you are my soulmate

Солнце расплывалось нежным рассветом по небу, медленно заставляя город пробуждаться. Приятным полотном расстелилось утреннее небо над улицами, где давным давно потухли ночные фонари, ведь солнечный свет, такой трепетный и нежный, словно первый поцелуй, как раз-таки оцеловывал мир. Расцветающий день с легким ветерком (ведь ещё чуть-чуть и скоро жаркое долгое лето, на которое у многих уже наверняка есть планы) приносил радость и вселял в душу ощущение спокойствия и некоторой стабильности. Сначала свет был бледным, затем слегка розоватым, вперемешку с серостью, с каждым часом все насыщался и в итоге солнце стояло высоко в небе, заставляя особо сонливых сонь щурится — все это наблюдал и чувствовал Чондэ. Минсок тихо посапывает рядом, заснув в большой белой рубашке Чондэ, высунув во сне одну ногу из-под приятного одеяла мятного оттенка. От нечего делать, Чондэ, что все это время любовался своим спящим мальчиком и его прекрасным телом, стал разглядывать едва заметные узоры на постельном белье, отдалённо напоминавшие росписи из Южной Азии. Он осторожно коснулся пальцами лба спящего, поправляя мешающую чёлку на глазах. На часах практически девять и пусть сегодня выходной, Минсок просил обязательно его разбудить пораньше, не объясняя на то особых причин. Чондэ эту просьбу не выполняет, потому что хочет, чтобы Минсок начал нормально отдыхать. Лицо парня такое умиротворенное, словно спит милый ребёнок, видя розовые и невинные сны, которые несут в себе только хорошее. Чондэ любуется на эту художественную картину, ведёт ладонью по обнаженному гладкому бедру и притягивает к себе, на что слышит тихое шуршание и противительное бормотание слабым голосом. — Мм, Чондэ, отстань, — хнычет негромко Минсок, но соулмейт видит, как легкая улыбка играет на губах сонного и немного растрепанного Минсока, — я хочу ещё поспать… — Уже и забыл, что сам просил разбудить, — хмыкает Чондэ, укладывая руку на талию Мина, легонько щипая за бок. Минсок сначала отворачивается, затихает, кажется, подобрав удобную позу, но потом вздыхает и явно пробуждается. До Чондэ доносится тихий вздох с «чёрт, точно» и Минсок вновь ерзает, на этот раз укладываясь на спину. — Доброе утро, — щурит глаза Чондэ, целуя соулмейта в нос и в губы. Он упирается локтем в подушку, подпирая рукой щеку, а другая ладонь ловко ныряет под тёплое одеяло, довольно устраиваясь там, где таится метка. — Доброе, — в ответ улыбается Минсок, слегка жмурясь от приятного пробуждения. Он потягивается, немного прогибаясь в спине, а затем аккуратно притягивает к своему лицу голову Кима, чтобы поцеловать самостоятельно. Минсок рядом с Чондэ чувствует себя защищенным, счастливым, Чондэ можно доверять; а Чондэ рядом с Минсоком чувствует себя дома, и он уверен, что природа не ошибается. Старший ещё некоторое время нежится в постели, лучах солнца и желанных объятиях, пока Чондэ застревает в своих последних мыслях. Чудесное утро совсем не хочется портить, но слова просятся наружу уже сами собой, устав сидеть и ждать, хотя Чондэ старается говорить тоном совершенно обычным, как о чем-то самом собой разумеющемся. — Минсок-и, ты подумал над моим предложением? Чувство какой-то неполноценности плотно поселилось в Чондэ, атакуя с каждый днём всё сильнее. Мысль о том, чтобы съехаться вместе — не покидала парня. В голове Чондэ истина была довольно проста: есть метка, есть любовь, есть даже кольцо — осталось только съехаться, чтобы обустраивать себе свой домашний очаг, уют и вообще семейное гнёздышко. Но в голове Минсока всё было не так просто: он и сам понимал, что пора, давно пора, но помимо создания семьи с Чондэ на его плечах была неоспоримая ответственность в виде младшего брата, о чём были бесконечные споры даже с ним