you are my soulmate

С каждым новым днём, как только солнце показывалось из-за горизонта, расплываясь красками рассвета по пробуждающемуся небосводу, Бэкхен думал о Пак Чанеле, и о том, что он, пожалуй, его уже любит. Он сам не знал, откуда к нему пришло это тёплое и лелеющее душу чувство внутри, но он явно ощущал, что чувствует к этому человеку нечто особенное, непохожее ни на что другое, что иначе никак не назовешь, кроме как искреннего, но болезненного чувства любви. Бэкхену бы больше всего хотелось однажды проснуться не одному в большой кровати, в которой маленькое тело словно терялось, а с кем-то тёплым и вкусно пахнущим, кого желало сердце в груди юноши, кем были заполнены мысли, не смотря на то, что они никогда в жизни не виделись. Проснуться, утонуть в ласковых объятиях, вкус которых Бэкхен уже и забыл (а может и не знал никогда), пить чай и любоваться красивым рассветом, а потом закатом. Вместе. Вместо нежных слов, щекочущих бабочек в животе, невесомых поцелуев в виски и завтрака в постель, Бэкхен получал телепатической почтой слова, совершенно разные, но такого схожего характера — «это все зря». Тело стремительно покрывалось странными ссадинами и синяками, поначалу очень пугая несмышленого парня. Бен просыпался с новыми увечьями практически после каждой ночи, и был даже благодарен, что эта боль пока не появлялась днём, ведь это ухудшило бы его жизнь ещё пуще прежнего. На бледной и мягкой коже уродливо красовались синевато-фиолетовые подтеки, старые синяки с трудом сходили с его тела, желтели, приносили боль и доставляли дискомфорт. Бэкхен старательно скрывал царапины за длинными рукавами кофт и высокими воротниками, а так же шарфами. Теперь длинная одёжка стала для молодого музыканта укрытием и щитом, за которыми он мог спрятать свои развившиеся комплексы и тоскливую любовь к человеку, чьё имя выбито у него на теле. Несмотря ни на что Бэкхен был уверен, что его истинный соулмейт, некогда определённый ему великой судьбой и повелением природы, в чью мудрость он значимо верил, на самом деле не желал ничего плохого никому из них.

И даже если так, это имя перекрывает все раны, которыми было засыпано тело юноши с головы до пят.

— «Он мне не нужен», — однажды отчётливо слышится раздраженный голос в голове Бэкхена, к которому он уже успел привыкнуть. Его пробирает дрожью от тембра голоса, а потом от смысла сказанного устами его соулмейта. Парня будто ударяют поддых, прописывая точные удары. Боль невыносимо разрывает ребра, грудную клетку, заставляя сердце мучиться и изливаться кровью. Чувствительный Бэкхен прикрывает рот руками, задыхается и опускается на пол, параллельно со своими скатывающимися по щекам слезами, что оставляют за собой мокрые и горячие следы.

Пускай Пак Чанель останется в жизни Бен Бэкхена хотя бы вот такими отметками и шрамами.

— Зачем же ты так, Пак Чанель… — мысленно шепчет Бэкхен, скрывая новые ранки за пластырями и бинтами.

Но его все равно никто не услышит.

***

Так прошло ещё пол года его скучной и однообразной жизни, которая мчалась слишком быстро, и растерянный Бэкхен просто напросто не успевал ощутить и в полной мере вкусить настоящей жизни. Простой счастливой жизни. Занимая все свои мысли тем, почему затерявшиеся души в огранке тел не хотят и не могут услышать друг друга, чтобы хоть как-то поспособствовать соединению друг с другом, Бэкхен с горем пополам сдал свои экзамены, желая в новом учебном году подавать документы на курсы в знаменитую музыкальную филармонию города. В закромах души парень питал ещё одну неисчерпаемую надежду на то, что его действительно туда примут. Для этого ему предстояло хорошо подготовиться, чтобы повысить свой уровень музыкального образования и развития, а так же исполнить на конкурсном отборе несколько произведений собственного написания. И Бэкхен писал. Каждая буковка в каждом слове, каждое слово в стихах, каждая нотка в нотном стане, каждая музыка были посвящены только одному единственному человеку, имя которого на пальце юноши периодически повышалось в температуре. Он нервно комкал бесконечное количество листов, закидывая небольшую урну своими произведениями, которые как на зло не хотели получаться удачными. Со временем Бэкхен стал входить во вкус и сочинял что-то уже в свободном полёте, не дожидаясь никакой таинственной Музы. Муза у него давно была и имя ей — Пак Чанель. Музыкант уже привык к тому, что его голос периодически звучит в его голове, все время оставаясь без ответа — ведь Бэкхен просто не может ответить. Он чувствует себя виноватым первые месяца два или три, все остальное время он упорно сердится и обижается на привратницу-судьбу, которая просто сыграла злую шутку с двумя бедными людьми. Он слышал голос Чанеля настолько отчетливо и часто, что невольно начал верить в то, что на самом деле он где-то очень рядом, просто Бэкхен не только не может ему ответить, но и пока не видит. А еще это происходило довольно часто, поэтому у Бэкхена тайно трепетало сердце, надеясь на то, что Чанель думает о нем достаточно много и не забывает.

