you are my soulmate

С того утра прошло где-то около недели (просто Бен Бэкхен совсем стал теряться во времени). Тогда он проснулся от легкого сквозняка, поняв, что не закрыл окна ночью, когда заглядывался на ночное небо, чтобы хоть немного утолить свою печаль. Когда Бэкхен почувствовал легкие прохладные касания ветерка по своим щиколоткам, что во сне оказались вне зоны распространения теплого одеяла, он отчетливо помнил, что небо вчера было такое же грустное, как и он сам. Полупрозрачная шторка беловатого цвета немного приподнималась под дуновением ветра из окна, возвращая расфокусированного юношу в реальность, суровую и холодную. То, что он проснулся один и в своей кровати было как минимум странно, ведь Бен был уверен, что буквально несколько часов назад он засыпал на неудобном диване, а в его постели царствовал сон Чанеля. Уверенность в том, что это ему точно не приснилось вернула все та же штора, которая развивалась уже сильнее, словно парус, будто бы донося до обоняния парня запах постороннего человека, который слегка, но явно ощущался в доме. Бэкхен, шлепая ногами в любимых махровых носках по полу, поежился и закрыл окно. По возвращении назад в постель, он завернулся в одеяло посильнее и принюхался, пытаясь уловить нотки присутствия здесь Чанеля. Прикрыв глаза, он смутился, осознав то, что Чанель ушел еще ранним утром, перед этим перенося Бэкхена на руках в кровать.

Как же сильно желало юное и любящее сердце, чтобы стены пропитались этим запахом, легким и едва ощутимым, но запахом Чанеля. Чтобы утонуть в нем полностью, чтобы насладиться им.

Пак Чанель ушел и в этот раз, оставив после себя на сердце Бен Бэкхена тяжелый след и неподъемный камень в виде грусти, тоски и тревоги, что являлось непосильной ношей. Жить в неведомости — как он? что он? Жить в отчаянии, тихой болью внутри себя, истекая кровью от своей любви. Любви, вероятно, мало кому нужной, но все же такой пылкой, настоящей и искренней — у Бэкхена это впервые, и он более чем уверен, что навсегда.

Страшно жить в неизвестности, но еще страшнее жить и знать, что ты обречен на пожизненные страдания.

Бэкхен приноровился: он правда желал учиться этой особенности, с которой люди могут забывать о своих прошлых отношениях (которых у парня так и не было вовсе), забивать на проблемы, отвлекаться на что-то другое, пробовать найти смысл жизни в хобби, работе, учебе, чем-то еще, лишь бы н е д у м а т ь. Но иногда все действительно не так просто, как кажется на первый взгляд, а иногда и наоборот, не так страшен черт, как его малюют.

А у Бэкхена личное сумасшествие и дьявольские чувства, в которых он сгорает до тла. И если бы за верность и преданность давали награды, он был бы награжден орденом за вечную любовь. Посмертно.

