you are my soulmate

Не сказать, что жизнь О Сехуна и Бен Бэкхена крупно изменилась и развернулась на 180 градусов, но свои новые дополнения в ней, определённо, имелись. За прошедшее время, что стремительно утекало, словно песок из пальцев, парни сблизились ещё больше, чем раньше. Первую неделю после всех головокружительных происшествий, что приключились с ними, Бэкхену чертовски не здоровилось и Сехун, преданный своим убеждениям и принятым решениям, а так же обещаниям, данным самому себе, не отходил от постели старшего ни на шаг (разве что в магазин за продуктами, до аптеки, а так же до кухни в квартире хена, и бегом обратно). Как минимум, Бэкхену было неловко от такого внимания, как максимум, Бэкхену было волнительно от того, что Сехун из-за него частенько пропускал учёбу. Он ворчал на младшего, пихал в бок, в крепкое плечо, причитая о том, что можно о нём так не волноваться и он сам справится. На все препирания у Сехуна была своя тактика: он молча и спокойно выслушивал старшего, но делал всё равно по-своему. Поняв, что он обречён на такую братскую заботу, Бэкхен успокоился и перестал сопротивляться, тем более они почти каждый вечер вместе занимались учебой, делали домашнее задание, составляли конспекты и проверяли друг друга. Так Бэкхену было не скучно, интереснее и веселее, он быстро шёл на поправку. Бэкхен ещё побаивался громко думать о том, что он, наконец, может ощутить, что же такое близкий человек, которому не плевать на тебя, но Бэкхен был искренне благодарен младшему за такие трепетные и даже семейные моменты, которых старшему так не хватало. Сехун, думая о том, что дело слабости состояния Бэкхена только в простуде, наивно поил его чаями, витаминами и лекарствами. Бен все смиренно принимал и соглашался.

К сожалению, лекарства от сломанной души и разбитого сердца ещё не придумали.

Сехуна близость, казалось, нисколько и ни грамма не смущала, он часто оставался на ночёвки, где они с Бэкхеном сообща устраивали ему удобное ложе на полу. Все-таки у Бэкхена только одна кровать, а диван слишком мал, да и О был совсем не против, лишь бы не волноваться лишний раз за Бэкхена, к которому он так быстро привык. А вот смущение Бэкхена казалось ему чем-то милым и очаровательным до покалываний в кончиках пальцев. Например, его забавлял факт того, что старший всегда уходит переодеваться в ванную, даже если сменить нужно всего одну кофту. — Чего стесняться, хен, — посмеивался как-то Сехун, — мы ведь оба парни. Предлог и отговорка «мы ведь оба парни» на Бэкхена действовала совсем не так, как должна была действовать. От этого он ещё больше начинал смущаться и торопиться, ничего не отвечая. Но Сехун привык и к этому, и дома ему одному было уже так одиноко и непривычно, что было для него, всегда отдаленного от общества интроверта, довольно странно. «Наверное, Бэкхен сам по себе такой, — думал одним поздним вечером О, по привычке заглядываясь на небо из окна, пытаясь высчитать там редкие звездочки, — он просто не может не нравиться, он ведь такой особенный».

Особенный, но не для того.

Когда Бэкхен окреп и встал на ноги, Сехун стал чаще с ним гулять, ходить на лекции в университет, и даже отпускать одного, ведь они условились доверять друг другу. Младший строго настрого наказал Бэкхену всегда держать мобильный телефон при себе (он все еще переживал, мало ли что могло случиться), на что Бэкхен улыбнулся, согласно кивнул и вступил ногой в новый свет, как он выражался. Ему будто бы открылся новый мир: свежий, обласканный лучами солнца, полный свежего воздуха и смеха детей на улицах города, такой большой и, кажется, даже счастливый. Но все еще без Чанеля, а от того все еще тяжелый, бесконечно утягивающий назад. Бэкхен пытался научиться жить заново, жить без него, как будто его никогда и не было. Но разве что-то получится, если этого на самом деле внутренне ты не желаешь? У Бэкхена тоже не получилось. Но он, как и Сехун, которого он стал слишком часто ставить в пример самому себе, подсознательно дал обещание не отчаиваться. Из тихого меланхолика, обычно одетого во все темное и непримечательное, он, конечно же, пестрой бабочкой в небе не стал, но хотя бы пытался дышать свободнее.