А не забудет ли? Значит ли это, что ещё не время? Если да, то когда же настанет это время и настанет ли оно вообще?

Пару раз к Бэкхену во снах приходил чудесный молодой человек, которого юноша решил разумным сосчитать за свой идеальный идеал. В первом сне он был похож на средневекового рыцаря, который искусно управляется с резвым конём. Лица тогда юнец не разглядел, но зато смог ощутить, будто само солнце спустилось на землю и благословило его, касаясь рукой груди, разливая тёплую энергию внутри, словно сладкий мёд. Во второй же раз Бэкхен увидел очень символичное видение: он, облаченный в простую и свободную длинную рубаху, блуждает по лесу и не может выбраться. Он видит, как высокий темноволосый юноша ищет его, бегая между деревьев и прислушиваясь, но никак не может найти. «Я здесь!» хочется закричать Бэкхену, когда юноша разочарованно смотрит сквозь него и устало опускается на сломленное дерево, покрытое мхом. Но Бэкхен не может закричать: рот открыт в немом звуке, горло саднит от перевозбуждения и переутомления, слов наружу никаких не выходит. Юноша продолжает искать, все больше и больше удаляясь от Бэкхена, который словно прирос ногами к земле, запоминая образ чудесного гения в своей голове. Этот образ он старательно вырисовывал на бумаге, водя карандашом по альбомному листу, пытаясь максимально точно вспомнить и передать очертания лица, выражение глаз, форму носа и губ, а так же положение волос для своего портрета, который получается у него только с третьего раза. Этой ночью, снова позабыв о сне, Бэкхен открывает в себе ещё одну удивительную силу — способность к рисованию. Парень нервно кусает губы, прижимая к себе рюкзак с книжками и скетчбуком, полным рисунков молодого незнакомца и горько усмехается сложившейся нелепости ситуации: ну не ходить же ему по улице с фотороботом парня из снов, в которых он даже не был уверен. — Эй, ты чего тут застыл? — лёгкий толчок кулаком в плечо выцепляет Бэкхена из своих мыслей. Это О Сехун, с которым они вместе учатся на заочном. Таких как они, всего лишь двое, поэтому они сошлись на том, что оба не против общаться. Бэкхен молча поджимает губы и смущенно улыбается, касаясь рукой щеки, ненароком вспоминая, что на скуле все ещё красуется бежевый пластырь от последней ссадины. Кажется, Чанель тогда сказал кому-то о том, что Бэкхен ужасен, но Бен старался не запоминать тех слов, которые слышал в своей голове.

Их за него запомнит его тело.

