила на всякий случай Анжелика, вспомнив, что шотландцы и англичане не ладят между собой, в том числе и в вопросах веры. — Ну конечно! — воскликнул Кроули с ноткой оскорбленного достоинства в голосе. — О, я должна представить вас моему супругу, месье дю Плесси. Он ищет проводников, хорошо знающих эти земли, чтобы завершить разметку территорий и принять решение, как лучше проложить торный путь между Французским заливом и долиной Святого Лаврентия. Кроули наклонил голову в знак согласия. Прошла неделя с тех пор, как Филипп и дюжина солдат форта ушли вверх по Пенобскоту. Кроули, которого за несколько дней, пока он гостил в форте, успели полюбить и взрослые и детвора, взялся быть их проводником. Сен-Кастин тоже отправился с ними, рассчитывая повидать будущего тестя. Шаман племени был пока против его брака с Матильдой, туманно объясняя, что видит в будущем препятствия для брака. Кастин во время визита рассчитывал добиться ответа от шамана, что это за препятствия и как он может исправить ситуацию. Наместником форта было решено оставить капитана «Звезды Аделаиды», а отплытие корабля задержать до возвращения Филиппа и его отряда. — Это займет недели две-три, не больше, — успокаивал ее Филипп в их последний вечер наедине. — А вдруг индейцы? — Ерунда! Кроули подтверждает, что ирокезы не заходят в эти края. Если только маленькие группы лазутчиков в несколько человек, но против дюжины вооруженных до зубов мужчин они не выйдут. К тому же я снова собираюсь встретиться с верховным вождем абенаков, чтобы подтвердить дружеские союзы. Даже презрительный высокомерный Филипп считал, что индейцы поступили с ними в высшей степени порядочно. Подарок, который он вез вождю Модоковандо, был не просто символической безделушкой, это был меч из страны Эдо, подаренный маршалу господином Тавернье. Филипп очень дорожил им и благоговейно относился к мечу. Этот жест в глазах Анжелики говорил о многом, и у нее даже слеза навернулась от осознания душевного благородства мужа. Это был один из тех моментов, когда от гордости за него щемило сердце. В начале мая хорошая погода резко сменилась похолоданием — дуб цвел. Но как только мужчины уехали, резко потеплело. Бывалые говорили, что не припомнят, чтобы так пекло. — Все всходы погорят, — бурчали крестьяне. Но Анжелика, как истосковавшаяся по теплу пташка, радовалась новому погожему дню. Бартоломью все-таки слазил на чердак и обнаружил там гнездо сипухи. — К беде, — расстроенно заныл мальчишка, — к покойничку в доме! Надобно разворошить, — но Анжелика велела отстать от гнезда. Были уже покойнички, теперь пусть живет тварь Божья. — Не будь таким суеверным! — А мне маменька сказывала! — заупрямился мальчик. В сердцах Анжелика пригрозила мальчишке наказанием. Вот еще, будет она слушать такие глупости. Да в Монтелу не одна сова жила на чердаке. Вспомнив Ньельский лес, на сердце вдруг сделалось сладко: здесь, как и там, она по ночам заслушивалась лягушачьими концертами. Вот басом завела большая рыжая жаба, а к ней присоединился баритон белобрюхих самцов, ему ответил звонкий дискант лягушек поменьше. В это же время по некому неизменному закону природы засвистел дрозд. А как только всходила луна и на ночном небе загорались мириады звёзд, просыпались ночные обитатели леса. И вместе с этими звуками Анжелика чувствовала, как радость жизни вновь струится по венам. Немногочисленные поселенцы этих царственных земель, почти полностью покрытых лесом, оживились вместе с первым теплом, как стая любопытных пчел. Раз в два-три дня к их берегам приставала лодка, везущая либо почту, либо товары из других поселений. Вот и сегодня очередной заезжий торговец заставил колонисток забыть о делах и окружить его, жадно ловя каждое слово. Очень довольный собой англичанин по имени Илай Кемптон расхваливал свой товар: табак, святые