you are my soulmate

flashback

Как Чанель оказался на пороге квартиры своего некогда бывшего возлюбленного, он помнил смутно, ведь адрес он успел позабыть за это долгое время. Полагаясь на свою нетрезвую интуицию, он по памяти добрался до дома бывшего, надеясь, что тот все-таки не сменил место жительства, как планировал около года тому назад. Чанель хорошо уловил тот момент, когда парень частенько возвращался с работы нервным, уставшим, замученным и раздражительным из-за переполненного работой дня, но не смотря на это оставался не менее красивым и привлекательным для Пака. Нажимая звонок, звоня в дверь, Пак услышал какое-то грохотание и чьи-то ленивые шаги. Его настигло ощущение дежавю: когда-то он уже проходил через все это, когда-то он точно так же стоял у это двери, только с цветами в руках, которые потом шутливо обозвали бесполезным веником. На этот раз, спустя определенный срок, ситуация мало чем различалась: разве что не выходивший из состояния запоя свыше недели немного подвыпивший Пак на этот раз за спиной прятал не букет красивых роз, а бутылку недопитого вина, впрочем, дорогого, что почти по-джентельменски.

По-джентельменски же, да?

— Скучал? — со всей своей пьяной очаровательностью улыбается Пак, как-только дверь квартиры распахивается, а перед хозяином квартиры в миг мелькает фигурная бутылка из темного стекла, с длинным горлышком и плещущейся жидкостью на дне. До Кенсу в свои двадцать четыре года отличался особым умением прекрасной готовки, а так же содержанием дома в чистоте и порядке. Чанель не знал, как этот постоянно трудящийся парень так все резво успевал, но причислил эту особенность Юлия Цезаря к его несравненным изюминкам, которых, впрочем, у парня было достаточно. Кенсу Чанель знал столько, сколько помнил сам себя, тобишь с самого детства и школьных лет. Еще во дворе они когда-то вместе с остальными ребятами гоняли то в мяч, то в шайбу, то в войнушку, и маленький Кенсу, который и сейчас особо не отличался высоким ростом, никогда и нисколько не уступал парням покрепче и постарше. Пак был уверен, что дело в его характере, который он, за долгие года знакомства, так и не смог ни с чем сравнить. Что тогда в Кенсу его так очаровало, до сегодняшних дней Чанель таил в загадке даже сам для себя: то ли нрав, то ли упертость, то ли его несколько неординарная и такая непохожая ни на чью внешность, то ли то, что он был просто старше, и Чанеля это завораживало. Тогда казалось, что эта близость — порог чего-то запретного и неизведанного, что они смогли нарушить, перейти черту, остаться по ту сторону. К сожалению, как Чанель после своего бурного выпускного оказался в одной постели с Кенсу, чье тело казалось таким бледно-божественным, нежным, таким желанным и сексуальным, Пак тоже не помнил. Не особо обращая внимания на мелочи, Чанель активно довольствовался тем, что имеет. Наслаждался проведенными днями, с головой утопая в подростковых гормонах и интересах современной молодежи, посещал тусовки, где заводил много любопытных знакомств, как на вечер, так и на более длительный период времени. Рекордсменом оказался Кенсу. К этому человеку Чанеля словно тянуло магнитом и на момент своих восемнадцати он был непоколебимо уверен в том, что хен является его истинным, предназначенным ему судьбой соулмейтом. Для кого-то тема с метками была романтичной и интимной, а кому-то, например Чанелю и Кенсу, это казалось банальным, неинтересным и вообще заезженным, поэтому тему о принадлежности друг другу никто не поднимал. Но даже во время близости Чанелю не удавалось выцепить взглядом своего заветного имени на теле того, кто был ему так симпатичен: а может Кенсу вовсе не меченный?

Над такими, вероятно, злая жизнь тоже смеется не меньше.

