you are my soulmate

Ночной клуб «Azee Arizona» горит яркими вывесками на ночной городской улице снаружи, собирая у своего входа ещё пока трезвых молодых людей, а внутри сияет всеми оттенками фиолетового неона, вмещая в свои стены немалое количество уже порядком подвыпившего народа. Музыка, разрывающая колонки клуба, отличается первоклассными битами и качественным звуком, на сияющем танцполе места хватит всем, а бар богат лучшим алкоголем, коктейлями, закускам и, конечно же, барменами — по истине мастерами своего дела, а так же по простому стечению обстоятельств и прелести работы — отличными слушателями. — Поэтому ты затащил меня в этот клуб, ссылаясь на то, что он самый лучший? — светловолосому парню приходится несколько раз повторить свой по большей мере риторический вопрос, потому что в клубе очень громкая музыка, и приходится кричать на ухо своему соседу. Минсок кивает, при этом не отрываясь глазами от своего телефона, но покачивая головой в такт играющей музыки. Парня рядом это неимоверно злит: как вообще можно поступать так глупо — идти в ночной клуб, тащить с собой его под предлогом «развеяться», а самому сидеть на диванчике за столиком и залипать на экран телефона, гипнотизируя взглядом контакт своего парня в телефонной книжке. Лухан дуется открыто и ещё больше психует, когда Мин не отвлекается даже на толчок острым локтем в ребро, лишь тихо шикая про себя и шипя. У Лухана макияж уже потёк весь, подводка слегка размазалась, и остаток нервов на сегодняшний вечер был решительно исчерпан. — Лу, успокойся и расслабься, — наконец-таки подаёт голос Минсок, оставшийся почти в идеальном виде, — отпусти себя, повесились. — Ты сам позвал меня сюда, сам знаешь с какой бесконечно тупой целью: заставить своего парня ревновать, потому что вы поссорились! — Лухан откинул мешающую уложенную прядь челки назад, оставляя на своих немного мокрых пальцах блестки от клейкого лака, пол флакона которого Минсок вылил на него перед выходом, — ты оставил меня тут одного, а меня между прочим чуть в туалете два раза не зажали! Лухан уже без каких-либо шуток по-настоящему обижается. Его надутые губы, упрямый взгляд прямо перед собой и скрещенные руки на груди, хоть и выглядят довольно мило, но заставляют Минсока действительно чувствовать себя виноватым. Он дёргает парнишку за тонкий рукав шелковой рубашки с широким вырезом на груди, осторожно тыкает пальчиком в щеку, виновато строя глазки. — Ну, ЛуЛу, пожалуйста, прости меня, — Минсок растягивает слова сладким голосом и выглядит до того невинно и мило, что Лухан боковым зрением замечает это и слишком быстро сдаётся, тихонько улыбаясь кончиком губ. — Видишь, он тебе не звонит, — парень кивает на серебристый телефон, который (о боги!) Минсок наконец-таки отложил на стол за все время и отвлекся, — а вот ты совсем не думаешь, что завтра на работу. — Завтра суббота вообще-то, — хмурит брови Мин, но выглядит он явно довольным человеком, который все продумал, — а вот ты слишком много думаешь о своей дурацкой работе. — Она такая же твоя дурацкая, как и моя, — хмыкает в ответ Лухан и нервно притягивает свой коктейль, зажимая длинную соломинку с зонтиком между губ. Минсок смотрит на всё скучающим взглядом побитого маленького щенка. Музыка уже противно давит, предупреждая о том, что ещё чуть-чуть и она разорвёт его череп на кучу мелких кусочков: собирай и склеивай потом, как хочешь. Парень с громким стоном откидывается спиной назад, запрокидывая голову и хныча. По его скромным расчётам Чондэ должен был позвонить ему ещё тридцать минут назад, где-то на конце первого коктейля, а не четвёртого.

Значит ли это, что ему плевать?