Но каждый новый глоток воздуха был будто бы наполнен одним человеком.

Количество синяков на теле музыканта с тех пор практически не увеличивалось более, за исключением некоторых раз, но и не уменьшалось. Синяки желтели, переставили доставлять болезненные ощущение от любых телодвижений парня, а царапинки покрывались корочками, но редко когда проходили до конца. Бэкхен не переставал заматывать руки, а от того и прятать свое хрупкое тело в одежде даже в особо солнечные дни. Со своим положением он уже почти смирился: он наверняка никогда не сможет похвастаться хорошим телом, никогда не сможет посетить пляж, как все или другие общественные места, где бы требовалось оголить какие-либо участки тела, даже руки и плечи. Мелкие шрамы перекрывал один большой — на сердце. Но Бэкхен и здесь выкрутился: он научился любить эти раны, как память о соулмейте, пусть и такую болезненную. Такими темпами прошел почти весь первый месяц лета. Теплом он особо щедр не был, но всем хотелось верить, что все самое хорошее еще впереди. Это касалось и не только погоды. За время, что парни проводили вместе, в их некогда спокойную жизнь вклинились еще пару новшеств, такие как веселая чета Ким и их верный Лухан, который, чему удивился Сехун, довольно туго шел на контакт. Лухан редко появлялся в кафе, куда Чондэ пару раз созывал их всех (с этим парнем невозможно было не сдружиться, своей харизмой он очаровал даже спокойного и скромного Бэкхена), а если и приходил провести с ними время, то почти всегда молчал и держался рядом со своим братом и Чондэ, словно в поисках защиты. Сехун мысленно не раз отмечал, что чем-то они с Бэкхеном могут быть похожи, но парней связывало не более, чем простые отношения обычных знакомых, как говорится, на уровне «привет-пока». Об этом никто особо и не задумывался. В такой же обычный день, а точнее вечер, когда Бен в одиночестве сидел на своей кровати, укутанный в одеяло, он разглядывал свои наброски в альбоме. После того, как Пак Чанель вернул ему в руки его вещи, в этом альбоме не хватало одного листа — портрета самого Пака, который Бэкхен воссоздал по памяти из своих снов. Это было грустно, больше не потому, что рисунок выдался очень удачным, а потому, что в него была вложена часть его души, и у Бэкхена вновь ее отобрали, неясно только зачем. Привычная и стабильная тишина странно давила сегодня на нервы, и Бэкхен решил, что сидеть дома ему довольно скучно, ведь Сехун, что частенько задерживался в гостях, сегодня весь погряз в долгах по учёбе и будет ближайшее время их расхлебывать. Взяв со старшего слово, что он не будет себя винить в том, что Сехун обленился в край, младший наказал ему не волноваться и хорошо отдыхать. Еще Сехун попросил не открывать окно сегодня, потому что на улице довольно прохладно, чем несказанно помог Бэкхену подобрать одежду для выхода на улицу. О том, что он сегодня идет играть на скрипке, Бен умолчал, дабы не поднимать лишнего шума и поводов для беспокойства Сехуна, пусть он сегодня хорошо позанимается, чтобы не было проблем.

Бэкхен ловит себя на мысли, что он и есть одна большая, сплошная и глупая проблема.

Сехун оказался как никогда прав насчет не летней погоды. Бена морозил легкий и прохладный ветер, ерошил волосы и неприятно задувал в шею, чего юноша очень не любил. Он слишком давно не выходил на улицу, так что теперь торопливые люди даже пугали его. Он хотел не хотел случайно разглядеть в толпе то самое лицо, точнее его обладателя, который, вероятно, его теперь ненавидит. Все мечты юного музыканта вдруг превратились в кошмар, который из страшных снов по ночам перешел в реальность.

Он не нужен больше своему соулмейту. Совсем не нужен.

У Бена все обрывалось от этих тяжелых и ранящих его мыслей, хотелось погибнуть где-то за ближайшим углом, чтобы не испытывать этой боли больше никогда. Парень тогда еще не знал, как близок к правде он был.