Глаза у Кенсу большие и завораживающие: он всегда был с ног до головы такой необычный, что еще будучи подростком, Чанель восхищался, потому что сравнивал старшего с бунтарем. Молчаливым таким бунтарем, который красил волосы, легко давал отворот-поворот и мог поставить на место любого, независимо от его гендерной принадлежности и социального статуса, чего уж и говорить о его взгляде, в котором словно время от времени плясали дикие чертики, танцуя танец танго, танец красной страсти. Такой же красный, кстати, как и волосы хена в какой-то сезон, как засосы на его багровом теле и припухшие от долгих поцелуев губы. Губы у Кенсу красивые, пухлые и вкусные: целовать такие днями напролет и получать в ответ стоны сладостного удовольствия — сущее наслаждение, Чанель помнит.

А Бэкхен, наверное, даже не целовался ни разу.

Чанель в бреду заваливается прямо на маленькое тело старшего, пока тот пыхтит что-то нечленораздельное от изумление, злится, топчется на месте и откидывает от себя без пятнадцати сантиметров двухметровую тушу. Чанель, вместе со своей горе-бутылкой, вино в которой бьется о стеклянные стенки, напоминая о себе, приземляется на нишу в коридоре, путаясь в куртках. Он мысленно усмехается: какие куртки, лето на дворе? Неизвестно почему и как, но он долго сидит на кухне у старшего: дома у Кенсу почти ничего не изменилось, все такой же немного холодный минимализм, что в корне отличается от обставленной квартирки мальчишки, по имени Бен Бэкхен. Все так же чисто и… пусто. Это навеевает на мысль о том, что Кенсу живет один и что у него, возможно, никого нет. Чанель бьется об заклад, что совершенно не имеет представления о том, почему же такая прекрасная, на его взгляд, пара, как они с Кенсу, распалась. Себя в тот год он смутно видит в своей памяти: то ли он был так разочарован и грустен, что Кенсу сказал больное «не по пути», то ли он на самом деле не принял это расставание близко к сердцу.

Было классно, было круто, был интерес, но он, кажется, потух и исчерпал свои запасы пороха. Быть может, Чанель просто не знал, куда податься, надеясь забыться в этом былом интересе вновь?

Сидя в тепле, накормленный, как когда-то, напоенный (Кенсу заставил выпить что-то в стакане, говоря, что так раздражающий его хмель сойдет быстрее, и Чанель особо не сопротивлялся), и даже переодетый (у старшего еще и подозрительно подходяще оказалась одежда на пару размеров больше), Чанель лежал на сложенных на кухонном столе руках, наблюдая за мелькающим туда-сюда парнем. Маленький Кенсу обладал невероятной сноровкой, прямо-таки парень-домохозяйка, который включал в себя еще как минимум два режима: непреклонного боса, готового грохнуть тебя из пистолета в любой момент, и ходячую секс-машину. Насчет последнего Пак не сомневался и был уверен как никогда, ведь даже в домашних серых штанах, белой футболке и тапках До выглядел более, чем просто притягательно. Поймав себя на мысли о том, что старшего хочется прижать к столу, оставить на его плечах и ключицах пару (а может и не пару) пошлых отметин, Чанель вертит головой, готовый бить себя по щекам прямо сейчас, вот так просто. Кенсу придерживается своей точки зрения и для него все давно прошло, оставляя лишь память о влюбленной юности. Чанель оскорбляется и хмурится: так ли это на самом деле, он не понимает до конца, но как бы паршиво не было это осознавать, в словах До есть маленькая доля правды, но она, наверняка, перевешивает долю лжи слов и чувств самого Чанеля, который делает это, кажется, даже неосознанно. Паку кажется, что старший все-таки необычный человек: есть в нем что-то такое, что заставляет так думать. Кенсу больше похож на старого друга из детства, нежели на бывшего любовника, и у Чанеля от этого странное чувство в груди. Не то что бы все ошибка, но… — Я люблю другого человека, — выдает в конце концов До, упираясь бедрами в кухонную тумбу, держа стакан с горячим чаем в своей руке, — ты, вероятно, тоже. — Чертовски ошибаешься.   Чанель готов закатить глаза от этого всего, потому что это сводит его с ума, а выражение лица Кенсу крайне странное: он не то готов засмеяться, не то расплакаться. Кенсу говорит странные вещи, утверждает, что видит Пака насквозь и играть ему с ним не позволит, он не для того живет, чтобы быть игрушкой в чужих руках, а Пак по-настоящему чумеет с этих слов, потому что он и не думал, что можно использовать (какое дурное слово) До Кенсу в качестве щита. Ему просто с ним приятно, привычно, он просто дополнение и факт из его прошлого. Наверное. Все как будто против него: весь мир, все люди, даже самые близкие, в частности лучший друг, которому он безоговорочно мог довериться и получить помощь в любую минуту. Чанель с сожалением думает, что зря позволил старшему вылить вино и вышвырнуть бутылку в мусорное ведро, подальше с глаз долой — не то что бы выпивать уже входило в плохую привычку, но просто так хотелось. Чанелю казалось, будто у него совершенно серьезно скоро съедет крыша, помашет ручкой и ту-ту, прости-прощай, потому что на подсознательной основе Пак уже сравнивал запахи чая Кенсу и чая Бэкхена, которые значительно различались между собой.