Так он жил, постепенно отвыкая мечтать по вечерам, теряя в этом прежний смысл, привыкая ни на что не надеяться и быть проигравшим. Улыбку натягивать было поначалу нелегко, но постепенно отвечать Сехуну «все нормально, все хорошо, не волнуйся» вошло в привычку. Как бы Бэкхен не пробовал убедить себя в действенности этого метода путем самоубеждения, на Сехуне это работало плохо, и тогда он оборачивал все на 180 градусов: заставлял Бэкхена улыбаться по-настоящему. — У тебя улыбка красивая, — заметил он как-то, совершенно не смотря на лицо растерянного от комплимента Бэкхена, а устремляя взгляд в безоблачное небо над ними, — искренние улыбки — самое чудесное, что есть на свете. И Бэкхена эти слова отбросили назад: туда, откуда он начинал. Он не мог точно понять, хорошо это или плохо, нужно ли стараться ему измениться вновь, чтобы не ощущать тоски и печали, боли, но остановился на правильном решении — все-таки лучше всего оставаться самим собой. Сехуну сложно давалось сходиться с людьми, но с Бэкхеном было все иначе: они будто бы были соулмейтами, которые могли понять друг друга и не делать больно, как в самых добрых сказках. Дело общения накладывалось само собой и О старался по максимуму своих сил донести до друга, что он очень симпатичный, приятный, необычайно умен и талантлив, а так же отличается своей искренностью — таких людей сейчас мало. Бэкхен не знал, какой он на самом деле, кроме того, что он «не такой, как они все», но Сехуну очень хотелось верить. Важным фактом в жизни Бэкхена стал случай с Исином. Не только потому, что его тогда спас именно Пак Чанель, а еще потому, что это своеобразное предательство со стороны знакомого Чжана нанесло весомый урон секции в сердце Бена, которая отвечала за доверие и расположение. Доверять людям — чудесное умение, но Бэкхеном стало расцениваться, как восьмой смертный грех, а то и страшнее. С того дня он сменил место, где играл на скрипке. Точнее, после утери прибыльного и удачного места он все чаще стал кочевать, стараясь теперь не задерживаться допоздна и более контролировать себя и свои эмоции во время игры. Он не мог зарекаться, что это не добавляло музыки сухости и бесчувственности, денег было чуть меньше, чем он обычно выручал, но все хорошие точки давно заняты другими музыкантами, а проблем «на чужой земле» Бэкхену совсем не нужно было. Он мальчик тихий, спокойный, неговорливый (точнее вообще нет); постоять за себя — особо не пригождалось, а Сехуна, как показывает опыт, всегда рядом быть не может, о Паке уж и говорить нечего. Все так же скромно коротая свои вечера, Бэкхен 24/7 думал о своем соулмейте, создавая новые работы, будь то ноты на стане, что позже превращались в весьма незаурядные мелодии, или очередной рисунок с изображением Чанеля, коих в папке для черчения скопилось немерено. О своем удачном портрете Пака юноша помнил всегда и, если честно, признавался самому себе за кружкой чая, что очень по нему скучал. По портрету или самому парню? Да черт с этим, по тому, и по другому. Первый все же, наверное, давно валяется в какой-нибудь грязной и ужасной мусорке, где Бэкхену с его глупой любовью самое место, а второй наверняка развлекается где-нибудь, занят делами и планами на свою жизнь. Ближайшую, счастливую и полную многообразных возможностей жизнь с человеком, который не будет обузой, а будет дарить только тепло, только удовольствие, только все самое лучшее. Так Бэкхен считает, пока одним похожим на все вечером судьба не подкидывает ему очередной роковой случай. Насколько именно роковой и в какую сторону, Бэкхен не знал, но почему-то всякий раз, когда Бен сжимает волю в кулаке и делает шаги вперед, чтобы начать жить по-настоящему, а не просто проживать время без своего соулмейта Пака — он объявляется, оттягивая его назад, ко дну. Бэкхен бы уже и не против захлебнуться окончательно, но в тот вечер он, наверное, впервые оказывается не прав. Новость о том, что Пак Чанеля госпитализировали, повергла Бен Бэкхена в шок. Руки парня мелко затряслись, душа, кажется, спустилась в самые пятки, не желая возвращаться. На секунду закрались сомнения (ну сколько можно его так мучить?), но когда голос Ифаня, друга Чанеля, на том конце провода странно и небезразлично дрогнул, оповестив Бэкхена о случившемся, юноша почувствовал, что его сердце сжалось от страха и предательские слезы подступили к глазам вместе с комком, что застрял в горле. Жути на мнительного и чувствительно Бэкхена нагонял посторонний шум, что доносился до его слуха из динамиков мобильного телефона. Голос Ифаня сопровождался неким звуковым эхо, как иногда бывает именно в больницах. Бэкхен слишком мало знал этого человека, но по виду Ифань внушал некоторое доверие своим серьезным отношениям ко многим вещам, поэтому Бэкхен поверил ему, надеясь, что ему не врут. Если он