собственной персоной. Чондэ с Луханом в один голос твердили Мину, что последний уже довольно-таки взрослый и разумный мальчик, ему бы самому пора со своей парой в домик заселяться. Но Минсок, в котором после потери родителей зародился материнский инстинкт, порой слишком нервничал, боялся и переживал отпускать Лухана в магазин куда-нибудь далеко, что говорить о том, чтобы оставлять его жить одного? Минсок разрывался: ему хочется, чтобы с Чондэ у них все было правильно и замечательно, но и брата оставлять слишком боязно, в конце концов, они ведь даже работают вместе. — Чондэ, ты опять… — Минсок напрягся и глубоко вздохнул, набирая в лёгкие побольше воздуха, тяжело выдыхая, — мы ведь уже обсуждали. Ты же знаешь, я не против и очень хочу жить вместе, но Лухан… — Но Лухан уже взрослый, — скептически замечает Чондэ, внимательно следя за движениями парня, за сменой его настроения. Минсок на минуту задумывается, согласно кивая. Он садится на кровати и Чондэ может наблюдать лишь его аккуратную спину, облаченную в большую рубашку. — За ним нужен постоянный надсмотр. Я боюсь оставлять его одного, он ведь такой ребёнок. — Что-то тогда в клубе ты об этом не думал, Минни, — усмехается Чондэ, облизывая губы. — Эй! Ну ты мне всю жизнь будешь об этом напоминать? — в момент разворачивается Минсок. Он обиженно дует свои прелестные губы, которые нестерпимо хочется целовать, и упирается коленками в постель. — Нет, извини, — продолжает Чондэ и пытается утянуть Минсока на себя, но тот активно сопротивляется, так что приходится постараться. — Просто вот тебе живой пример. Эй, иди ко мне? Минсок зажимается в плечах и чувствует, что очень смущен, а взгляд Чондэ становится беспокойным. Мин растерянно крутит кольцо на своём пальчике, кусая губы и не поднимая глаз, выдыхает тихое «прости, ты, конечно, прав», но Чондэ от этого более чем просто не по себе. — Разве тебе плохо с Луханом? — прорезается немного дрожащий голос, такой, какой у Минсока всегда, когда чувствует себя виноватым во всех грехах мира, — просто после смерти родителей я… Минсок вздрагивает, готовый вот-вот заплакать и поднимает руки, чтобы спрятать в ладонях лицо, но Чондэ быстрее. Он подрывается с места и крепко обнимает парня, прижимая его тельце к себе, нежно поглаживает по мягким волосам, не позволяя раскиснуть. Его соулмейт слишком чувствительный и этому маленькому чуду ничего не стоит постоянно считать себя виноватым, особенно тогда, когда на деле косяк допустил Чондэ. Он не мог терпеть слёз, а особенно слёз своего Минни. Он знал тему тяжёлого прошлого о том, как утрата близких людей оставила в душе старшего из братьев глубокий шрам, и они оба предпочитали не затрагивать эту тему, чтобы не думать о всяком плохом. Чондэ извиняется и шепчет успокаивающие слова на ушко соулмейту. Минсок хватается за лопатки Кима, утыкаясь носом в его крепкое плечо. Успокаивает. Придаёт сил. — Мне совсем не плохо с Луханом, — улыбается парень, смотря на симпатичное личико Минсока, нежно гладя большими пальцами рук по щекам, — он — часть моей семьи, и я его тоже очень люблю. Я просто хотел сделать как лучше, прости меня, ладно? Минсок сдерживается, чтобы не заплакать теперь уже от добрых слов Чондэ, и старательно вертит головой, чешит глаза и улыбается уголком губ, в который тут же получает лёгкий поцелуй. — Это ты извини меня, милый, — Минсок жмется к груди и обнимает за тёплую шею руками, — я обещаю, что скоро решу этот вопрос. Чондэ мысленно усмехается и не может не умиляться: в своей голове он давно поставил штамп и расписался о том, что все проблемы и вопросы в своей чете Ким будет улаживать он, а не Минсок, которого нужно кутать в милые коконы из одеяла, радовать кексиками и уж тем более нельзя заставлять его нервничать.