Лухан с пониманием и наивысшей степенью сочувствия смотрит на своего явно поникшего и давно упавшего духом брата, раздумывая, как бы ему помочь. Он знал эту парочку давно и очень хорошо: брат познакомился с Чондэ на каком-то важном мероприятии ещё во времена студенчества и первой практики. Чондэ оказался сыном главврача и владельца частной коррекционной клиники, в которой два брата-неразлучника работали. По скромному мнению Лухана, их отношения развились настолько быстро, что он даже не успел уследить за этим и проглядел тот момент, когда Минсок заломился в их дом с визгами и дорогим кольцом на пальце. Разглядывая подарок, Лухан тогда подумал, что оно очень похоже на обручальное, и могло свидетельствовать о закреплении их прочных уз. Внешне они и правда напоминали женатую семейную пару. В истинности чувств обоих Лухан нисколько, никогда и ни минуты не сомневался, но иногда Минсоку свойственно было устраивать своеобразные концерты по заявкам, включающие в себя сцены ревности, летящие в разные стороны предметы, случайно попавшие под горячую руку и вредные поступки, совершаемые на зло. Минсоку свойственно их было открывать, а Чондэ, которому всегда волшебным образом удавалось держаться молодцом и оказываться в нужном месте и в нужное время, свойственно было эту «лавочку» прикрывать, заканчивая все концерты и прочие наинтереснейшие мероприятия. Лухан, признаться честно, с нетерпением ждал, когда же этот самодовольный хмырь с противной ухмылкой и дурацким троллингом замечательный Чондэ, который успел стать ему как старшим братом, заберет их с Минсоком отсюда прочь, потому что домой хотелось неимоверно и как можно скорее, а вот Минсок, кажется, не спешил, напиваясь коктейлями с горя. — Почему он не позвонил, ЛуЛу? Ему все равно на меня, да? На это все равно? — словно в бреду причитает Мин, у которого уже глаза на мокром месте. Он жестом указывает на внутреннюю сторону своего бедра под этим имея ввиду метку, что закралась в довольно интимную зону. Во время обид Минсок постоянно тыкал всем этими метками с именами друг друга, мол, «мы, конечно, в ссоре, но он, сучки, мой». Ненаглядному Чондэ это казалось бесконечно мило, а вот брата порядком подбешивало. Ведь не у всех же всё так хорошо, как у этих двоих дураков. Лу знал о метке брата давно, если не всю свою жизнь, в частности потому, что тот шлепал по квартире в одних плавках после душа. У Чондэ метка красовалась на подкаченном предплечье, что по словам Минсока, очень возбуждало, а Лухан понять не мог, чему там вообще можно было возбуждаться. Как бы не просили и не упрашивали, свою метку упрямый Лу старательно скрывал. — Просто зря ты это все затеял, — вздыхает Лухан, поправляя макияж, смотрясь в карманное зеркальце, — у меня очень не хорошее предчувствие. Кто из нас вообще старший? Внутренне Лухан обманывал самого себя, потому что, если закрыть глаза на этот чёртов клуб, то Минсок был восхитительным, умным и заботливым хеном — самым близким человеком на свете. — Почему бы тебе не найти кого-нибудь с кем бы ты мог сегодня потанцевать, м? — Минсок играет бровями, хлопает Лухана по бедру, тем самым смущая брата. Его туманный взгляд останавливается на двух парнях, которые, кажется, о чем-то беседуют за барной стойкой, а один из них лукаво поглядывает в сторону светловолосого. — Даже не думай, Минсок, здесь все так смотрят, — опережает младший, строго косясь в сторону брата, который смеется над собственным фиаско в роли купидона и причитает нечто похожее на «ой, да кому ты сдался». — Ну-у, — Минсок разочарованно крутит в пальцах соломинку из пустого бокала, уже подумывая заказать ещё и самому позвонить этому гаду Чондэ, — я тогда не знаю, что тебе предложить. — Пойдём лучше вдвоем просто потанцуем, — у Лухана уже задница зудит сидеть на одном месте, теряясь в танцующей толпе и свете неонов, он вдруг оживляется из последних сил, вздыхает и хватает брата за руку. Тот смеётся, наконец-то соглашается и Лухан уже подрывается с места под новую ритмичную музыку, высматривая хорошее местечко, куда можно удачно вклиниться, чтобы оттянуться первый раз за скудный вечер. Но планы парня нарушает экран телефона Минсока, который одиноко вибрирует на столе, а на дисплее улыбается наглая рожа Чондэ, которую Лухану от всей души и со всей щедростью хочется стукнуть какой-нибудь толстой книжкой из маленькой домашней библиотеки в их доме. Минсок вырывается из хватки брата, издает нечто похожее на визг и бросается к телефону с горящими глазами, на пути бросая младшему извинения. Лухан сжимает кулаки и даже не думает останавливаться: парень идёт в глубь клуба танцевать, едва ли слыша за спиной знакомое «Алло, Чондэ…». О том, что происходит в другом крыле этого клуба он даже не подозревает.