образы, кружева, часики. У него было все, что могло привлечь жителей, а точнее, жительниц самых отдаленных поселков. Занимаясь прибрежной торговлей, он побывал во всех уголках Французского залива и лучше других знал, где что можно было достать, чего не хватало жителям тех или иных поселков, что наполняло блеском глаза одной девушки и вызывало гримасу у другой, что нравилось внукам и дедушкам, что могло доставить радость в самой убогой хижине. Он рассказал, что сейчас плывет из Порт-Рояля, прикупив там их знаменитой красной керамики (Мадам, не хотите ли взглянуть?) и после Пентагуэта планирует заглянуть в английский Некуассет, а оттуда направиться прямиком в Бостон, чтобы купить шерстяные ткани цвета индиго и ярко-красных тонов. Не переставая расхваливать свой товар, торговец опустился перед ней на колени, но, как оказалось, это ему понадобилось прежде всего для того, чтобы снять мерку с ее ноги. Без конца путешествуя, он обучился сапожному ремеслу и теперь обещал Анжелике сшить из мягкой кожи пару очаровательных туфель со шнурками, подчеркнув, что его шнурки самые прочные, потому что он ставит на концы медные защипочки. На северо-востоке есть Королевский остров, где живет старый одинокий шотландец, который выделывает для него самые мягкие кожи. Анжелика, обутая в сафьяновые башмачки, привезенные для нее из Парижа, ответила ему благосклонной улыбкой. Все же местная обувь куда практичней, а в том, что за звонкую монету англичанин поработает на славу, создав для нее шедевр сапожного искусства, она не сомневалась. С приходом тепла ужин готовили на свежем воздухе. В одном чане, подвешенном над костром, варили похлебку из даров моря, из другого высовывались красные клешни лобстера. Открыли присланный из Порт-Рояля бочонок пива, а торговец, воодушевленный появлением новых покупателей, выставил бочку сладкой медовухи. Вдыхая одурманивающий аромат леса, смешанный с запахом океана, Анжелика усадила рядом с собой гостя, расспрашивая его о том о сем, главным образом о местных островах и населяющих их людях. В ходе разговора Илай упомянул, что с месяц тому назад в скалах Длинного острова нашли обломки галеона «Святая Изабель». Торговец вздохнул: всем известно, что на этих островах иногда промышляют сухопутные пираты, заманивая корабли на скалы. Сколько добрых людей оказалось на небесах из-за этих разбойников! Анжелика удивилась, что такой всеведущий человек не знал историю нападения Ван Рейка на форт Пентагуэт. Был второй час ночи, когда Анжелика собралась идти спать. Оставив у костра Инесс, мурлычущую испанскую песню и аккомпанирующую себе на гитаре, маркиза поискала взглядом племянницу. За две недели, что она провела здесь, девочка успела освоиться и стать всеобщей любимицей. Чумазая Мари-Анж нашлась сидящей на ступеньке дома, сонно привалившись к опоре крыльца. — Ох, это вы, тетушка! — Она широко зевнула и сунула Анжелике в ладонь какую-то бумагу. — Вот, велели вам передать. Мари-Анж шмыгнула в комнату, она заняла место Барбы, переехавшей в новый дом к мужу. Сюзон, сестра Бартоломью, стала новой горничной маркизы вместо покойной Катрин. После отъезда Филиппа Анжелика позволяла племяннице залезать к ней в постель, чтобы понежиться на мягкой перине, но только с условием: пусть сперва хоть бы умоется и вымоет ноги. Нелюбовь к водным процедурам, видимо, была семейной напастью детей де Сансе. Мари-Анж страшилась мыла и мочалки больше, чем грешник — адской сковороды. Сегодня заниматься воспитанием племянницы было уже недосуг, и Анжелика, махнув на нее рукой, сразу прошла к себе. Сюзон дрыхла как полковая лошадь, эту даже вестники Страшного Суда не разбудят. Прежде чем самой раздеться и умыться в холодной воде, Анжелика развернула записку. «Мадам, Кроули передал мне весточку от вас. Послезавтра я проездом буду в Некуассете. Увы, поручение