***

Несмотря на разговоры в спальне, настроение ни у кого не испортилось, ведь все окончилось вполне благополучно. Чондэ, одурманенный сладким запахом блинов, которые готовил у плиты Минсок, почесывал грудь, пытаясь найти свои наручные часы, которые закинул вчера куда-то мимо туалетной полочки. — Хватит ходить тут полуголым, это и мой дом тоже! — на кухне появился Лухан, вполне такой бодренький, но ещё в пижаме с причудливыми оленями и беспорядком на голове. С этими словами он звонко хлопнул пятерней по хребту Чондэ, тут же прячась за брата. — Ты почему в пижаме? — спросил Минсок, даже не отрывая взгляда от готовки. — Доброе утро, Минни, — Лухан чмокнул старшего брата в затылок, показывая язык шипящему Чондэ, и плюхнулся на своё привычное место за столом, — а у меня сегодня выходной. — Ты не видел мои часы? — Чондэ упер руки в боки, продолжая оглядываться вокруг: на пол, на холодильник, и даже в хлебницу заглянул. — Ты об этих? — как ни в чём небывало, Лухан показал в своей руке чёрные часы, которые потерял Ким. Тот вздохнул, в требовательном жесте «давай сюда» вытянул одну руку. Хмыкнув, Лухан катнул по столу часы со словами «ой, да пожалуйста», доставая из холодильника тетрапак сока. — Так это ты их спёр? — Чондэ повернул голову в сторону Лу, застегивая часы на своём запястье и сверяясь со временем. — Я нашёл их в унитазе, — бросил Лухан, преспокойно хлопая пышными ресницами и пододвигая к себе большой стакан. Минсок у плиты негромко прыснул со смеху: эти два его любимых дурака не переставали троллить друг друга с самой их первой встречи. Чондэ нахмурил брови, хитро щурясь: его не проведешь так просто. — В лоб получишь. — Давай, дотянись. — Всё, мальчики, кушать, — прервал их интереснейшую дискуссию Минсок, как лучшая в мире хозяйка расставляя тарелки с ароматными и тёплыми блинами, — Лухан, не пей холодный сок. За завтраком, уже таким привычным для этих троих, было как всегда спокойно, весело и непринужденно. Минсок смеялся над бесконечными шутками и перепираниями Чондэ с ЛуЛу, а Чондэ, наконец, стала известна причина сегодняшнего неотдыха Минсока: на сегодня была назначена важная операция и без такого замечательного хирурга никак не обойтись. Этому Ким Чондэ всегда поражался. Если кто-то шёл в медицинский от нечего делать или по велению родителей (он невольно вспомнил, как его тоже хотели туда запихнуть и поежился), то доброе и чистое сердце Минсока было отдано безграничной любви и преданности своему непростому делу, всегда открыто для своих пациентов. На операции к блестящему хирургу Киму записывались задолго наперёд, Минсок же отличался особой ответственностью за жизни людей и своё врачебное дело, к которому у него явно был дар. Только Чондэ переживал: как бы сногсшибательно (а в каких-то пошлых фантазиях и чертовски сексуально) не выглядел Минсок в белом медицинском одеянии, что делало его ещё нежнее и краше, работа все-таки была трудная и довольно нервная, а ведь он так не желал, чтобы его соулмейт волновался. Желание помогать людям у Минсока было не отнять с юных лет, а вот Лухану очень нравились дети: да что там, Чондэ он сам напоминал вечного ребёнка, с таким детским лицом (наверное, это у них семейное) и характером. Вместе два брата стали докторами, только Лухан по большей мере был занят работой со сложными детьми в коррекционном отделении их клиники и специальных классах коррекции. В его нелёгкие обязанности входило: обучение детей с отклонениями, детей-инвалидов, психологическая помощь и организация их досуга. Наверное, именно про такого человека Чондэ бы сказал «вторая мама», прямо как учительница в школе, потому что Лухана он, не смотря ни на что, считал просто киберчеловеком: он знал язык жестов, в вузе для чего-то ещё и изучал азбуку морзе, был прекрасным психологом, отлично ладил со всеми детьми, умел справляться с любыми задачами от покормить ребенка кашей до водить с детьми-колясочниками хоровод вокруг елки. Иногда Чондэ казалось, что Лухан без особых проблем может заставить слепого ребёнка видеть мир, и за него он странно и особенно гордился. Наверное, дело было в том, что он привязался и по праву считал его младшим братиком, так что в чем-то он мог понять Минсока. Но Лухан был всегда занят своими детьми, и закрыт для личной жизни, на что Минсок всего пару раз в тайне говорил Чондэ, что тот ещё не встретил своего истинного человека, а Чондэ очень хотелось, чтобы соулмейт был достойным, чтобы такому солнышку ЛуЛу с ним повезло, чтобы он никогда не узнал несчастья. Когда речь за столом вновь зашла о работе медиков, Чондэ мысленно фыркнул: интересно, когда он успел по уши вляпаться так, что его, бизнес-предпринимателя, со всех сторон окружили врачи. Перестав питать ложные надежды на единственного сына, родители были крайне счастливы, что его дорогой соулмейт Минсок, который им так сильно понравился, оказался одаренным специалистом в медицине, и со всеми конечностями выхватили его в свою частную знаменитую клинику. Минсок и рад: рабочее место просто потрясающее, и брат под боком, и любимый, а Чондэ знал и был доволен, что когда-нибудь клиника перейдет во владение всеми любимого и обожаемого Минсока. — Лухан, приберись дома, пожалуйста, — просил Минсок, собираясь на работу, — пока-пока. — Пока-пока, любимый Минни! Пока-пока, крокодилище! — махал ручкой Лухан, выглядывая из-за дверного косяка своей комнаты, зная, что Минсок не пустит Чондэ обутого дальше коридора. — Я тебе нос оторву, засранец! Минсок не дал Чондэ продолжить, смеясь и выталкивая его за дверь. Сидя в машине, Чондэ вспомнил, что ещё вчера хотел написать своему донсэну Сехуну, ведь им, наверняка, было что сказать друг другу.