Правда ли, что наши мысли материальны? И какую еще силу наши мысли таят в себе?

Медленно проходя на своё привычно пустующее место, где Бэкхен всегда играл на скрипке, резво бегая смычком по струнам, он начал свой вечерний, довольно поздний концерт. Этим вечером с его скрипки лилась лишь грустная и жалостливая музыка, людей было не много, а даже катастрофически мало, но чему внутри Бен был рад — ему не хотелось сейчас никого видеть, потому что глаза начинали застилать слезы всякий раз, когда он замечал изредка проходящие мимо пары, держащиеся за руки. Те редкие прохожие, которые все-таки неспешно шли мимо, останавливались на пару секунд кинуть монетку другую, и сочувствующе смотрели на худого и бледного музыканта, чье лицо освещала лишь луна и городские фонари, а затем спешно удалялись. Бен лишь провожал их безразличным и пустым взглядом.

У него никого нет.

Он больше никому не нужен, как и никогда не был. К нему никто не захочет спешить в уютную квартирку, его никто не станет ждать с теплыми объятиями. Парня медленно разрывали и разъедали эти мысли. Он вдруг захотел ударить себя по голове: а как же О Сехун? Сехун был близким другом, был братом, но не его соулмейтом, как бы они не ладили. И Бэкхен волновался: а честно ли он поступает по отношению к нему? Все их отношения между друг другом были для него предельно ясны, честны и чисты. От этого становилось немного легче, но не настолько, чтобы заглушить боль.

Не у каждого получится быть сильным и вывезти все на своих плечах.