Пак Чанель уже не уверен, что возвращать прошлое — это хороший вариант убежать от своего настоящего и будущего. Но об этом он, конечно же, никому не скажет.

flashback — Что ты намерен делать? — Уебись об стенку, пожалуйста, а. Синоптики сегодня вновь прогадали с погодой, поэтому вместо солнечного дня, когда свита, состоящая из парочки Ву Ифаня и Хуан Цзытао, а по совместительству их почти одинокого друга Пак Чанеля, собиралась на прогулку, небо нежданно-негаданно затянулось серыми тучами, что спешно пролили дождь на землю. Вообще-то, Чанель идти никуда не собирался и всеми силами отпирался от этой глупой затеи, это парень его лучшего друга не оставался равнодушным и придумывал всякое такое. Поэтому, когда практически перед самым выходом троицы в свет, резкий раскат грома ударил в небе, от чего Тао испугался, а Ифань нахмурил свои брови, Чанель мысленно ликовал, радуясь тому, что идти никуда не придется. Дурной смене погоды Крис Ву был совсем не рад, а вот Паку от этих аномалий было ни жарко, ни холодно, проще говоря — по-барабану. Последние несколько дней он жил под девизом «я рад, что у вас все хорошо, только меня, пожалуйста, не трогайте». Ифаню частенько думалось, что в конец этого замысловатого девиза, который обиженный подросток поставил бы себе в статус социальной сети, нужно было вставить значимое матерное слово, на что друг и не скупился, но Ифань не любил выражаться грубо, тем более при Тао. Чанель с раздражительностью и явной злобой решил абстрагироваться от внешней среды обитания. Не то что бы Ифань был максимально доволен таким поворотом событий и состоянием друга, но по крайней мере он считал, что это лучше, чем вылавливать его зад из очередной гулянки или драки. На грубости Пака внимания никто не обращал — близкие Тао и Ифань понимали суть происходящего лучше, чем кто-то либо, да так хорошо и правильно, что Чанеля тошнило от этого. Друзья входили в положение, да и темперамент делал свое дело, от чего иногда (часто) страдал и сам Пак, но что такого сделать, чтобы измениться — на ум никому не приходило. Вообще-то, как раз буквально пару дней назад Пак прочитал в какой-то заумной статье, что действительно ваш человек полюбит вас таким, какой вы есть, для этого ему не нужно будет наблюдать какие-либо ваши изменения. Во все это Чанель не верил, но на ус все-таки мотал, мало ли, пригодится.

Измениться можно только вдвоем, только вместе этого желая, осознанно, искренне, работая над собой, чтобы прийти к наилучшему результату.