господина Талона не может обождать, поэтому я не смогу добраться до Пентагуэта. Но мне надо встретиться с вами, это касается нашего дела. В письме боюсь писать больше, надо увидеться с глазу на глаз. До Некуассета вам полдня морского пути, я буду ждать вас до вечера, прежде чем отправлюсь в путь. С уважением, Николя Перро» Дочитав послание, Анжелика задумалась: Филиппу, разумеется, не понравится, если она уедет в Некуассет, да еще и без его ведома. С другой стороны, до возвращения мужа она успеет обернуться, даже если придется ночевать в селении. Игра стоила свеч. Раз Перро решился писать ей, дело действительно важное. К утру решение созрело окончательно, да еще торговец подлил масла в огонь, расхваливая местные промыслы и красоты. Очень удачно было, что именно капитан де Руйе был оставлен наместником форта, он не посмеет возражать ее планам. В конце концов, именно она была хозяйкой «Звезды Аделаиды», которая сейчас мерно покачивалась на рейде в бухте. Весь прошедший месяц команда корабля под руководством Филиппа помогала им укреплять форт, при участии моряков были выстроены несколько новых домов, в том числе для Барбы и ее мужа, восстановлены амбар и коптильня, заложен новый большой склад для товаров по плану интенданта Талона. В своем письме интендант предлагал Анжелике еще одну идею, и она с восторгом ей воспользовалась. «Звезда Аделаида» после возвращения Филиппа должна была отплыть сначала в Вест-Индию с грузом бочек, ящиков и досок, в которых всегда нуждались производители сахара, рома и какао. Плотник Ламбелло, взяв себе несколько моряков в помощники, работал весь месяц не покладая рук, и результат сейчас занимал почти весь грузовой трюм, потеснив меха, купленные этой весной у Кроули и индейцев. Погрузив в Вест-Индии какао бобы для шоколадного дела Давида Шайо, корабль возьмет курс на Францию, успевая до начала сезона ураганов в Атлантике. Рейс был пробный, и если он окажется прибыльным, Анжелика планировала его повторять. С подачи интенданта уже четвертый год несколько кораблей следовали такому маршруту. На Карибах хорошо платили за древесину, бобы, рыбу и тюлений жир из Новой Франции, во Францию же из Вест-Индии можно было везти не только какао, но и сахар, и ром. Все складывалось как нельзя лучше! Анжелика быстро договорилась со знакомыми рыбаками, что они отвезут ее в Некуассет, а к завтрашнему вечеру вернут обратно в форт. Вместе с ней в плавание отправилась Инесс, которая не раз бывала в английских поселениях и свободно говорила по английски. Анжелика захватила с собой образцы товаров в надежде установить с деревней торгово-меновые отношения. Для охраны она выбрала двоих дюжих солдат. Те ворчали и артачились: дел в поле невпроворот, так еще и месье маркиз увел с собой дюжину мужчин. Поселение осталось не только без работников, но и без защитников, как бы не вернуться на пепелище. Но Анжелика успокоила мужчин, что весь путь займет всего день-два, к тому же в форте помимо нескольких солдат оставалась команда «Звезды Аделаиды». Спор продолжать не стали, да и во всем есть свои преимущества. Рядом с такими красавицами как маркиза и сеньорита Инесс, никакая дорога не в тягость. Уже почти сели в лодку, а тут Сюзон: «Я с вами, мадам! Что я без вас делать-то буду?!», пришлось взять и ее. Мари-Анж тоже просилась, но ее оставили помогать Барбе. Девочка важно вздернула нос, подражая высокомерию какой-нибудь домоправительницы. Уезжать, не дождавшись мужа, было совестно, но, вспомнив письмо Перро, Анжелика решилась. Было десять утра, и солнце уже почти висело над их головами. Прежде чем форт скрылся за прибрежными скалами, Анжелика в последний раз глянула на развевающийся белый флаг с королевскими лилиями. Через два дня она будет дома с ключом от одной из самых важных побед, которую ей вскоре предстоит одержать.