Опираясь на кафельную стену перехода, он без сил и памяти съехал вниз, зажимая в одной руке смычок, а в другой саму скрипку за гриф. Люди совсем перестали появляться в поле видимости, а потому молодой человек, наконец, дал волю своим горьким слезам, которые с новой и ярой силой захлестнули его в небытие. Тихо скуля, как забитая собака, которую выкинул хозяин, он содрогался от холода, собственной ничтожности и безысходности. Не известно, сколько прошло времени, наверное, много, а может и пара минут. Бен лишь встал на подкашивающихся ногах и стал собираться, давно поняв, что ловить здесь сегодня больше нечего, да и особого смысла тоже нет. Он и так знатно задержался. Когда он наклонился за чехлом для скрипки, то почувствовал теплую руку на своей спине и привычный голос с этим столь же знакомым: «Ну как сегодня улов?». Это был Исин. Он стоял без инструмента, явно одетый не по погоде: в легкой черной толстовке на замке, по обоим сторонам которой извивался рисунок змеи, в таких же черных джинсах с оборками, на ногах поношенные кроссовки. Все как всегда, но у Бэкхена было странное ощущение от его старого знакомого. Исин не менее странно улыбался, по обыкновению терпеливо дожидаясь, пока Бен упакует свой инструмент. Чжан что-то наговаривал себе, причитая под нос, а в глазах его игрались лукавые огоньки, что в ночной тиши казалось и сказочным, и немного пугающим. — Не очень, сегодня мало людей, зря пришел… — напечатал Бэкхен на своем телефоне, который так легко выудил из кармана куртки. Он не был уверен, что Чжан поймет что-то более трудное, особенно на немом корейском, а потому решил воспользоваться проверенным методом. — Да, верно, сегодня вечер выходного, все проводят его более приятно, чем мы с тобой, Бэкки, — слегка оскалился в улыбке Исин, не сразу точно прочитав печатный текст на экране смартфона. Бена ни чуть не напрягло такое производное от его имени, ведь Исин был обычно с ним мягок и добр, а потому частенько называл ласковыми словами. Печально кивнув, парень уже собирался попрощаться и скорее вернуться домой, чтобы никто не видел его слез и слабостей, чтобы он снова оказался в безопасности. Бэкхен успел сделать только пару шагов, как его остановила крепкая рука, которая схватилась за плечо, требовательно поворачивая к себе. Исин усмехнулся, выдыхая клубы белого пара, смотря куда-то вниз и тяжелее дыша. Сейчас Бэкхен заметил изменения в его голосе, так как он тихо прохрипел, медленно поднимая глаза на обеспокоенного парня, что стоял в пол оборота. — Ну же, Бэкки, куда ты так все время спешишь? Не уж то не хочешь провести вечер интереснее, чем плакать дома по своему соулмейту? — больно сжимая плечо, он смотрел как-то злобно и почти безумно в глаза Бэкхену, который от удивления даже обронил с плеча скрипку, чувствуя, как боль внутри снова начинает сдавливать легкие и вырывать целые куски тлеющей души. Он дрожал, как осиновый лист на ветру, стараясь что-то ответить, на что Чжан лишь хищно улыбнулся, склоняя голову в бок, наблюдая и прожигая своим глубоким и черным взглядом. Бэкхен скривился. — Что такое, детка? Ты думал, что никто об этом не знает? Сколько можно быть таким наивным и верить в сказки о человеке, который уготован тебе судьбой. У Бена уже почти начиналась истерика, он не понимал, почему и откуда Исин знает про него, почему всегда приятный и милый Исин вообще так дерзко и похабно ведет себя с ним, но он точно чувствовал, как слова попадают в самое сердце, ранят за живое, оставляя новые и глубокие раны, от которых хотелось выть и лезть на стены, но лучше было бы умереть. Да, тогда бы он больше никому не мешал. Никогда. Никогда. Никогда. — О чем задумался, Бэкки, дорогой? — язвительный и гадкий голос Исина вернул парня в реальность, он постарался скинуть его руку со своего плеча, но брюнет лишь крепче его схватил, вцепившись, словно цербер, и с силой припечатал к холодной стене. Больно стукнувшись головой, Бен бы сполз вниз, потому что из его глаз уже ручьем лились слезы. Он ощущал себя преданным, покинутым, лишним. Но его вовремя подхватил Исин, который вжал его своим телом в стену, склоняясь над ухом, четко и холодно произнося каждое слово. — Думаешь, что умереть лучший выход? Ты чертовски прав, юнец. Лучше закрой глазки и не смотри на то, что я с тобой сделаю. В нос ударил резкий запах алкоголя, и только