окажется обманутым — он не простит этого унижения самому себе. Вместе с тем, Бэкхен молил небеса, чтобы все это оказалось на самом деле самой лживой, самой страшной и ужасной неправдой — лишь бы с Чанелем было все хорошо, лишь бы ничего не угрожало ему, лишь бы только он был жив. Хлопая свои карманы на легком пальтишке, юноша садится в машину и показывает водителю нужный адрес, который Ифань прислал sms-кой. Позднее такси везет заплаканного Бэка по сырым от недавнего дождя улицам, чтобы как можно скорее попасть в нужную больницу. У входа в высокое здание, которое состоит будто бы из одного стекла и белого цвета (это видно даже при ночном освещении), не смущаясь ничего из-за позднего времени, курят пара санитаров в костюмах. Ежась от прохлады и не обращая на них внимания, Бэкхен бежит по ступенькам вверх, прикрывая лицо с красными глазами, с еще невысохшими дорожками от слез на щеках, едва ли не оступаясь в пути. Он оказывается в огромном светлом медицинском центре, где теряется среди спектра красок стендов и кучи людей, несмотря на время. Бэкхена пару раз кто-то толкает, и он чувствует себя жалким и растерянным. Впереди, по-видимому, что-то вроде регистратуры, где сидят две молодые девушки за высоким стеклом. Он ставит себе цель поскорее добраться до туда и как-то узнать, что делать дальше, а потом и Ифаня оповестить, что он на месте, но его вдруг едва ли не сбивают с ног, затем крепко хватают за плечи, чтобы двоим телам удержаться на месте. И Бэкхен видит напротив удивленную пару знакомых глаз. — Бэкхен? — Лухан смотрит во все глаза, недоумевая от такой внезапной встречи: уж его он никак не ожидал здесь увидеть. Бен теряется на миг еще сильнее, и все путается у него в голове: ему и страшно, и плохо, и больно. Воспоминание о том, что Лухан понимает его и можно говорить жестами, настигает разум Бэкхена не сразу, с большой задержкой. До Лухана тоже доходит довольно медленно, но всяко резвее, чем до Бэкхена, который выглядит словно маленький и испуганный кролик перед удавом, и вот его уже тащат за руку в неизвестном направлении практически через всю больницу. Бэкхен успел замерзнуть на улице, да и кровь от страха и волнения застыла в жилах, и руки его ледяные, хотя внутри у него все горит донельзя и больше всего ему просто хочется уткнуться носом в грудь Чанеля, вцепиться пальцами в его куртку, как тогда, и долго-долго плакать, не отпуская. Его полуразвязанный шарф, что он небрежно обмотал наспех вокруг шеи, концами болтается сзади, пока они с Луханом постепенно достигают цели. В длинном и по-странному полутемном, широком коридоре на третьем этаже больници до Бэкхена доходит, что они в операционном отделении, откуда рукой подать до реанимации. С неистовой силой, какая только была в нем в этот момент, он сжал своими пальцами руку Лухана, пытаясь найти в нем поддержку. Немного погодя, будто бы раздумывая, Лухан сжал руку Бэкхена в ответ. У больших белых дверей, где света было намного больше, на одном из белых железных стульчиков сидел незнакомый блондин, кутаясь в медицинский халат. Рядом, напряженно упершись спиной и затылком в стену, в таком же белоснежном сверху одеянии стоял сам Ифань, который сразу отреагировал на появление новых лиц. Бэкхен, в чьих глазах застыла страшная операционная, явно нарушая напряженную обстановку, вырвался от Лухана и побежал вперед. — Бэкхен! — Ифань перегородил ему дорогу, тут же хватая за плечи, как несколько минут назад это делал Лухан, чтобы вразумить юношу. Перед глазами у Бена поплыло, из-за новых слез все превратилось в дрожащие очертания, и чтобы как-то сдержать себя, Бэкхен опустил голову и замотал ей, беззвучно всхлипывая, закрыв глаза руками. Он чувствовал чужую ладонь на своей спине, большую, сильную и теплую, но все это совсем не то, это не поможет. — Что произошло? — осмелился через какое-то время Бэкхен, обращаясь ко всем. Как хорошо, что здесь был Лухан, который очень помогал, ведь дрожащими руками и глазами, что застлали слезы, сложно что-либо набрать на телефоне или написать на листе бумаги. Повисла многозначительная пауза. У Бэкхена заметно дрожали губы и подкашивались ноги, а еще больше его сердце обливалось кровью, желая лишь одним глазком взглянуть на Чанеля. Лишь одним глазком. — Сам толком не знаю, но, вероятно, нарвался на каких-то малолеток, что улепили ему пару ножевых. Не имею представления, что и как произошло, но он же у нас человек-принцип. — Ифань тяжело выдохнул и отстранился, находя силы для горькой усмешки над характером своего лучшего друга. Бэкхену же было не до чего-то такого, совсем. Видя его полуобморочное состояние, Ифань вдруг вернул свою руку на плечо Бена и скользнул вниз, сжимая за запястье. Бэкхену стоило огромных усилий заглянуть ему в глаза и увидеть то, с чем он познакомился тогда впервые.