— Что ты намерен делать? — Ифань повторяет свой вопрос, рассматривая фотографии в рамках на рабочем столе Чанеля. Он задумчиво изучает взглядом его школьное фото с выпуска, их совместное фото с каких-то соревнований, вероятно, баскетбольного матча, ибо оба парня в форме, фото Чанеля с маленькой сестричкой на руках и семейную фотографию в рамке побольше остальных. На столе было специально отведенное место для фотографий, где они хорошо смотрелись и вписывались в интерьер, да и вообще комната Чанеля довольно просторная, есть где развернуться. Ифань же смотрел на все с задумчивым взглядом, пытаясь скрыть теплую улыбку, которая так и наровила выдать его — все-таки его друг довольно мил и он больше похож на ребенка в свои двадцать один с хвостиком. — Не знаю, — честно выдыхает Чанель, выдерживая паузу и обреченно переворачиваясь на кровати, утыкаясь лицом в подушку, — не знаю, Ифань, совсем. Ифань глубоко вздыхает и присаживается на кровать, как бы действиями одобряюще показывая, мол, «я здесь, дружище, держись, не раскисай». Он не того склада, чтобы признать в слух, как восхищается иногда выдержкой друга, как и Чанель не того склада, чтобы признать что-то, что идет вразрез с его убеждениями. Пусть это и не хорошо, пусть это и ранит, и очень мешает жить, но справляться с этим они еще пока не научились. Пока заботливый Тао нарезал на кухне фрукты для ребят, в частности для морально хворающего Пака, друзья сидели молча, изредка перебрасываясь фразами. Ифань все пытался вытянуть друга на разговор, более долгий и продуктивный, где смог бы что-нибудь подчерпнуть для себя, чтобы знать, куда надавить и чем конкретно помочь, но Чанель молчал, как партизан. Казалось, что между некогда близкими и откровенными друг с другом лучшими друзьями, повисла какая-то пропасть, но Ифань был уверен в том, что Чанель собственноручно взял лопату и вырыл себе яму, чтобы ступить туда ногой и упасть. После случившегося в ту ночь, когда Чанель по воле случая оказался в нужное время в нужном месте, спас Бэкхена, а потом и вовсе остался у него ночевать, пусть и случайно, у Криса руки чесались залепить другу хорошенькую такую оплеуху — какой же он дурачина! Парень прикладывался рукой к лицу, когда Чанель твердил, что ему все равно. Со стороны это похоже в игру несмышленого котенка, который гоняется за своим хвостом, желая сцапать то, что уже и так принадлежит ему, а когда достает, то кусает собственный хвост и пищит.

Бэкхен и так часть Чанеля, как и он сам часть Бэкхена. Зачем нужно заходить так далеко, доставляя друг другу боль, страдая самим?

Чанель тактично умалчивает о многом. Например о том, что метка, черт бы ее побрал, в тот злополучный поздний вечер доставляла Чанелю крайние ощущения неудобства и боли, да так, что хотелось содрать с себя кожу, лишь бы только избавиться от нее раз и навсегда. Но, видимо, связь соулмейтов давала о себе знать, и он чувствовал тревогу, невольно думая о Бен Бэкхене. Тогда он действительно случайно прошел именно там, сначала, не обратив внимая на парочку. Просто Чанелю показалось слишком странным и подозрительным: человек вроде и молчит, и активно сопротивляется такому вниманию со стороны парня, что явно крепче него. Что-то ёкнуло внутри и он решил ввязаться. Что-то ёкало и тогда, когда Бэкхен заходился жалостливыми и беспомощными рыданиями, от чего принимал еще более разбитый вид, и чем-то Чан даже мог его понять. Ёкало, когда он хватался за его куртку, когда прятал покрасневшие глаза и лицо, когда так заботливо помогал и обрабатывал царапины. На этих мыслях Чанель прикоснулся к брови, на которой был пластырь, закрывая рану рьяного бойца. Ёкало особенно сильно и больно, когда он переносил болезненно легкое тело спящего Бэкхена на кровать с неудобного диванчика, когда прощался взглядом, когда с каким-то тяжелым камнем на душе покидал его квартиру, запуская пальцы в голову и дергая себя за волосы.

Бэкхен, наверное, проснулся тогда и подумал, что все это лишь сон. И лучше бы все это действительно было так, чем его новая боль.