сейчас Бэкхен понял, что Исин изначально уже был жутко пьян, а дыхание старательно скрывала не одна мятная жвачка. Быть может, из-за некоторой неопытности или наивности, Бэкхен никогда бы не смог подумать, что обычно приветливый и добрый Исин на самом деле окажется таким гадким человеком. Исин творил ужасные вещи: он шарил холодными руками по телу, довольно резво распахнув куртку Бэкхена, холодными руками пробравшись к бокам, даже под свитер. От вторжения в его личное, от соприкосновения синяков с чужими и грубыми руками, Бэкхену больше всего на свете захотелось закричать и завизжать во весь голос, заставляя весь город его, наконец, услышать. Юноша не мог поверить в то, что Исин, зная о его положении, поступает так низко и безобразно, пользуясь его беззащитностью и неравной силой. У Бэкхена слезы градом и грудь вздымается часто-часто, от страха, от накатившего страха. Он дрожащими руками пытается оттолкнуть от себя парня, пнуть и даже пару раз влепить по лицу и голове, за что получает лишь сильнее хватку на своем горле, где ледяные пальцы сжимаются, почти заставляя задыхаться. Бэкхен закусывает губы, жалея, что он такой ущербный и слабый. Рыдая и давясь собственными слезами, он вспоминает всех: и Сехуна, и Чанеля, и его друга, и всех своих новых знакомых. При мысли о Сехуне что-то щемит в груди — телефон далеко в кармане, руки Чжана не дадут дотянуться и позвать на помощь. При мысли о Чанеле стало щемить больнее. Будь он рядом, не бросив его, случилось ли бы такое? Ноги подкашиваются, а звук чего-то расстегивающегося со стороны напавшего, вводит Бэкхена в небывалую истерику. Ему страшно, ему больно, ему тошно, и все это смешалось в нем, заставляя думать исключительно об одном — такой исход был бы слишком грязен и поган, лучше его погибели быть ничего не могло. Губы Исина, такие же холодные и назойливые, мокрые, пахнущие алкоголем, нагло пытаются его поцеловать, припасть к тонкой шее, ведь защитный шарф давно скинут куда-то наземь. Бэкхен активно вертит головой, собирая всю волю в кулаках и лупит парня, по плечам, груди, но все почему-то тщетно. За секунду сложилось ощущение, что Исин соткан из стали и обладает нечеловеческой силой, потому не чувствует ничего, не ощущает жалких попыток Бэкхена спасти себя от участи, позора, еще большей моральной травмы. Бэкхен мысленно молит Бога, чтобы кто-нибудь все-таки прошел мимо, чтобы кто-то очень хороший, по-настоящему хороший и храбрый не остался равнодушным к его беде, к беде другого человека, даже если они совершенно чужие друг другу и незнакомые люди. Бэкхен уже сдается, принимая все удары жестокой жизни на себя, думая о том, что лучше бы его пырнули ножом в какой-нибудь жизненно важный орган, а не вот так. Слезы стынут на прохладном ночном воздухе, в мыслях уже один расплывчатый туман и желания изничтожить себя. На совсем. — Простите? — звучит посторонний голос за спиной Исина, Бэкхен не может разглядеть человека. Исин злобно отрывается от своего занятия в лице Бэкхена, но крепко держит того за запястье, чтобы он не убежал. Пока он поворачивается, довольно нехотя и пьяно, Бен отчетливо слышит непристойные ругательства, кривится от очередной дозы запаха перегара. — У тебя какие-то проблемы, парень? — Кажется, проблемы здесь явно не у меня. Голос звучит настолько уверенно, и даже как-то знакомо, на что юноша, вжимаясь от волнения в стену спиной еще больше, впадает в шок. Только когда Исин отходит от него, выпуская его запястье из цепкой звериной хватки, Бэкхен спешит закрыть рот руками, со слезами на глазах в упор смотря на высокого молодого человека, чью внешность он узнал бы из тысячи таких похожих. Но сам спаситель его, казалось, совсем не замечал. Сердце бежит марафон, гоняя небывало сильный и быстрый ритм. Кровь Бэкхена словно бы застыла от ужаса. Он стоял в тени, тонув в своих эмоциях, боясь того, что может произойти, что и происходит дальше. — О чем это ты? Мы просто решили развлечься, не так ли? — Исин ведет себя слишком уверенно, наигранно уверенно, пытаясь подтянуть Бэкхена к себе и приобнять, как своего парня, но тот предательски вырывается, выдавая того с потрохами. Поняв, что он нехило прокололся, Исин свирепеет в раз. Бэкхен боится, что может случиться большая беда, еще бо́льшая беда, чем если бы он оказался изнасилованным или убитым — Чанелю может быть больно.