Как символично, именно Пак Чанель своеобразно знакомит его со всем новым и неизвестным прежде. Бэкхен чувствует себя первооткрывателем или археологом-исследователем, которого прокляли.

— Все будет хорошо, — в пол голоса бархатисто говорит Ву, будто бы убеждает сам себя, но он действительно таит искреннюю веру в эти слова и готов делиться ей с нуждающимся сейчас Бэком. — Правда. Бэкхен сжимает губы и слабо кивает, прерывисто дыша. Всхлипы очень мешают, но как остановиться, когда с дорогим тебе человеком случилась беда? До этого лишь молчаливо наблюдавший парень, что сидел все это время позади широкой спины Фаня, тихо встал и подошел к ним. Подойдя к немного удивленному и смущенному Бэкхену, что был в большом смятении, и чья тревога отражалась в его глазах, он взял лицо юноши в свои нежные руки и заглянул в глаза. — Привет, Бэкхен, меня зовут Тао, — Бэкхен встретился с кошачьими глазами, считая их неимоверно привлекательным, догадываясь, кем чудный Тао приходится Ву Ифаню. — Держись, все будет хорошо. Тао вторил словам Ифаня, и Бэкхену хотелось, чтобы это поскорее стало правдой. Пока Тао, который Бэкхену уже в короткий срок взаимно очень нравится, усаживает его рядом собой на сиденья и держит за руку, Ифань отворачивается от них, нервозно закусывает щеку изнутри и решает какие-то дела в своем телефоне (в свои дела он мало кого посвящает, предпочитая разбираться с проблемами быстро и самостоятельно). Лухан, видимо чувствуя себя лишним, ненадолго отходит и возвращается с пластмассовым стаканчиком воды из кулера, который любезно протягивает Бэкхену. — Выпей, чтобы немного успокоиться, Бэкхен, — жестом просит Лухан, отдавая стакан в руки Бэкхена и не сразу отпуская, удостоверяясь, что он в состоянии держать крепко, не уронит, выпьет.

Бэкхен чувствует заботу о себе и трепетное отношение со стороны каждого. Ему это ново, необычно, но так приятно. А еще до слез хочется так же трепетно подарить заботу Чанелю, ведь он нуждается в этом больше, чем Бэкхен.

Бен лишь кивает со скромным «спасибо большое», глубоко вздыхает, восстанавливая дыхание и постепенно пьет воду небольшими глотками. Тао расслабляюще и нежно гладит по плечу, переходя на спину. — Чанель у нас крепкий, — мягко улыбался новый знакомый, поддерживая Бэка, — даже очень. — Ага. В средней школе ему пробило головушку качелей, может, поэтому он такой дурак, — подает голос Ифань, подходя обратно к двум парням. Бэкхен сдерживает грустную улыбку, потому что Чанель его дурак, даже если Бэкхен ему совсем не нужен, даже если он его не любит, ведь насильно мил не будешь. Пускай так, пускай. Бэкхен не контролирует хрустальные слезинки, которые скатываются из уголков его уставших глаз, наблюдаяя за тем, с каким взглядом смотрит Тао на Ифаня.

Вот бы у них с Чанелем было так же.

«Вот бы у нас хоть что-нибудь было с Чанелем», — думает Бен, кусая нижнюю губу. Следующий час проходит очень медленно и тяжело. За все время они несколько раз успели сменить места и позы, чтобы хоть как-то размять затекшие тела, иногда Тао с Ифанем говорили, чтобы мозг мог работать стабильно, да и чтобы Бэкхену было не так тяжело. Особенным молодцом держался Ифань, который присоединился к ним и занял третье сиденье. Тао, сидящий теперь по середине, дремал на его плече, не выпуская руки Бэкхена из своей. Последний же в основном молился, чуть качаясь вперед-назад из-за нервов, разглядывал свои бледные руки и больничные стены, загнанный страхом от тяжелого операционного процесса. Бэкхен мало что понимал в медицине и врачей, как и больниц с самого детства боялся. Будучи подростком открыто недолюбливал такие муторные места, откуда возвращаешься ещё более больным, чем был до, а когда стал взрослым, усомнился в их методиках и качестве работы. Для Бэкхена врач — это на всю жизнь. Если врач, то обязательно хороший, нет, отличный, лучший из лучших, обладающий всеми необходимыми качествами и чертами характера для такой профессии. Парень надеялся, что Чанель находится сейчас под опекой именно такого врача.

Лучший из лучших.

Вскоре к ним вновь вернулся Лухан, который несколько раз отлучался по своим собственным делам. Только после того, как напряженные мысли юноши прервались посторонним звуком — это открылась дверь операционной, Бэкхен смог понять, что Лухан здесь делает и вспомнить все. А так же выдохнуть, потому что в следующий миг он понял, что чудо существует. — Ну как? — первым, как ни странно, отреагировал Лухан. Крис напрягся и подорвался с места, тем самым заставляя Тао окончательно пробудиться, а Бэкхена одновременно застыть в негодовании и ощутить, как внутри рождается и теплится огонек самой сильной веры и надежды. Перед всеми четырьмя, откинувшись на стену рядом с белыми дверями, врач устало снимал маску, показывая изможденное долгой работой, но удовлетворенное победой лицо Ким Минсока. Он кивает головой и молча делает знак об успешно завершенной работе, от чего Лухан радостно, не без гордости кидается к брату на шею, Тао обнимает Ифаня и мягко целует его в щеку, а Бэкхен со слезами радости на глазах без сил опускается на сиденье, потому что его Чанель будет жить и этого достаточно для счастья.