Сехун косится на лицо знакомого и вопросительно изгибает бровь. У него это получается даже красивее и лучше, чем разговоры немыми жестами. Бэкхен делает вид, что ничего не заметил и нехотя отмахивается отговоркой «а, ударился», когда Сехун пальцем указывает ему на скулу. — Ладно, — парень напротив тяжело вздыхает и жестами говорит с Бэкхеном, — ну что, вместе пойдем? — Да, — свободно парирует Бэк, согласно кивая, — только подожди, я заберу скрипку и оденусь. Сехун разводит руками и активно предупреждает о том, что там жара несусветная, и причём оказывается прав. Бэкхену душно в пальто и он снимает его по выходу из института, таща на плече скрипку, а в руках маленький рюкзак и пальто, перекинутое через руку. Перебинтованное запястье мальчика с пшеничными волосами скрывает чёрная рубашка с длинными рукавами. Они двигаются по площади, проходя мимо филармонии, на которую Бэкхен частенько заглядывается, готовый начать пускать слюни, как дитя малое. Никто из них не заметил, как они прошли почти весь путь по аллее. На жаркой майской улице как всегда полно людей, Сехун поведает Бэку о том, как прошла его последняя лекция, а Бэкхен чертыхается про себя, потому что играть из-за палящего весеннего солнца сегодня резко перехотелось. Так же резко, как Бэкхен вновь услышал голос в своей голове, который полностью вводил его в транс; так же резко, как внизу живота он почувствовал колкие боли, словно кончик ножа точковал по нежной коже; так же быстро, как сердце Бэкхена перестало считать свои удары, срываясь на бешеный ритм; так же быстро, как Бэкхен выпал обратно в реальность, окончательно перехотев жить. — «Я уже ненавижу его! — голос в голове бьёт по мозгам и барабанным перепонкам. — Он мне не нужен, Ифань! Не нужен!» Голос Чанеля полон злобы и отчаяния, да такого, что Бэкхену стало страшно: он никогда не слышал настолько плохого о себе. Никогда еще Чанель не говорил о том, что он его ненавидит. И никогда ещё не было так больно, ведь он почти согнулся пополам, до побледнения испугав сопровождающего его Сехуна. Но все сопровождающие отошли на второй, а то и третий план, когда у Бэкхена подкосились ноги от его леденящего кровь предположения. — И не смей больше затевать эту тему, он мне никто, — теперь голос звучал одновременно и в голове и снаружи, вгоняя юношу в небывалый испуг и волнение. Больше всего он боялся сделать это, но ощутив, как больно прорезается новая глубокая царапина на тыльной стороне ладони, Бэкхен, давя слёзы, поддался искушению, поворачивая голову. Долго искать не пришлось. Обладателем чарующего голоса в голове и наяву, который приносил немыслимую боль и пугливое счастье одновременно, оказался высокий парень, что стоял спиной и говорил с другим парнем буквально в нескольких метрах от Бэкхена. Он ощутил мелкую дрожь, жар, одновременно с этим волнующий тело холод. Губа Бэкхена предательски задрожала, а плечи истерично затряслись в немом всхлипе. Отцепив от себя руки младшего Сехуна, совершено не зная, что им движет, юноша на негнущихся ногах медленно преодолел расстояние, чувствуя, как кровь запекается корочкой на ссадинке. Два друга прервались, отвлекаясь на странного корейца, который вдруг нарушил их маленькую компанию своим большим-большим секретом и неожиданным появлением. Бэкхен с трудом держался на ногах, пытаясь не грохнуться в обморок прямо у ног того, кого видел во снах. Прямо перед ним, наяву и не иначе, стоял высокий и хорошо сложенный Чанель, треугольный вырез на джемпере которого оголял бледную надпись на ключице. Столь же бледную, как и сам обладатель имени, выведенного на коже. — Чанель… — словно в подтверждение мыслей Бэкхена, заговорил за его спиной друг парня, а потом обратился непосредственно к Бэкхену: — Эй, вы в порядке?

Нет, не в порядке.

Кажется, у Бэкхена дрожали не только руки и тело, но даже глаза, блестя в отражении чужих глаз из-за слёз.

Чужих, а таких желанных, близких и родных.

Бэкхен с ужасом осознал, что его сновидения не были ложным обманом и заблуждением юного влюбленного сердца: губы, нос, глаза, и даже чудные уши, мило торчащие в стороны. Прямо напротив него стоял Пак Чанель, который так плотно засел в голове, сердце и даже на теле Бен Бэкхена. Кажется, начиная захлебываться эмоциями, накатившими слезами и безмерной силой притяжения этих карих глаз, Бэкхен медленно скользнул взглядом ниже. Заприметив курсивную метку на чужой привлекательной ключице, что выглядывала из-под выреза модного джемпера, рука Бэкхена бесстыдно вытянулась и коснулась, заставляя метки соприкоснуться. То, что произошло в следующее мгновение повергло в шок всех четверых, ведь и Сехун стал свидетелем того, как двоих парней буквально отбросило друг от друга. Высокий Чанель отпрянул с непонимающим и удивленным взглядом, и зашипел, держась рукой за место, куда только что коснулась рука поразительного незнакомца. Бэкхен едва ли не упал, чувствуя как покалывает в подушечках пальцев от неожиданного и по истине волшебного лёгкого разряда тока, что пробежался по телам обоих. — Стойте! Стойте! — первый опомнился Ифань и попытался схватить Бэкхена, что уронил своё пальто и рюкзак прямо на асфальт, и позорно, собирая в себе последние силы, бросился удирать, держась за пояс от чехла своей скрипки, что тряслась за спиной точно так же, как тряслись его плечи от молчаливых рыданий, что значительно затрудняло виденье дороги.