Этого же нельзя допустить, чтобы Чанелю было больно!

— Кажется, он с этим не согласен, поэтому отпусти его и вали трезвей, — спокойно выдыхает Пак, на мгновение запуская руки в карманы, свободно кивая в сторону сегодняшней жертвы. Исин медленно подходит к нему, злобно скалясь, принюхивается и выдает в самое лицо, вперемешку с запахами и холодным воздухом: — От тебя разит не меньше, хочешь, чтобы это солнышко тебе тоже досталось? — противно проговаривает он, от его слов Бэкхен ежится и теряется, а Чанель остается безэмоциональным, будто внимательно его слушая, — вали отсюда, шакал. Виснет неловкая пауза, Чанель чешет затылок рукой, слегка смеясь. Бэкхен прощается со своей душой, давно ушедшей в пятки, ибо сейчас будет все кончено: Чанель решит, что он ошибся, послушает Исина и уйдет. Так все и закончится. Исин уже готов вернуться назад, но посторонний вновь останавливает его. — Нет, это ты свалишь отсюда, ублюдок! — злобно шипит Пак и замахивается. От резкого звука удара Бэкхен кусает себя за фаланги пальцев, не имея возможности громко кричать. Он весь зажимается, потому что перед его глазами завязывается настоящая драка, такая, как бывает в фильмах, а он не знает что ему сейчас делать, ведь в жизни он не зритель, а главный герой своего фильма. Удары Чанеля точные и хорошо поставленные, это видно и невооруженным взглядом. Пару раз он мажет Исину по лицу, марая кулак в чужой крови, но даже будучи пьяным Исин не уступает в силе Паку, толкает его в противоположную стену, нанося точные удары в живот и по лицу. Что-то внутри тянет Бэкхена остаться, когда хочется вызвать полицию и сделать ноги из этого страшного места. Гора матов, оскорблений и прочей ерунды заставляет уши свернуться в трубочки, а сам Бэкхен уже вовсю осел наземь, не переставая плакать. Он не знал, чем такой, как он, кроме безумной веры и любви, мог помочь. Сильнейшая истерика закрыла абсолютно все. Он не слышал больше, как парни валят друг друга на асфальт, марая одежду, не видел, как Чанель злится за свое порядком подбитое лицо, стирает кровь с брови рукой и мстит не менее пострадавшему Исину. Тот уже еле держится на ногах, много и громко кашляя, и Чанель хватает его за шиворот куртки, волоча по ступенькам, заставляя убираться прочь. На удивление или повеление небес, Исин в самом деле решает убираться восвояси, бросая колкое «все равно кайфа бы с него не получил». Бэкхен может поклясться, что возвращается в реальность, только когда истерически-пьяный смех стихает вдали, а Чанель, вернувшийся к нему, поднимает его на ноги одним рывком, и будто бы разочарованно сплевывает в сторону. — Сука, правда ты, — больше утверждает, нежели спрашивает парень, потирая челюсть пальцами, — блять. Бэкхен сдерживается на секунду, во все глаза, что заметно расширились и уже опухли, смотрит на своего спасителя, коим по иронии судьбы оказался никто иной, как Пак Чанель, и заходится новыми рыданиями, едва ли удерживаясь на своих тонких ногах. Он прячет лицо, опуская голову, считая себя самым уродливым и противным человеком в мире, нет, во всей вселенной. Чанель даже разочарован, что спас его, он плюется гадкими фразами, наподобие «мог и не лезть, мог и не спасать его, дебил Чан», от чего у Бэкхена прорезается ранка где-то на плече. Он бы не обратил на это внимания, точно так же, как и на то, что весь продрог на холоде, но боль сильная, смешивается с душевной, и он вынужден схватиться рукой за левое плечо. Один страх сменяется другим, и теперь он уже боится взглянуть на Чанеля, ведь он никогда не сможет сказать ему вслух слова благодарности и любви, а Чанелю ведь нужно, чтобы он мог сказать. — Блять, ты можешь хоть сейчас уже не реветь, — уже деланно ругается Чанель, и опускается вниз, чтобы подобрать упавший шарф, видя, как юноша содрогается не то от всхлипов, не то от противного холода, — это ведь твое, надень. Бэкхен, по просьбе соулмейта, старается сдержать себя, от чего его грудь и легкие больно разрывает, и осторожно принимает из рук Пака свой шарф, мысленно говоря «спасибо». Он приседает, держась за стену, чтобы взять небрежно брошенную скрипку в бою с Исином, но Чанель опережает, вырывает скрипку из его рук и хладно повторяет «я сказал, надень». Бэкхен не может не послушаться. А дальше и у одного, и у второго, все как в бреду, сумасшедшем бреду. Бэкхена утягивают за руку из этого треклятого перехода. Не смотря на градусы погоды, руки у Чанеля теплые, держат запястье Бэкхена, но как только ступеньки заканчиваются, отпускают. Когда Бэкхен пару раз спотыкается, его снова держат, но уже за рукав куртки, чтобы поймать, если он оступится вновь. Чанель делает это на подсознательном уровне, Бэкхен же уверяет себя, что это все сон, потому что в жизни так совсем не бывает, уж он-то знает. — У тебя кровь, — высвечивается на экране смартфона перед лицом Чанеля, разбитая бровь которого так видна еще лучше, чем при бледном освещении луны и редких огней спального района, — прости, это снова из-за меня. — Без лишней драматургии, — равнодушно огрызается Чанель, отталкивая от себя руку юноши. Бэкхен не знает, что им движет, но на развилке дорог близ его дома он хватается мертвой хваткой за куртку Чанеля, умоляя со слезами на глазах. Наверное, именно так Чанель оказывается у него дома. Дома у Бэкхена оба снова как-то чувствуют себя легче, словно эти стены обладают волшебной энергетикой. Свет в спальне приглушен, а на кухне горит ярко — Бэкхен роется в аптечке, пока Чанель умывается в ванной, стирая со своего лица и рук все следы побоев. Он криво усмехается, когда Бэкхен так же интерактивно извиняется и благодарит его, застывает с ваткой в руках, потому что «прости, это меньшее, что я могу сделать». Близость такая для Чанеля непривычная и это минимум странно, что сейчас они вновь оказались вместе в его доме, и после всего Бэкхен так трясется над ним, думая, что незаметно. Пак шипит и дергается, выдавая тихое «больно, блять», когда ватка в руках Бена осторожно касается его рассеченной брови, чтобы обработать. Чанель грубо забирает ватку из рук, берет маленькое зеркало, что лежало на столе и со своим упрямым «я сам» пытается самостоятельно обработать ранку на брови, но у него ничего не получается достойно.