***

— Блять, объясни мне, нахрена я тебя позвал, если ты меня вообще не слушаешь, а? — голос Чанеля срывается, от высокого градуса алкоголя, что попал в его организм за последний несчастный час, он теряется и совершенно не может управлять своим голосом: то неосознанно старается переходить на высокие ноты, явно фальшивя, то хрипит настолько низко и сипло, что мертвец бы позавидовал и испугался. Ифань был не из пугливых, да и нынешнему положению друга позавидовать особо было нельзя, но и нельзя было слушать спокойно этот пьяный бред. Всего за какой-то час он выслушал столько некрасноречивых выражений насчёт незнакомого ему человека, сколько он, кажется, не слышал за всю свою недолгую жизнь. — Я тебя спрашиваю, — язык у Чанеля заплетается на особо сложных для него сейчас словосочетаниях, а сам парень напился до такой степени, что сидя на высоком стуле, его шатало в разные стороны и если бы не барная стойка в роли опоры, он бы наверняка улетел прочь, целуя грязный пол. — Ты меня… блять. Видя скорченную гримассу Чанеля, Ифань помог ему выпрямиться, чтобы не перегибать желудок, заставляя закрывать рот руками. — Так-так-так, чувак, только не здесь, окей? — друг отодвигает подальше их телефоны и бокал Чанеля с недопитым алкоголем, придерживая парня за плечи, — пошли-ка в туалет, проблюешься хоть и домой поедем. — Ну-ка! — горланит Чанель и резким движением упрямо скидывает руку друга со своего плеча, вредно пододвигая к себе свой бокал обратно, специально громко стукая им по поверхности стойки, — бармен, братишка, подлей! — Не надо ему ничего, — хмыкает Ифань, останавливая подоспевшего бармена с бутылкой, снова пытаясь привести Чанеля в адекватные чувства, — ты на себя посмотри: ты так наклюкался, что на ногах еле держишься. Кто тебя вообще просил мешать алкоголь в своём желудке, идиот? — Пиздишь как дышишь, Ву Ифань, — противится Пак, передразнивая друга. Он морщит нос и лоб, от чего его лицо приобретает странное выражение, пытается соскочить со стула, чтобы доказать свою трезвость, но Ифань удерживает его с убедительным «сиди, нахуй, уже, и не рыпайся». Наплевав на все слова друга, который временно занимает пост няньки, Чанель все-таки подкупает бармена на новую порцию алкоголя. Ифань не обижается, нет, совсем, он просто заебался, ему завтра на тренировку (между прочим не ему одному), а он тусуется тут непонятно зачем и для чего. Мысленно Ву все же усмехается: затем и для того, что каким бы Пак не был иногда мудаком, какие бы глупости не творил, Ву знал, что он все же далеко не самый плохой малый, и друг чувствовал себя просто обязанным быть с ним в такой тяжёлый момент, пусть и со всем вытекающим из этого. На Чанеля смотреть и противно, и жалко. Чанель кажется убитым напрочь и дело не только в количество алкоголя, которое он сегодня резво оприходовал. Дело в самом душевном состоянии, что было отражено через поведение друга и его грустные глаза, будто бы застеленные туманной пеленой. Устав болтать с самим собой с великолепным слушателем барменом, парень уронил голову на стойку, щекой распластавшись по поверхности. Глаза Пака, кажется, вот-вот низвергнуться водопадом искренних слёз. — Мне интересно в какой из прошлых жизней я так сильно накосячил, что сейчас она так жёстко меня стебет? — Пак говорит тише, задумчиво, наблюдая за опущенными в телефон глазами Ифаня, и совсем переходит на тихий тон, который вряд ли можно было услышать из-за громкой музыки. — Какого черта он немой. Господи, какого черта. Приплетая все, что сходится и не сходится, Пак объединял в свои длинные и заунывные пьяные речи светлое и темное, хорошее и плохое, сочетал несочетаемое. Остатки его светлого разума невольно сравнивали все это с ним и Бэкхеном, его соулмейтом Бэкхеном, который оказался немым парнем.

Только не понять, кто же именно из них «минус», кто же именно из них двоих «плюс»?

Чанель отчетливо помнил, как упало его сердце куда-то во что-то тяжёлое, страшное и бесконечное. Как он сжимал записку парня в кулаке, как долго еще смотрел на дверь, которая символизировала закрытие всех их контактов и совместных дорог. Как долго он не мог задышать нормально, чтобы случайно не подавиться воздухом вперемешку с собственным непониманием, собственной глупостью и растерянностью. У всех рано или поздно бывают ситуации, в которые они попадают впервые, но с такой трудностью Чанель не ожидал встречи лоб в лоб никогда.

Чанель ненавидел чувствовать себя слабым или неправильным, и был готов буквально на все, чтобы не быть таким. Не такой он жизни для себя хотел, не такой. И никогда не захочет.