Чанелю неспокойно. Чанелю просто ужасно. Чанель так запутался, что ощущал себя бедной мухой, которая не может выбраться из паутины, сплетенной пауком-злодеем, который вот-вот убьет ее и съест. — Одумайся, ты ведь даже не пробовал, Чан. — Ифань вздыхает и кладет руку на плечо Чанеля, который уже сидит на кровати из-за сжавшегося нервного тела и разглядывает альбомный листок со своим изображением. Еще тогда, при виде этого портрета Чанель на какие-то мгновения забыл, как дышать. В нем смешались чувства удивления и восхищения: казалось, он одновременно испытает момент наивысшего наслаждения, но одновременно с этим это дается ему настолько тяжело, настолько трудно, что парень теряется. Он не привык пасовать перед трудностями, но такие значительные затруднения с ним впервые. И тогда ему казалось, что он, конечно, поступает эгоистично по отношению к соулмейту Бэкхену, но... Чанель ведет пальцами по приятной бумаге, где какое-то неопределенное время назад старательно рисовала рука юноши Бена, создавая удивительно точный и донельзя красивый портрет, наверное, даже привирая в красоте внешности Чанеля. Кажется, впервые за это долгое время, что успело намучить абсолютно всех, Чанель улыбается. Пусть незаметно, пусть еле-еле и с наполненными слезами глазами, но искренне. Он осторожно трогает неаккуратные края листа, которые он сам оборвал впопыхах когда-то, а потом спрятал под подушку, словно клад, как маленький мальчишка. Он отчетливо ощущает на себе энергетику, желая принять ее. И все его мысли в этот вечер полны лишь одного — его соулмейта Бен Бэкхена. Тао возвращается с едой для парней и новым диском с фильмом, застывая у двери, упираясь лопатками в стенку. Их дальнейшая идиллия слишком сильно полна семейности и теплоты: они добиваются того, чего хотели — Чанель чувствует, что кто-то рядом, что кто-то его поддержит, и это, пожалуй, большая ценность. Ливень перестает барабанить по стеклам только в часу шестом вечера. Пользуясь этим, Ифань кутает Цзытао в свой теплый кардиган, потому что парень сегодня утром изначально вышел из дома налегке. Они долго не оставляли Чанеля одного, были рядом, но сейчас время позднее, и человеку бывает свойственно одиночество, чтобы подумать и что-то для себя понять, решить. Ифань прощается с другом последним, желает хороших снов заранее и грозится, что Тао прибьет их обоих, если Чанель будет и дальше так грузиться. Тот лишь безэмоционально хмыкает, в душе оставаясь благодарным, и Ифань знает. — Как ты думаешь, Фань, у них же все будет хорошо? — Тао задается вопросом, который Крис счел бы за риторический, но парень слишком явно волнуется, крепче прижимается к руке Ву и будто бы невзначай тихо добавляет: — Я так хочу, чтобы все было хорошо… Ифань хмурится и в момент прижимает к себе своего соулмейта, заключая в крепкие объятия. Об эмоциональной особенности Тао он всегда волновался: еще не хватало, чтобы Панда много переживала по этому поводу, а ведь может. Ву совсем не хочется, чтобы было так. На языке вертится одно лишь «я тоже хочу, чтобы все было хорошо, малыш», но Ифань лишь выдыхает в макушку младшего, целуя туда же, поддерживая. — Не переживай, я с тобой. Тао прикрывает глаза и жмется сильнее. Они стоят у подъезда и дышат свежим воздухом после дождя, ибо заходить пока совсем не хочется. — Чанеля совсем не узнаю. Ифаню хочется согласно кивнуть и подтвердить, что «да, я тоже не узнаю», но горькость смысла слов обжигает его. Он молчит, но для Тао его ответы всегда правильнее всех, нужнее. — Спасибо, что ты у меня такой есть, — Хуан открывает глаза и поднимает взгляд на любимого, сильнее сцепляя пальцы в замок на его пояснице, — и так замечательно: безо всяких драм, страданий, лишних слез… Я так люблю тебя, Ифань. Ву улыбается, слегка касаясь губами лба Тао, гладя его по волосам. И все-таки он совсем не в силах описать того, что он чувствует рядом с этим парнем, потому что этот тандем для него ценнее, чем вся его жизнь. Он является его жизнью. Ифань мечтает, чтобы его друг был таким же счастливым с нужным человеком рядом. — Такое солнышко не создано для слез. Оно создано для улыбок, — нежно проговаривает Ифань и он уверен, что Бэкхен тоже не создан для слез, — не у всех бывает так, как у нас. У них своя история, и они просто должны ее построить сами. Сами.