Бэкхену больно смотреть на раны Чанеля, настолько сильно, что он забывает о своих.

Юноша аккуратно возвращает инициативу себе, осторожно касаясь промоченной перекисью ваткой лица соулмейта, что терпеливо сжимает кулаки и зубы. Он предельно сосредоточен, не хочется доставить своему спасителю неудобства. Пока Бэкхен занят обработкой пястно-фалангового сустава Чанеля, ведь он сбил казанки в кровь с этим уличным наглецом, Пак незаметно оглядывает дом, в котором ничего не изменилось за месяц или более того, и даже самого хозяина, что так старательно обхаживает его. Наверное, это такая человеческая благодарность, думается Чанелю. На большее уже сил не хватает, но он возвращается с облаков на землю, когда понимает, что Бэкхен, сложив губы трубочкой, трогательно дует на ранки, чтобы меньше щипало. Чанель уже почти ничего не чувствует, и это даже кажется ему привлекательным, но он прогоняет эти мысли прочь — ни к чему все это. Уже поздно ночью, сидя на маленьком диванчике, обнимая руками коленки, Бэкхен молча плачет, тихо и беззвучно, наблюдая за заснувшем на его кровати Пак Чанелем. Он не стал есть, возможно, потому, что не голоден, а может, ему просто противен Бэкхен, что он не посмеет прикоснуться к приготовленной им еде. Бэкхен ловит себя на мысли, что парню оказалось не противно провалиться в сон прямо на его постели, от чего он улыбается сквозь слезы, ведь спящий Чанель — это довольно забавное чудо. Чудо, которое случилось с Бэкхеном в его жизни, вот так сложно, непонятно, больно и, вероятнее всего, совершенно неправильно. Неправильно, что Чанелю достался такой соулмейт, как Бен Бэкхен. Юноша смотрит куда-то далеко-далеко в большое окно, надеясь, что Паку снится спокойный сон, где он счастливый. Счастливый, значит без Бэкхена, верно? Может быть. А Бэкхен отмечает в уставшем уме, что Чанель выглядел странно, помято, как-то изменившись. Его хочется обнять, либо со спины, либо прижаться к теплой и сильной груди, как бывает в фильмах или дорамах. Пак сегодня тоже выпивал, но не был настолько пьян, как Исин, которого хотелось поскорее забыть. Это две противоположности и от того, что Чанель, даже в самом грубом и плохом поведении все равно ему очень нравится, Бэкхену слишком тошно. Возможно, тошно от самого себя. Он жмурится, смахивая с дрожащих ресниц слезинки, сильнее обнимает свои коленки, и мечтает отдать все, что у него есть, лишь бы побыть хоть пару мгновений счастливым вместе со своим соулмейтом Пак Чанелем. Он бы отдал все звезды на небе за эту взаимность и простое человеческое счастье, но Бен Бэкхен не маг, и никакой не волшебник, чтобы совершать такие подвиги и совершенно невозможные вещи.

Он его и не его одновременно. Случается же такое.