Опустошая очередную рюмку обжигающего горло напитка, он снова приходит в себя, приходит в состоянии пьяной энергии, что вдруг непонятно откуда бьёт ключом. Чанель несильно хлещет себя по щекам и окончательно просыпается от транса: у него непонятная ярость и агрессия, у него боевой дух набить кому-нибудь рожу или хотя бы потанцевать. Пак Чанель заливается таким истеричным смехом, что Ифань начинает пугаться: а не зашли ли у него шарики за ролики на почве этого всего, потому что «белочке», вроде как, приходить ещё рано? — Нет! Нет! — Чанель откидывает взмокшие волосы назад, ладонью ведёт по всему лицу, словно он может создать нужную эмоцию пальцами, спускается ниже, чтобы расстегнуться, но с треском отрывает верхние пуговицы на рубашке, оголяясь до половины груди. — Я спокойно жил и не позволю какому-то уроду-молокососу ломать мою жизнь, Фань. Я уже говорил, что он мне не нужен, так что пусть лучше будет так: будто ничего и не было. И все будут счастливы. — А ты уверен, что все будут счастливы? — прожигает взглядом друг, а Чанелю хочется зачесаться всему с головы до пят от этого правильного взгляда. Ифаню легко говорить: у него все есть, все у него отлично, и даже соул у него полноценный. — А ты уверен, что не хочешь перестать долбиться шарами в свою лопату? — передразнивает Чанель, приближаясь и выдыхая перегаром в лицо Ифаню, от чего тот кривится, матерится и отталкивает от себя друга, пряча телефон. — Ты больной, блять? — Никуда твой Тао от тебя не убежит, — философски выдаёт Пак, крутя пальцами, словно раздумывая, уже замечая неподалёку заманчивый кальян и не менее заманчивую фигурку рядом. — Тем более вы в жизни наговоритесь. А вот я — это другой разговор, но ты же, сука, не слушаешь меня, влюблённый мудак. — Мудак здесь только ты, Чан, а я больше не буду тебя ждать и уеду домой, — умозаключает Ву, изгибая бровь и тяжело добавляя: — А слушать о том, как ты оскорбляешь невиновного парня, которому ты, судя по всему, не безразличен, я не буду и не собираюсь. Я тебя не слишком разочаровал? Так вот тебе моё мнение, если тебе ещё не плевать на мнение лучшего друга: это Бэкхену не повезло с тобой, не наоборот. Голос Ифаня спокойный, но громкий и сильный, как сталь, как кремень, а ещё он режет Пака по больному месту, и это больное место ноет, умоляя в срочном порядке заглушить боль. Градус бьёт в голову, чувства на дне, животные инстинкты правят над телом. — Ты прав, — наконец выдаёт Чанель, выслушав друга и допив свой алкоголь. Чанель потирает руки и бешено блестит глазами, что Ифаню очень не нравится. — Ты прав: природа просто дура, она ошиблась. Это случилось с нами, это стоит просто принять и забыть. Лично я не собираюсь гробить свою жизнь, я собираюсь пойти и трахнуть кого-нибудь ахуенного. «Трахни себя по голове и желательно чем-нибудь очень тяжелым», — думается Ву. Он устало мотает головой и последний раз хватает Чанеля за плечо. — Одумайся, я больше не буду тебя останавливать. Ты в конце концов давно взрослый человек и сам должен понимать свои ошибки, умея нести за них ответственность. — Уезжай домой, Фань, — гаденько смотрит в глаза Чанель, выплевывая свои гнусные слова Ифаню прямо в лицо, — и постарайся забыть человека по имени Бен Бэкхен, потому что я хочу быть счастливым. Сквозь толпу Чанель упрямо пробирается к заданной себе цели почти в самом центре танцпола. Тесные тела и духота заставляют его двигаться быстрее. Движения у светловолосого парня довольно сексуальные и красивые, да и выглядит он не хуже: в волосах блёстки, пухленькие губки слегка влажные, глаза красиво подведены, а в тонкую шею и прекрасные бедра так и хочется впиться пальцами, но это, наверное, будет как-то не по джентельменски. Чанель в пьяном дурмане подпевает словам музыки вместе со всей толпой, в которой смешались запахи пота, различных духов и кальянной в клубе. — Потанцуем? — рычит высокий Пак на ухо маленькому по росту и хрупкому по телосложению парню, прижимаясь к тому в танце со спины. А это даже кажется до одури веселым и экстремальным: во всяком случае у Чанеля ещё не было секса в клубах, мало ли как карты лягут? Парень не заставляет себя долго ждать и поворачивается, позволяя лицезреть своё миловидное личико. Чанель невольно сравнивает его с всплывающим в памяти образом Бэкхена, но тут же одергивает себя, потому что так быть не должно. Словно читая его мысли, парень, невесть как разглядев в полумраке и сиянии неонов с прожекторами метку на ключице Пака, хитро щурит свои глаза и закусывает губу, ухмыляясь. — Моё имя не Бен Бэкхен, — смеётся симпатичный незнакомец, чем вызывает у Чанеля смешанные чувства и даже возбуждение. — О, — включает очарование Пак, прикрывая рубашкой ключицу, на которой выбито имя соулмейта, пытаясь снова вернуть к себе внимание отвернувшегося парня, — об этом можешь даже не беспокоиться.